Анамнез

I

— Он забыл тебя двадцать минут назад.

Собственное имя тоже. Теперь хмурится, трогает нахмуренную бровь — пальцем. Пялится в экран телефона, читая очередное-постоянное-бесконечное «по работе».

Забытый Илья отвечает сестре:

— Несмешная шутка.

У объекта их обсуждения ссыпается вниз пепел. Ссыпается с балкона, так что ничего. Только объект одергивает руку, обжигая пальцы.

Чувствует.

Илья думает, что ничего бы уже не чувствовал, если бы столько трепали — с утра до вечера.

— Дин, ты бы поговорила с отцом.

Илья умоляет: пусть ее отец перестанет написывать своему работнику в десять вечера.

Дина отвечает так:

— Арис сам соглашается.

Соглашается — и набирает ответ, обхватив телефон обеими руками. Сигарета, зажатая между пальцев, вот-вот норовит прижечь бедолаге-телефону спинку.

Илья выходит на балкон — чтобы отнять возможную виновницу ожога. И затем смотрит, как тянутся уголки чужих губ. Пляшут блики — под медными, словно вылитыми из солнца ресницами.

Арис поднимает взгляд — смешливый и ласковый. Его глаза темные. Темнее, чем чувство, в которое Илья падает, когда смотрит в них.

— Решил за мной поухаживать?

Усмешка. Надтреснутый голос.

Хриплый смех — на выражение лица.

Илью, наверное, легко читать даже без строк, и Арис подкалывает:

— Ты думаешь, что я флиртую?

Илья прячется от вопроса и отворачивается к городу, сложив руки на раме, лишенной стекла.

Пепел сыплется вниз — уже с его пальцев.

Илье бы тоже туда — за пеплом. Опрокинуться.

Он хочет затянуться — и поздно вспоминает, что ни разу в жизни не курил.

Потом Арис выпадает снова — в рабочую переписку. И только Илья выдыхает — Арис вдыхает. Дым. Схватив Илью за руку, притянув эту руку к себе — и затянувшись прямо так, касаясь губами кожи.

«Ты думаешь, что я флиртую?»

Илья бы сказал: «Я вообще не думаю, когда ты — так».

Вместо этого прячет взгляд.

Потом говорит:

— Я никогда не пробовал. Даже одну затяжку.

— Не начинай.

Как жаль, что Арис не хочет учить собственным дурным привычкам. Илья бы перенял.

— Мне нравится запах твоих сигарет. Обычно не нравится. Этот неплохой…

Еще Илье нравится, что потом иначе пахнет в его собственной комнате. Нравится, что воздух горчит — Арисом. Как пахнет его одежда, нравится тоже. Как пахнет он сам.

Илья знает, что, вообще-то, не гей. И что ни один парень ни за что не вызовет в нем такого.

Арис его лучший друг. Это больше, чем просто влюбленность. Это какая-то тоска, нужда, потребность.

Но Арис уже забыл. Очередное сообщение — туда.

И вдруг очередная усмешка — Илье.

Отвлекается? На Илью. Это приятно.

Илья теперь сам тянет ему сигарету. Арис не соглашается. Прищуривается, присматривается к нему. Потом забирает свое — из дрогнувших пальцев.

Илья отворачивается. И говорит:

— Мне кажется, это очевидно.

— Насчет?

Молчит. Потом хочет рискнуть: «Насчет моих чувств». Потом опускает голову.

Арис тушит сигарету о раму. Спускает бычок вниз. Гасит экран. Долго смотрит куда-то — над крышами.

Потом говорит:

— Я тебя спровоцировал.

— Это неплохо… Мне не хватает решимости.

Арис усмехается. Достает очередную сигарету, разглядывает ее — с каким-то воспоминанием.

— Меня отталкивает решимость. Это как со льдом. Иду по тонкому льду — и колется, и приятно. А только резко схватят — боюсь поскользнуться, упасть и провалиться.

Илья улыбается.

— Я вроде хочу, а вроде нет…

— Со мной?

— Да.

Арис усмехается:

— Такая же фигня, Илюх. Попритворяемся друзьями.

Илья даже рад. Попритворяться, если — так. Но, вдруг ощутив какую-то теплую безопасность, тянется — к большему.

— Арис, а… — и замолкает.

Как у него спросить: можно ли немного перейти черту? Все еще притворяться друзьями, но попробовать с ним быть. Понарошку, совсем чуть-чуть.

— Насколько тебя оттолкнет, если я захочу взять тебя за руку?..

— Это по-дружески? — Арис смеется. — Будем как школьники.

И тянет руку — ладонью вверх.

Илья знает, что это шутка, и все равно скользит в ладонь пальцами. Потом долго держит, как будто свыкаясь. Потом хочет проверить — как с ним. Приближается лицом к лицу. И становится колко, зябко, мурашечно, когда нос к носу. Илья не решается смотреть на губы, не знает — куда еще. Прячется, отворачивается, забирает свою руку.

Сохраняет это ощущение — горячей ладони на пальцах.

И они молчат тысячу лет. Илья бы вообще так состарился.

Если бы Арис не сказал:

— Пойдем в дом, лист осиновый.

Илья не хочет в дом. Там сестра.

II

Она устраивает треп, и половину разговора Арис клюет носом — как обычно. Улыбается рассеянно. Шутит — невпопад. Пропускает глотки. Два бокала пустеют, его — остается полным.

Илья идет его провожать. Уже немного пьяный. Цепляет за одежду пальцами. Встает рядом. Опустив вниз голову. И говорит:

— Мне кажется, что я в тебя влюбился.

— Кажется?

Илья улыбается виновато — и поднимает взгляд.

— Почти в этом уверен…

Арис усмехается.

Стоит, спрятав руки в карманы пальто. Молчит. Илье страшно, что он молчит. Но не страшно, что оттолкнет, — даже если так сложится.

И он более-менее спокоен, когда Арис произносит:

— Я никогда не хотел отношений. Ни с кем. Это не стыдно рассказывать?

Илья мотает головой. Это не стыдно. Это так похоже — на него.

— Я согласен притворяться твоим другом. Просто нужно было поделиться… Иногда я думаю тебя поцеловать. Потом боюсь, что это все испортит.

Арис долго смотрит на него — и как-то ласково. Потом касается указательным пальцем подбородка. Тянется ближе.

Потом целует — обхватив губы Ильи своими. И долго отпускает их — не продолжая поцелуй, растягивая это — чувство.

Отстраняется с усмешкой.

— Испортило?

Илья не открывает глаз.

Арис все еще смеется про себя, одним тоном:

— Потом расскажешь.

Дверь хлопает за ним. Илья к ней прижимается, стекает по ней спиной. У него такого ни разу не было, чтобы — расплавиться.

Он пишет Арису поздно вечером: «Я уверен. Это очень плохо?»

«Уверенность тебе вредит?»

«Если это похоже на решимость и теперь ты оттолкнешься».

«Ахах». «Нет, она не в том проявляется».

«Ты с кем-то сравниваешь?»

Арис отбивается: «А ты?»

«Не получается». «В смысле, у меня так не было. Ни с кем».

«Хочешь поговорить об этом?»

Илье неловко: его вежливым вопросом вежливо посылают. Илья спрашивает: «Ты уже лег?»

«И даже не буду пошло шутить. Спокойной».

«Спокойной».

III

«Ты с кем-то сравниваешь?»

Он сравнивает. Прикладывает трафарет памяти. К каждому встречному. К каждому, кто воскресил. На секунду. На минуту. На час. На бессонную ночь. И потом Арис всматривается: сходится, не сходится?

«Ты с кем-то сравниваешь?»

Арис выдыхает терпкий и крепкий дым. Белый, как мим, темноволосый мальчишка ловит его за шею — и вдыхает — с его губ. Вытягивает из Ариса жизнь, вытягивает, как этот дым, как воздух вообще.

Какой-то отравленный воздух.

И вдруг трафарет разбивается вдребезги, и Арис отшатывается — от Миши. Потому что Миша слишком опасный: он не похож.

Арис называет его непохожесть решимостью. Когда Миша, белый, как мим, не помещается в трафарет, Арис бежит. Потому что не помещается. Потому что становится слишком много.

IV

Стилус замирает над планшетом, над оранжевым ярким пятном. У Миши на экране: «Ты меня сравниваешь с кем-то?»

Миша ловит уведомление пальцем и набирает: «С чем-то».

Арис шутит про оперативность: «Ждал?»

«Соврать, чтобы тебе стало приятно?»

Арис усмехается и переводит тему обратно:

«И с чем сравнивал?»

«Со светом. И огнем».

«Слеплю и обжигаю?»

«Светишь и горишь».

«Не знаю, что из этого банальней».

«Когда придумаю оригинальнее — напишу».

Договорились. По рукам.

Арис, наверное, пишет что-то такое. Почти сделка. Почти обязательство. Почти повод связаться. Потом словосочетание «набирает сообщение» растворяется, как не было, и три задумчивые точки перестают перестукиваться между собой.

Миша возвращается к своей оранжевой яркой кляксе.

Через пять минут приходит вдогонку задумчивое и глухое: «Как думаешь, когда затухну и сгорю?»

Миша копирует собственное сообщение.

«Соврать, чтобы тебе стало приятно?»

«Миша… Мне кажется, ты не умеешь врать».

«Мне кажется, ты тоже. Все время удивляюсь, как другие верят».

«Походу, „ослепил“».

«Сейчас я напишу „Моя ты звездочка“. Можешь поржать».

«Уже».

«Тебе осталось спать часа четыре с половиной».

«Все ты знаешь».

«Я же не Сократ».

Арис усмехается.

«Спокойной, маленький философ».

«Спокойной, маленький Кальцифер».

«Миша. Я очень большой и старый».

«Да, уверен, ты себе часто это говорил, когда я слышал твое „Нет“».

Арис замолкает. Миша бы подумал, что задел его, но прекрасно знает, что все буквы отбились усмешкой, прежде чем был покинут диалог.

Миша возвращается к планшету — рисовать огонь. И с десяток маленьких мотыльков, обжигающих об него крылья.

У маленького духа огня в пепелище под ногами лежит пара подобных крыльев. Они белые и округлые, как лепестки розы. Лежат — и даже не тлеют. Их берегут. Огонь всматривается в живых мотыльков вокруг: похожи они на его белый трафарет или нет?

Миша не похож.

Замирает стилус над оранжевым пятном. Потом Миша нажимает на темный крестик.

Не сохранять.

Миша заходит в диалог с Арисом. Там написано: был двадцать минут назад.