Тим — слепой котенок. Слепым котенком его сделал Арис. Запрещает открывать глаза. И строго говорит:

— Слежу.

— Терплю.

Арис усмехается. Подглядывает, как Тим терпит. Тим стоит, закрыв лицо руками, чтобы было убедительно. Арис вставляет ключ в замочную скважину. Щелкает замок. Угловатые белые пальцы расползаются в стороны…

— Тиша.

Смыкаются.

— Садист.

— Терпи.

Арис справляется с замком и открывает дверь. Мягко тянет Тима, пятясь в квартиру.

— Ну можно? — спрашивает Тим.

— Терпи.

Арис следит за Тимом, чуть отходя ему за спину. Дверь щелкает.

Раннее утро на часах, и Тим вовсю страдает:

— Я так совсем состарюсь и умру от любопытства…

— Умирать — твое любимое занятие.

Тим вредничает и отнимает руки от лица. Но Арис его ловит со спины и закрывает ему глаза сам.

Тим сразу подается назад, доверчиво жмется ближе. Арис подталкивает вперед. Топчутся. Оставляют следы. Мокрые снежные.

Коридор позади. Арис отпускает, и Тим прозревает, чтобы увидеть… бетонно-серые стены, не начатые банки с краской, обои в рулонах, мешки со строительным мусором. Коробки. Мебель, спрятанную под пленкой.

Арис спрашивает с наигранным придыханием:

— Прям романтично, да?

В общем, поржал. Над Тимом. И проверяет. Как Тим застыл. Понравилось?

По Тиму не сказать: он тихий и растерянный.

Арис объясняет так:

— Все потому, что кое-кто очень скучал по вечерам. И почему-то без конца скучал в постели. Теперь будет конструктор. Все как намяукал: вместе дышать краской, вместе клеить, вместе твою елку собирать. Сидеть на голом паркете с салатами, жить в палатке. Еще пришлось попросить отгул…

Тим отвечает тихо:

— Арис, тридцать первое.

— Попросить отгул, — настаивает.

— Принес работу в жертву? — спрашивает Тим бесцветно.

Арис распутывает мягкий Тимов шарф и стягивает вниз за один хвостик. Отгибает воротник и прижимается губами к белой шее. Шепчет за ухом:

— Да, целый день с тобой…

Тим плавится и обнимает руки, которые обнимают его.

И сразу весь смягчается:

— Здесь хорошо, останемся вот так, с ремонтом, будет неплохо, включим елку. Очень тебя люблю.

Арис дразнит:

— «Включим елку»… Она в коробке еще.

— Не колись.

— Не колюсь.

И прижимается небритой позолоченной щекой. Тим отклоняется, сопротивляется, шипит:

— Колешься… Потому что нужно дома ночевать. Люди ночуют дома, а не в офисе.

Арис отстраняется. Отходит, бросает ключи на барную стойку, журит Тима:

— Замяукал. Началось.

— «Попросил отгул». Чтоб взять ночевку.

Арис, обернувшись, смотрит. Смотрит долго. И нехорошо. Какой тут Тим. Деловой, недовольный, взъерошенный.

Затягивается пауза. Взгляд Тима запускает вьюгу. И тишину.

Потом Тим отступает. Расстегивая куртку. Это демонстративно. Вдруг его сонный взгляд делается таким… надменным. Сверкают синим обсидианом дьявольские глаза.

Арис ровно говорит:

— Тебе кранты.

Ловит Тима и прижимает к недавно оштукатуренной стене. Тим очень доволен, что ему кранты, и роняет с себя куртку. Спешно и глубоко целует, тянется руками под полы черного пальто, принимается за ремень у Ариса на джинсах.

С пальто приходится справляться Арису, начиная с вынужденно нижних пуговиц. И он бубнит в горячие разомкнутые губы:

— Хоть бы раз начал сверху, Тиша…

В большой однушке прохладно. Тим сначала вынудил Ариса раздеться, а потом стащил у него теплую клетчатую рубашку.

— Это был твой план?

Тим бросает на Ариса хитрый взгляд. Надевает обратно ботинки. Так ходит. Отличный вид. Трусы, рубашка, зимние ботинки.

Арис решает:

— Вот так будем встречать.

— Нет, я хотел заниматься любовью. Под бой курантов.

— И в салатах, — Арис усмехается. — Будем как кролики? Трахаться и есть? Весь год?

Тим довольно тянется и мечтает:

— Хотя бы все каникулы…

Заласканный Тим не мяукает. Таскается по квартире, заглядывает за двери. Долго пропадает в ванной. Потом опять таскается.

Находит среди рулонов обоев рулон ковра. Вскрывает упаковку и обнажает ковровую суть. Чуть не мурча от удовольствия, раскручивает ковер и вдруг посреди ремонта устраивает уют.

Снимает ботинки. Ложится. Валяется. Потом садится поудобнее и тянет к себе коробку с елкой. Вспарывает ей брюхо канцелярским ножом, заглядывает внутрь. Достает бумажно-белые еловые веточки.

Красная рубашка задумчиво оголяет ему плечо.

Вид такой… поднимающий. Настроение тоже. Можно даже новогоднее.

Арис опускается рядом с Тимом и целует острое плечо. Прячет его обратно под рубашку, словно от чужих глаз. На самом деле — от своих. Зарывается носом в стремительно седеющие волосы…

Тим говорит, что «папа стал как лунь» в двадцать пять. Тиму тоже почти двадцать пять. Заиндевели даже ресницы. Тим — сказочный снежный принц. Тим — север.

Он постоянно мяукается, что стареет. В последний раз застыл у зеркала, поправляя челку, теряющую цвет. Долго высматривал, в каком месте он теперь не очень. Потом Ариса поймал с вопросом: «Ты меня такого не разлюбишь?».

Арис убрал эту челку со лба, чтобы глупый лоб поцеловать. И заверил: «Уже ищу тебе замену».

Лицо Тима…

Арис очень веселился, рассматривая его в памяти.

Потом веселье кончилось, когда приехал ужинать — и в пустоту. Абонент, который Тим, пропал без связи и натянул нервы на невидимый кулак. С оттопыренным средним пальцем.

В двенадцать Тим вернулся. Спросил Ариса, засыпающего сразу после передачи «Спокойной ночи, малыши»: «Не спишь?». На вопрос «Где был?» пожал плечами. И сообщил: «Развеивался».

Тим не развеивается. Вообще.

Потом до часу ночи он сидел на кухне. Сначала с ужином, а затем с книжкой.

«Тиша, ну в самом деле, у меня в любовницах — работа. Ты что, смеешься надо мной?»

Тим кивнул. Он всегда смеется последний. Даже если по нему не заметно.

У «любовницы» Тим Ариса периодически крадет. Арис даже бы сказал, что «любовница» на фоне Тима сразу становится женой. Потому что Тим… крадет томными звонками и заманчивыми пошлыми эсэмэсками.

Иногда Тим, правда, заезжает сам. С проверкой. Гостит немного. Игнорирует местных девочек. Они считают: он надменный и холодный. А Тиму с ними просто очень скучно. И он ждет Ариса. Дождавшись, забирает на ужин — решать ребусы с меню.

О работе он по факту спросил только первый раз: «Это что, так проектируют дома?». Потом добавил с сожалением — об Арисе: «Ты такой физик…» И грустно поцеловал, как будто Арис — пропащий.

Арис засмеялся: «Тиша… Что ты меня похоронил?». Тим вздохнул: «Нет, Арис, на тебя осталась вся надежда. Сначала тебя назовут великим, уже потом — седым».

Это, конечно, очень смешно прозвучало: Арис работает в мелком архитектурном бюро.

Да и седеющая челка — так себе трагедия. Особенно если вот так ложится Тиму на бровь плавной волной. Когда Тим совсем побелеет, он будет еще волшебнее.

Арис вынимает из коробки елочные ножки, ставит на ковер. И усмехается:

— Почти фундамент…

— Журавлики потеряются…

Белые бумажные на бумажно-белом.

— Мы можем их покрасить.

Тим вздыхает. Арис не вовремя вспоминает: он не выносит запах красок. Но Тим касается рукой (Арис эту руку ловит и присваивает), извиняется:

— Елка ничего, я оценил…

Арис защищается усмешкой.

— Она как ты.

— Да, я догадался…

Потом Тим молчит, расставляя по кругу самые большие ветки.

Арис предлагает:

— А что насчет масла?.. В смысле красок. Они вроде не пахнут как гуашь и акварель.

Арис смотрит на Тима, который тут сидит. В мыслях о масляных красках. Тихий-невинный, озадаченный — елкой. Со сползающей с плеча рубашкой.

Насмотревшись, с опозданием вспоминает:

— Надо забрать продукты из машины.

— А. Я забыл.

Сидят. Никто не двигается. Пока Тим не касается вслепую — и отодвигая.

Арис усмехается:

— Ты что, гонишь меня на улицу, в мороз?

Тим тут же дарит взгляд — все отрицающий. И примирительно целует. А потом кивает:

— Да. Не пялься.

— Рубашку отдай.

Тим сминает губы, и синие глаза тут же бликуют и искрятся.

— Можешь меня раздеть.

Арис смотрит на Тима. Тяжело.

Раздевает. Тим обнимает за голову ладонями и целует, а затем тянет вниз и на себя.

***

Арис идет к машине. Под пальто — рубашка. У Тима точно на нее был план.

Арис и Тим застревают в магазине среди игрушек и тетрадок. Тим недовольно поглядывает на краски.

Арис упрощает дело:

— Может, цветную бумагу?

Тим садится на корточки — к бумаге. А потом поднимает синие бездонные глаза — несчастные — и сообщает шепотом:

— Арис, у нас нет ножниц…

Новая трагедия? Арис усмехается и ножницы берет.

***

Тим сидит — осознавший. Сколько всего нет. Он обводит взглядом обстановку. Видимо, понимает, что его мечтам жить счастливо, не вылезая из постели все каникулы, вряд ли сбыться.

После магазина Арис с Тимом еще принесли пару сумок из машины. Оказалось, что вещей у них почти что нет. Как будто можно уместить в один шкаф жизнь. Ну… если не перевозить модели самолетов.

— Может, заказать для них доставку?

— Скатаюсь пару раз до бабушки, не переломлюсь. Хватит с них доставок…

— В прошлый раз просто ехали издалека…

Ехали в коробках — и их повредили. Коробки в смысле. Подумаешь — коробки. Но Арис говорит как маленький:

— Я сам.

Тим не спорит. Заходит в кухню, проверяет: не сгорели овощи в кастрюле? А то он их оставил на плите. И со вздохом выдает, словно расстроившись:

— Даже вода не выкипела…

Арис усмехается — на тон:

— Жаль, а так хотелось «Елочка, гори».

Тим делает огонь побольше и бросает острый взгляд — из-под ресниц. Подмороженных.

Арис встает у барной стойки и, вскрыв ножницы, тянет Тиму. Вместо трубки мира.

Потом они долго стоят рядом. Складывают разноцветных журавликов на елку. И Арис улыбается, вспоминая бессонные проектные ночи, когда клеил макеты по учебе — и Тим валялся рядом до утра — с бумажкой на щеке. И пальцы у него были перепачканы в клее.

Вспомнив, подвисает. Пялится на Тима.

Тим перебивает все воспоминания словами:

— Ты еще даже не седой… — вместо «Умерь свою сентиментальность».

— Да откуда ты прошарил?

— У тебя лицо… такое…

— Какое?..

Тим ничего не отвечает и смеется. Арис кидает ему в лоб бумажку. Любуется — какой Тим. Серьезный и почти что оскорбленный.

Тим говорит:

— Все время забываю, что ты младше…

— Ага. Особенно когда подходишь к зеркалу…

Тим перестает улыбаться. Складывает вместо журавлика истребитель. И целится Арису в лоб.

***

Кончаются боеприпасы. Верней — бумага. Все вокруг — в истребителях, потерпевших крушение. Арис — за баррикадами мешков. Тим — за барной стойкой.

Арис спрашивает:

— Мир?

Тим сдается:

— Да, ладно, овощи сварились…

Ремонта нет, зато квартира украшена. Тим замечает на подоконнике бумажные белые домики. За домиками — заснеженные сопки, по которым он скучает. За окном уже темно, и Тим включает гирлянду, проложенную между бумажными слоями. Домики загораются рыжим светом, сопки свет перенимают, отражают. А над сопками — сине-зеленое северное сияние…

Тим — растроганный и тихий.

Арис из кухни зовет:

— Тиш… хочешь поржать?

— М-м?

— Я палец скорлупой порезал.

— Скорлупой?

— Да, от яйца.

Тим опускает голову. И улыбается.

— Дурак.

***

— Ты бабушке звонил? — спрашивает Тим как о своей.

Бабушка стала общая. Дедушка тоже. Все стали общие, все стало общее. Но Арис до сих пор делает вид, что Тим — особенный лучший друг.

— Да нет, просто приедем… Вечером первого. Если захочешь.

— Не странно? Ты первый год без них?..

Арису было странно, когда Тим пару лет ездил к папе — и один. И возвращался числа третьего. Не новый год был, а тоска.

— Не первый. Полезай.

Тим забирается в палатку. Посреди ремонта. Принимает пару мисок с салатом, забирает бутылку с вином.

Арис гасит свет снаружи, залезает в тесноту и свет. Почти домик. Внутри домика.

Он садится и высчитывает до секунды, сколько осталось до нового года. Ставит таймер на часах. С деловым видом говорит:

— Если начнем через час и сорок семь минут, ты кончишь с тридцать первого на первое.

Это шутка, но Тим направляет на Ариса вилку, почти как дуло пистолета:

— Ты пообещал.

— Я не…

Тим ничего не хочет слышать:

— Не отвертишься.

Арис вздыхает.

***

С тридцать первого на первое ноутбук показывает «Шоу Трумана». Арис спит у Тима на плече — после рабочей ночи. Тим успокаивает будильник на его часах, целует его в губы и поздравляет:

— С новым годом.

Потом устраивается поудобнее и выключает свет в палатке.

Арис обещает сонным голосом:

— С меня цветы.

— Нет, Арис, — шепчет Тим. — С тебя утренний минет.

Арис просыпается. В основном, потому что долго пытается придумать шутку: «Старость тебе не светит, Тиша…», «Седина как-то неправильно влияет на тебя» и «Похоже, я постарел раньше, чем ты».

Тим гладит его по голове, «причесывая» рукой. И говорит:

— Я загадал, чтобы ты работал до пяти, со всеми выходными.

Арис прикусывает губу и осторожно (насколько он умеет) заявляет:

— Не хочу тебя расстраивать, но загаданное сбывается только у хороших послушных котов. А ты очень плохо ведешь себя почти круглый год…

Тим лежит какое-то время молчаливо, а потом забирается сверху. Ну, раз уж он и так плохо себя ведет и Арис все равно уже не спит…