Семь вечера. У Стаха выдался на редкость гадкий день: домой вернулся. Он выдыхает дым в темное небо. И думает, что ненавидеть родителей можно больше, чем любить, особенно когда постоянно говорят: «Мы дали тебе всё».

Они дали ему всё. Кроме веревки с мылом.

А он не знает, как вернуться, чтобы не прыгнуть с табуретки. Даже если уже завтра уезжать.

Поэтому Стах сидит напротив гимназии, в которой провел «лучшие годы». Мерзнет. Месяц май, а ощущение, что околодекабрь.

Сначала Стах думал заявиться к бывшему учителю. А теперь считает: нечего соваться с плохим настроением. Даже в надежде, что оно поднимется. Оно, скорее, стабилизируется. Чуть выше плинтуса, с улыбкой вместо щита с мечом. Соколов поставит на место. Стаху хватает таких доброжелателей и без него. Так что уж лучше мерзнуть.

Стах давит бычок — и достает следующую. Следит между делом, как из гимназии выходит мальчишка. Сильно запоздавший к ужину.

У Стаха периодически екает на парней. Таких… определенных. Он просто замечает их, выхватывает из толпы. Редко, но бывает. Даже не знает, в чем причина. Не может перестать смотреть. Ловит в фокус.

Обычно его магнитит темп: медленный шаг, флегматичный жест. Или аура одиночки. Или аура меланхолика. Что-то заставляет беспокойный ум Стаха сделать остановку и залипнуть.

На детали.

На белое лицо. На черные волосы, торчащие из-под шапки.

Или на тонкие пальцы, которые обхватывают худое запястье в кольцо.

Когда мальчишка приближается, Стах спрашивает у него:

— Что с рукой?

Вот так легко спрашивает — и без предисловий. Мальчишка тормозит и поднимает взгляд. Стах серьезен. Пошлют — и ладно. Это приятный адреналин. Будет приятный выстрел. Может быть, в висок.

Мальчишка молчит. Пытается разглядеть в Стахе знакомого — но у него не получается, и ему сложно поверить, что какой-то левый чел даже не со скамейки, а с забора, задал вопрос, как старый друг.

Стах — прост и прям. Когда не усложняет.

Мальчишка освобождает запястье. Прячет руки в карманы. Опускает голову, но поднимает взгляд.

— Ничего…

Стах говорит:

— Я думал, повредил.

— А.

Глубокомысленная «А» как будто проясняет любопытство Стаха, как будто находит ему оправдание — за участие. Но Стах — не участлив. Ему просто нечего терять.

Настолько, что он добавляет:

— Вторая смена в Заполярье — незаконно.

— Это первая…

Занятно. И почему так сильно задержался?

Стах спрашивает про него:

— Отличник или двоечник?

Мальчишка зависает, как будто решает в голове четыре ребуса, один кроссворд и судоку на пяти листах. Возможно, одновременно. Стах вежливо ждет, но начинает терять надежду — раньше, чем терпение, — и уже решает объяснить, к чему вопрос, но только размыкает губы — ему наконец-то отвечают:

— Ну… смотря у кого…

— А у кого остался?

— У физика.

Стах чувствует «родство» и усмехается.

— Еще скажи: у Соколова.

Потому что Стах у Соколова оставался все пять дней в неделю.

Мальчишка «отвечает»:

— Ну…

И Стах не ожидал, что угадает.

— Физмат?

— Химбио.

Но Соколов же ведет у физматовцев… Стаху непонятно, зато очень интересно.

И он спрашивает:

— И за что тебе Соколов?

— За какие-то грехи…

— Много грешил?

Мальчишка отворачивается, криво улыбнувшись. Нос у него какой-то азиатский… аккуратный, ровный, весь — плавные линии.

Он достает руку из кармана и зажимает пару сантиметров между пальцами: «грешил» немного, только каплю. Это неожиданно — и весело.

И раз контакт установлен, Стах спрашивает:

— Будешь?

И тянет-предлагает сигарету, которую до сих пор держал в руках.

Мальчишка теряется.

Стах — нет:

— Не куришь с незнакомцами?

— Не курю…

Может быть, в целом.

Но Стах заканчивает шутку:

— Что ж, я бы предложил познакомиться, будь тебе хотя бы лет шестнадцать, а так простите — только сигарету.

Мальчишка смотрит на него. Как-то изучающе. Оценивает. Стах — с намеком или как? Стах — с вариациями. И отступными путями. Поэтому поднимает руки, как сдается, и пасует:

— Будь ты девчонкой, шутка бы сработала.

— Семнадцать.

Всё еще неожиданно — и весело.

Стах расплывается. И заявляет:

— Врешь.

Мальчишка опускает голову. Переступает с ноги на ногу. Он не улыбается, скорее… это легкая усмешка. Не то смущенная, не то недоуменная.

Он тихо спрашивает:

— Тебе что, паспорт показать?

— А ты на фотке получился?

Мальчишка снова поднимает взгляд на Стаха — как на дурака, несерьезно-вопросительно-нахмуренно. Похоже на вопрос «Что ты несешь?».

Стах умеет выходить сухим из неловких ситуаций:

— Если ты на фотке получился — это не смешно и ни к чему.

Мальчишка затихает. Не уходит. Медлит. А потом садится рядом на забор, как приглашенный. А он — приглашенный. И Стах наблюдает за ним увлеченно, как за диким зверем, который взял и уселся рядом. Покурить.

А зверь еще и говорит, еще и вслух:

— Кто получается на паспорт?

Стах оправляется от шока. И отвечает серьезно:

— Может, фотомодели. Ну или чисто по случайности.

Мальчишка берет у него сигарету, гипнотизирует спокойным, скользящим жестом. Собой, своими руками.

Он говорит:

— Я и на обычных фотках никогда не получаюсь…

Стах достает зажигалку… такую, раритетную… и прикрывает пламя. А мальчишка, повертев сигарету в пальцах, которые не сильно ее толще, спрашивает неуверенно:

— Просто вдыхать?

Что?..

Всё портится. Стах смотрит на него пару секунд. Потом щелкает зажигалкой и срезает пламя, так и не подпалив сигареты.

— Ты не умеешь, что ли? Дай сюда, не балуйся.

И отнимает. Прикуривает сам. Прячет зажигалку в карман. Опускает сигарету — с красным огоньком — в вечер. Выдыхает дым.

Решает:

— Значит, просто составишь компанию.

Мальчишка замолкает. Чуть улыбается, пялится на Стаха с тихим и смеющимся: «Ты что, дурак?»

Стах не дурак. Наверное. Просто — зачем травить того, кто никогда не пробовал? Плохое начало.

Если начало.

Стах уточняет:

— Тебе точно есть семнадцать?

Мальчишка отмалчивается и отводит взгляд. Он — силится не улыбаться. Еще не понимает:

— Ты с какой целью так настойчиво интересуешься?

Стах усмехается:

— Держу слово. Если тебе меньше шестнадцати — не познакомимся.

— А если мне семнадцать?

Стах охотно тянет руку.

И мальчишка прячет нос в воротник. Смущен? Осуждает? Что?

Но вдруг он вонзает в Стаха взгляд… и, помедлив, обхватывает холодными пальцами ладонь. Всё еще — с вопросом. Про себя чуть больше, чем про Стаха.

Стах удерживает в ответ. Сердце у него пропускает удар — из-за одного этого взгляда.

И Стах руинит собственные ощущения чем-то старым и нелепым:

— Стах. Это как Стас. Только через старославянскую букву, через «хер».

Мальчишка теряет лицо. И уточняет:

— Стах?..

— Аристарх. Выбирай, что хуже.

Мальчишка вглядывается в него. И снизу вверх. Как будто примеряет имя. А Стах не может отпустить. Не отпускает. Греет его руку. Даже если неприлично.

— Арис. Можно?..

— А если я скажу «нельзя»? — Стах усмехается. И говорит: — Обычно Арик.

Мальчишка сминает губы в улыбке и вдруг спрашивает глухо, так, что почти не расслышать:

— Хочешь как обычно?

И Стаху колко от его вопроса.

Приходится изящно сменить тему:

— А тебя?

— Тимофей.

Стах усмехается.

— Так ты же в моем клубе анахронических имен. Зачем я распинался, Тим?

И только после этого он отпускает. Но говорит про Тимову руку:

— Почти что отогрел. Не благодари. Иначе мне придется из сочувствия позвать тебя куда-нибудь в тепло.

Молчание. С улыбкой.

Вдруг Тим — благодарит:

— Спасибо.

Всё равно что «Позови меня».

Стах не верит. В приятный выстрел. Не в висок, а в сердце.

— Серьезно? А если я маньяк какой-нибудь? Убийца? Или еще хуже — гей?

— Это хуже?..

— А ты сомневаешься?

Тим прикусывает губы, поднимает взгляд и зажимает пару сантиметров между пальцами. Со стороны похоже на корейское сердечко. Стах уговаривает себя не искать в этом намек. Ему и так проговорились почти прямо…

— Ты хочешь мне сказать, что я удачно вышел покурить? И можно сразу на свидание?

Тим ничего не отвечает, просто спрашивает взглядом. Он всё еще как будто сомневается: его разыгрывают или нет?

И чтобы он не сомневался, Стах снова повторяет:

— Но тебе точно есть семнадцать, да?

Тим закрывается рукой.

И Стах добавляет:

— Тебе уже стыдно? А мы еще даже не на свидании…

Но возражений нет. Насчет свидания.

И Стах решает:

— Ладно. Голоден?

Тим не уверен. И серьезнеет.

Стах ждет, что он ответит… но в ответ — тишина. И Стах добавляет тише:

— Я угощаю.

Тим теряется. И как-то капитально. И всматривается в Стаха — с неверием. Возможно, в том, что тот вменяем.

Стах собирается спросить: «Что, шутка затянулась?»

Но Тим говорит:

— Мне надо занести рюкзак…

Стах убавляет улыбку и кивает. Может, сейчас мальчик сбежит. Подальше от странного парня с забора. Только останется пуля. Где-то внутри. Надолго. Будет ныть.

— Подождать тебя или проводить?

— Можешь… если хочешь… Ну, со мной.

— А у тебя не буйные родители?

— У меня дома никого…

Стах перестает улыбаться совсем. Застывает. Уставившись в упор. Потом замечает нечаянную паузу и пытается отшутиться:

— Прости, мне тут послышалось «Давай ко мне».

Тим опускает взгляд.

— Я думал: хотя бы покормишь сначала…

.

.

.

— А. Не послышалось. Но я за этот… букетно-цветочный.

Тим исправляет:

— Конфетно-букетный.

Стах оправдывается:

— Меня гимназист позвал перепихнуться после пары слов. Я почти потерял дар речи, не придирайся.

Тим поднимается, поднимает рюкзак на плечо и говорит уже в дороге:

— Подумаю.

Жжется.

Стах тушит сигарету — почти что срочно-обморочно. Догоняет, огибает, обгоняет, оборачивается, пятится назад.

— Это с первого взгляда или тебе всё равно с кем?

Тим опускает голову и говорит:

— Ну… ты вроде ничего.

— Если «ничего», то можно? С любым встречным?

Тим тормозит и не понимает:

— Ты читаешь мне нотации?..

— Может сложиться впечатление, что я специально караулил гимназиста, чтобы затащить в постель, но я не ожидал. Теперь пытаюсь всё испортить.

Тим окидывает его оценивающим взглядом и спрашивает:

— Ты что, девственник?..

В сложных шокирующих ситуациях Стах обычно сразу переводит стрелки:

— А ты?

Тим возобновляет движение, словно уходит от вопроса. Но в дороге признается:

— Ну… это проблема?

Охренеть…

Стах пытается собрать слова, так усиленно и долго, словно поспешно перебирает в голове карточки с заготовленными репликами. Но карточки — пусты.

Стах выдает:

— А как же первая любовь?

Тим бросает на него скептичный взгляд. И хмурится насмешливо:

— Хочешь стать моей первой любовью?..

Это подколка, но Стах — всерьез. Потому что он прост и прям, только когда не усложняет. А теперь он не уверен. И он с этим не шутит. Слишком большая ответственность.

— А ты хочешь одну ночь?

— Лучше одну, чем ни одной… Мне действительно семнадцать лет, — Тим намекает, что уже пора. — А тебе?

— Двадцать четыре.

И — девственник. Ну почти. Полтора раза не считаются. Особенно такие, как у него. В основном Стах соскакивает после фразы: «У меня дома никого». Но такое ему заявляют сильно погодя, а не с порога.

Он бы честно на свидание сводил. И не на какое-нибудь дурацкое. К тому же Тим… ну, он…

Стах не додумывает, что — он. Потому что, может, Тим — застрявшая этим вечером пуля. И Стах не в состоянии соскочить вот так, даже если Тим — с порога.

Стах решает:

— Нет, ну сначала покормлю…

Тим мягко тянет уголок губ и говорит:

— Выдержка — неплохое качество?..

— Эта шутка пошлая или мне кажется?..

— Не кажется…

Стах — в обалдевших чувствах. Он же просто спросил, что у мальчика с рукой. Пальцем в небо. В Тима. А он — голубой. Сейчас еще придется во что-то поверить. В высшие силы. Закон подлости. Или галлюцинации. Это ж кранты.

Но Тим ему не мерещится. Он настоящий. Взаправдашний. Заходит в темный подъезд. Заносит рюкзак в квартиру, выходит. Затем под светом фонарика из телефона Стаха запирает дверь. А спускаясь, вдруг цепляет за руку — со смешливой улыбкой. И Стах удерживает худенькие холодные пальцы.

Тим извиняется тоном:

— Горячий…

Нет, Стаху не мерещится… Наверное. Это не точно.

Глаза у Тима — магический опал, дьявольский обсидиан, черные бездны. Стах не уверен, что он человек. Но если вдруг нет — подумаешь…

Примечание автора

Всегда считала, что Стах без Тима бы женился. А он тут заявляет: «Ты знаешь, у меня екает на парней. Таких… определенных». Ну офигеть, че. Так женился бы или нет?!

I

Тим выбирается из подъезда, оглянувшись на Стаха с таким видом, словно что-то у него украл, хотя всего лишь чуть подержал за руку. Тим — шкода. Тим — проказливый маленький кот. Стах придерживает дверь и выходит за ним.

Тим кажется смущенным, хотя недавно совершенно бесстыже выдал: «У меня дома никого…» Тим — кокетка и нимфа. Может, он пошутил?

— Куда ты хочешь?

Тим пожимает плечами и говорит, что:

— Куда позовешь…

Стах прикидывает сразу, нереализуемо и необратимо:

— На край света?

Тим улыбается:

— Нет, настолько далеко я не пойду…

— А жаль. Отправились бы в кругосветку. Ты бы куда поехал первым делом? Если бы мог куда угодно.

Тим даже не думает, он просто знает:

— В Новую Зеландию…

— Ну нет, это мухлеж, — тянет Стах, насмешливо поморщившись. 

— Почему?..

— Потому что исключает кругосветку. Если был в Новой Зеландии — уже ничему не удивишься. Там и фьорды, и пляжи, и вулканы, и гейзеры, и ледники. Даже свои Альпы есть. И солнце не в ту сторону ходит, и вода не в ту сторону крутится.

Тиму смешно. Он добавляет:

— Там птицы…

— Птицы?

— Да, эндемики.

— Любишь птиц?

— Ну…

— Какую больше всех?

— Киви…

— Всё ясно с вами, Котофей. Полетите через полмира ради ночной фотоохоты?

— Можно без… Я бы просто посмотрел… Для себя… в смысле без фотоохоты.

Стах улыбается. И думает: «Хорошая мечта». Может, так и стоило бы жить: просто смотреть. Стах вот просто смотрит. На Тима.

Тот спрашивает:

— А ты?..

Стах усмехается.

— А я люблю тигров. Р-р.

Тиму неловко, и он вдруг смеется. Возмущается:

— Дурак…

Хорошо смеется. Изгибает черные брови на белом лице, превращается в волшебного мима.

— Так куда ты хочешь? — спрашивает снова Стах. — Какие-то особые предпочтения? Любимые места? Цель «побывать»?

— Нет…

— Ну в Новую Зеландию поесть не полетим.

— Жаль…

— А ты уже хотел ночной пикник на пляже с киви?

— Да… это будет мое лучшее свидание…

— В Новой Зеландии?

— Да…

— Ты знаешь, там находятся два самых активных супервулкана. Представь, ты приедешь глазеть на киви, а извержение организует зиму на весь год на всей планете.

— Не худший способ умереть…

— В лаве и дыму?

— На пляже…

— На пляже мечты, — поправляет Стах.

— Да… — соглашается Тим. — А ты как хочешь?

— Умереть?

Тим кивает.

— Твой вариант поинтереснее.

— А твой?

— Мыло с веревкой.

Тим замолкает, а Стах усмехается:

— Не романтично? Ладно, подожди. Сейчас соображу. Авиакатастрофа? Крушение над морем.

— Ты хочешь захлебнуться?..

— То есть твои вулканы — ничего, а мое море — так себе?

Тиму неловко — и снова становится смешно.

— Прости…

Стах меняет тему:

— Может, в «Кружку»? Сто лет там не бывал. Пойдем пешком или поедем?

— А далеко идти?

— Ты ж здесь живешь, не я.

— А ты?..

— А я из Питера приехал.

Тим недоверчиво поднимает взгляд. Но Стах подтверждает ему кивками, потом бровями: да-да, так и есть.

Тим спрашивает тише:

— Надолго?..

— Как повезет. Уже не хочешь отпускать?

Тим прячет глаза, улыбку с носом — за воротник.

— Может, еще прогоню…

— Я тебе предлагаю кругосветку, а ты меня прогнать решил?

— Еще не решил…

— Решишь. Ты всё равно хотел на одну ночь.

Тим не соглашается. И не опровергает тоже.

Стах за ним следит. И спрашивает наугад:

— Ты хоть на свиданиях раньше бывал или в овраг с разбегу?

Тиму неудобно отвечать, и он бубнит в воротник куртки неопределенное:

— Ну…

Не бывал…

И Стах усмехается:

— Дешево берете, Котофей. Как тебя по отчеству?

— А что?

— Буду звать с уважением.

— Зачем?..

— Ты что, скрываешь?

— Боже…

— Александрович? Андреевич? О нет, придумал. Аристархович?

Тиму смешно.

— Алексеевич.

— Я угадал первую букву.

— Она первая в алфавите, это не сложно…

Стах цокает. И чуть толкает Тима за то, что он — вредина. Тим послушно толкается, а потом возвращается и поднимает ласковый взгляд. И Стах не понимает: что Тим просит? Зачем просто постель? Стаху кажется: в Тима легко влюбиться.

И он гадает:

— Не нравятся сложности?

— Ты про физику?..

— Я про жизнь. А ты хочешь про физику? Я могу. Я же бывший лучший ученик Соколова. Он мной гордился. Плакал на выпускном.

Тим не верит. И правильно делает. Про последнее Стах наврал. Или приукрасил, тут как посмотреть.

Тим спрашивает:

— Ты здесь учился?

— В первой, да.

— Почему?

— Да просто так. Скучно стало в Питере.

Тим ничего не понимает — и про Стаха, в целом.

Но тот сдается без боя:

— Ладно, шучу. Я тут родился.

— Где?..

Стах вздыхает:

— Котофей Алексеич, когда вы задаете такие односложные вопросы, очень хочется ответить банально и в рифму.

— Ну где-то тут?..

— Да, где-то тут.

— Далеко от меня?

— Нет, почти на соседней улице.

Тим впечатляется:

— Правда?

Стах ответственно заявляет:

— Нет.

А потом смеется.

И Тим решает, что он:

— Дурак.

II

Над городом стоит темная и серая, промозглая, глухая синева. Фонари роняют мягкий теплый свет на тротуар — заснеженный. Стаху пришлось достать зимнюю куртку. Удлиненную, чтобы наверняка нигде не подморозило. А в Питере бы он сейчас гонял в футболке. Ну может быть, в ветровке под каким-нибудь дождем.

Тим соглашается пойти в кафе пешком, а не поехать. Это хорошо. Стаху не очень без машины тут кататься на автобусе или еще хуже — на маршрутке. Он честно говорит об этом Тиму.

И тут начинает идти снег…

Стах усмехается:

— Кайф. Середина мая.

— В Питере тепло?..

— Ты шутишь? У нас всё зеленое уже.

— Я думал, Питер — северная столица…

— А северная — Мурманск. Мы-то знаем.

— И в Питере еще ночи белые ненастоящие…

Тим очень тихо говорит, его даже почти перебивает скрип снега под ботинками. И Стаху приходится наклоняться к нему, чтобы вслушиваться.

Он соглашается про ночи и находит свои плюсы:

— Зато летом спокойно спишь: не светит в окно солнце.

— Я не против…

— Чтобы светило солнце по ночам?

— Да… Так спокойнее.

— Ты что, боишься темноты?

Стаху хотелось подловить, а Тим показывает на пальцах, что совсем чуть-чуть боится. Как ребенок. И у Стаха не соединятся Тим в единый образ. Но он старательно пытается:

— Ты поэтому зовешь к себе малознакомых?

Тим замолкает, как будто Стах его задел, но вдруг улыбается и говорит:

— Да, может, кто-нибудь из них вкрутит в подъезде лампочку…

— И силами скольких физиков ты решаешь эту задачу?

Тим смущается и смеется.

— Пока одним…

— Физики на дороге не валяются?

— Да…

— И по заборам не сидят?

— Один сидел…

— И ты согласился замутить с ним ради лампочки?

— Ну… Еще он был немного грустный…

Стах всю дорогу шутит, а Тим заявляет: «Грустный».

— Ты решил меня утешить? Или занять?

Тим не уверен, но Стах сразу представляет:

— Сидит однажды грустный физик на заборе…

Тиму почему-то очень весело.

— Что ты смеешься? У него нелегкая судьба. И тут к нему подходит парень, говорит: «Бесхозный, бедненький. Давай я тебя займу. Ты лампочку в подъезде вкрутишь?»

Тима заносит в сторону. В сторону Стаха. И он закрывается рукой, хохочет.

— Ты давай не прижимайся, — говорит Стах нарочито строго, — я твои коварные помыслы раскусил.

Тим, отсмеявшись, изгибает брови почти сочувственно. И уговаривает:

— Это не коварные… Это почти благородные… Ты же сидел бесхозный…

— Ничейный физик.

Тим перестает веселиться и спрашивает Стаха по-серьезному:

— Почему ты ничейный?

Стах не знает, как ему ответить, да еще и сходу: придется же задумываться и в себе копаться. Поэтому он отвечает просто:

— У меня нелегкая судьба, я же сказал.

— Расстался с кем-то?

Не решился даже сойтись. Стаха в Питере ждет треугольник. Один его угол туповат, в смысле — широковат, в смысле над тем углом, как над душой, стоит отец несогласованной, якобы будущей невесты. Стах домой приехал с дилеммой: рассказать матери или нет? Если расскажет, придется делать предложение руки и сердца.

Он усмехается:

— Нет, это точно хуже, чем «расстался». Меня хотят женить.

Тим не понимает и расплывается:

— Ты что, сбежал?..

На забор. Покурить. Из Питера на север. Чтобы продлить зиму. И отстрочить — может, неизбежное. Он говорит:

— Вроде того…

Тим затихает. Отстает. И от того, что он только что смеялся и почти даже прижался, пусть и нечаянно, — плечом к плечу, становится заметно.

Тим мягко улыбается:

— Ну в общем… у тебя есть девушка?..

Чисто теоретически. На практике на самом деле нет. Стах бы назвал это иначе:

— Она настойчиво со мной дружит.

— А ты — гей?

Стах отбивается смешком:

— Ну я же пошутил.

— Арис, ты… ведешь меня на свидание…

Стах пропускает аргумент мимо ушей и повторяет за Тимом:

— Ты что, «читаешь мне нотации?»

Теперь Тим его толкает. И прикусывает губу. И блестит дьявольским обсидианом глаз. И ему, похоже, нравится, что Стах сбежал от будущей невесты — и ведет его на свидание. Тим — чертенок. И Стаху в его компании вдруг даже хочется сознаться во всех своих грехах. Причем «чтоб облегчилась грудь», а не чтобы покаяться.

Может, поэтому он замолкает.

А Тим снова почти прижимается и говорит то ли священное, то ли вконец демоническое:

— Я не осуждаю. И не против… если ты захочешь…

«Переспать»?

У Стаха всё перемыкает от него внутри. Стаху кажется: это Тим… в подъезде лопает лампочки. Убил электросеть.

Стах отбивается на его томное предложение, шутит:

— Перед свадьбой не надышишься.

I

В «Кружке» приглушенный свет, каменная кладка, дерево, массивная мебель. Похоже на старинную таверну. Здесь вечно подают слишком большие порции для одного, но, по воспоминаниям Стаха, вкусно готовят.   

Он спрашивает Тима про столы:   

— Где тебе нравится?   

Тим не знает. Он делает шаг назад, к Стаху, и спрашивает, обернувшись:   

— Надо на двоих?   

— Нет, надо как хочешь. Как удобно.   

Тим, подумав, признается шепотом:   

— Я не хочу сидеть напротив.   

— Напротив чего?   

— Друг друга.   

Стах соглашается:   

— Ладно.   

И, когда Тим выбирает столик, он на всякий случай уточняет:   

— Мне сесть рядом?   

Тим кивает. Но, снимая куртку, особенно когда Стах тянется, чтобы забрать и повесить, Тим теряется, что пришел в форме. Изумрудной гимназисткой. В брюках холодного зеленого оттенка, в мятой белой рубашке, в вязаной жилетке в вытянутый ромб. Стаху прям атмосферой ушедших дней повеяло…   

Тим говорит:   

— Мне, наверное, надо было как-то одеться…   

Стах усмехается.   

— Тим.   

— Что?   

Стах хочет что-нибудь сшутить. Насчет Тимовой утраченной дерзости. Но Тим выглядит неуверенным и спрашивает Стаха искренне.   

Он ничего из себя не строит. Стаху нравится это в людях. Его такое пробивает на ответ. Он улыбается и говорит серьезно:   

— Всё нормально.   

II

У Тима есть меню, и Тим немного в ужасе. Стах про себя уже знает и сидит немного позади вразвалочку на диване, уложив на спинку локоть. Судя по напряженной прямой спине, Тим, похоже, жалеет, что предложил вот так, рядом, а не напротив.   

Стаху к тому же постоянно весело. В основном, конечно, с Тима. Но он старается держать себя в руках. И даже задает вопросы в тему:   

— Выбрал что-нибудь?   

Тим пролистывает очередную страницу, шепчет в сторону Стаха:   

— Не хочу помидоры… Они везде.   

Стах подается вперед, чтобы проверить. Всматривается в меню. Помидоры правда есть в каждом втором блюде.   

— Можем попросить не класть.   

Это не облегчает участь Тима, и у него такое кислое выражение лица, как будто ему подложили аж тарелку этих помидоров.   

Стах спрашивает:   

— Рыба или мясо? Ты, надеюсь, не вегетарианец…   

— Мясо.   

— Свинина, говядина, птица?   

Тим не знает. Тихо говорит:   

— Что-то не слишком жареное… и не острое.   

— Что-то в сливочном соусе, будешь?   

Тим смотрит на «что-то» в сливочном соусе. Это «что-то» — рыба, или куриные сердечки, или язык. Тим морщит нос.   

Нос у него небольшой, ровный и по-азиатски плавный. Еще такая мягкая линия скулы… и скула высокая. Точеный подбородок, не острый, не широкий. Светлая кожа — по-европейски. Сине-серые глаза. Прямые черные ресницы. И почти прямые брови.   

Стах чуть улыбается.   

Тим, наконец определившись, поворачивается к нему, но вдруг получается слишком близко, и он тушуется, перестает расстраиваться из-за помидоров. Говорит чуть слышно:   

— Я буду куриную грудку.   

В меню написана «нежная». Стаху забавно. Это не банально? Но он спрашивает: 

— Предпочитаешь скучную классику?   

— Из еды?.. — уточняет Тим.   

Вопрос явно с подвохом, и Стах переключается:   

— С чем будешь?   

— С рисом.   

Там же все вариации картошки, на выбор — какая хочешь.   

Стах решает:   

— Что-то на азиатском.   

Тиму смешно. Но Стаху интересно:   

— А в кого?   

И когда Тим не понимает — приходится уточнить:   

— Ты.   

— А… В маму… Но я ее почти не знал.   

— Она прям из Азии?   

— Вроде…   

Ясно. Если почти не знал, мало ли что случилось. Стах не уточняет.   

Тим спрашивает: 

— А ты?   

— В кого рыжий?   

— Да.   

— Тоже по маминой линии.   

Тим кивает. Получилось почти общее.   

— Что будешь пить?   

Тим теряется и возвращается к меню. Полистав немного, натыкается на алкогольную карту. Это выходит у него почти нечаянно, но Стах переворачивает на молочные коктейли и говорит:   

— Вот твоя страница.   

Тим демонстративно отодвигает его руку.   

Стах смеется:   

— Не буянь.   

Тим «буянит» и ловит за пальцы. У Стаха от него химические реакции, электрические разряды, короткие замыкания. Стах проводит подушечкой большого по его кисти почти дурашливо, а Тим вдруг обращает внимание и смотрит. Отчего пальцы у Стаха, как наждачка, с потрескавшейся кожей.   

Стах говорит, освобождаясь от его руки:   

— Сейчас еще ничего. А обычно очень плохо. Экземы всякие.   

— Ты аллергик?   

— Моделист.   

— В смысле?   

— В смысле собираю и клею модели.   

— По работе?..   

— Для души. Самолеты, корабли.   

— Серьезно?   

— А как ты хочешь? Если тебя не впечатляет, скажу, что шутка.   

Тим опускает голову, ставит локоть на стол и закрывает улыбку от Стаха расслабленной рукой.   

Стах предлагает:   

— Так что? Чай?   

Тим подвисает. Потом стягивает меню со стола, выставляет перед Стахом, картинками вперед. И тычет пальцем в молочный коктейль:   

— Моя страница.   

— Я же пошутил.   

— Я буду шоколадный, с карамелью.   

— А не слипнется?   

Тим сминает губы, а потом чуть слышно спрашивает:   

— Переживаешь, что не войдешь?..   

.   

.   

.   

Мгновенней этой перемены только мелькание фотонов.   

Ответная шутка в голове Стаха еще более пошлая, и он молчит. Кто-то же должен соблюдать приличия.   

Но Тима, видимо, забавляет его отведенный в ступоре (или удивлении, или шоке — Стах еще не решил) взгляд. Но выражение лица у него, судя по Тиму, забавное.   

— Что с тобой?..   

Стах возвращает Тиму всё внимание своих глаз, обличительно щурится, широко улыбается. Откидывается назад — в ту же расслабленную позу, в какой сидел до ребусов с меню. Отвечает, что с ним:   

— Ко мне клеится школьник.   

— Гимназист.   

— Думаешь, это тебя оправдывает?   

— А тебя?   

Тим — вредина. Ужасная. Стах очень хочет что-нибудь с ним сделать, насолить в ответ, защекотать ему бок. Щекочет. Почти только для того, чтобы его коснуться.   

Тим выгибается и веселеет:   

— Что ты обиделся?   

«Обиделся». Конечно. Сотню раз. Стах говорит серьезно:   

— Задет до глубины души.   

Стах проводит ладонью по пояснице Тима, и тот подается назад, уставляется, почти с вызовом. Стах его отпускает. Тим сверкает глазами. 

Очень интересно. Увлекательно. Стах склоняет голову к спинке дивана, подпирает висок согнутыми пальцами и любуется Тимом, поражаясь: секунду назад Тим был потерянным котом, а теперь совершенно, восхитительно бесстыж.   

Вдруг Тим смущается, прячет улыбку:   

— Чего?..   

Красивый. Еще. Кроме всего прочего.   

Стах не отвечает и отводит взгляд. И спрашивает про меню:   

— Ну что, определился?   

III

Стах идет мыть руки. Просит Тима: «Посиди». В туалете, закатав рукава джемпера, строит мысленный эксперимент, что будет делать, когда Тим свинтит. Не знает почему. Ему кажется, что Тим соскочит и ускользнет. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.   

Но когда он возвращается, Тим на месте, полулежит на столе, щекой на руках.   

Стах садится.   

— Устал?   

Тим выпрямляется, кивает почти в тоске. Но не жалуется.    

— Ты же до семи сидел? С восьми?   

— С девяти… Я даже правда есть хочу.   

Стах усмехается:   

— «Даже»?    

— Ну обычно не очень…   

— Да, ты худенький такой. Как будто манной небесной питаешься.   

Тим не соглашается. И спрашивает:   

— Это плохо?   

— Не знаю. Тебе плохо?   

Тим не уверен и смущается:   

— Может, тебе не нравится…   

— Да, это большой повод для «плохо».   

Стаху смешно.   

Тим пытается оправдаться:   

— Ты вроде спортивный…   

«Вроде». Это еще смешней.   

— Чего?.. — не понимает Тим.   

Стах пожимает плечами. И спрашивает на манер Тима:   

— Это плохо?   

— Что?   

— То, что спортивный. «Вроде».   

Тим опускает голову. И закрывается рукой.   

Потом, подумав, он отсаживается, просачивается на выход. И Стах спрашивает про почти буквальное:   

— Уходишь от вопроса?   

Тим возвращается пластичной кошкой и шепчет почти в ухо:   

— Это хорошо. Ты весь.   

И после этого действительно уходит. Судя по направлению, в туалет.   

Стах подвисает и ломается. Наблюдает, как Тим прячет руки в карманы брюк и как будто прячется сам. Он оборачивается лишь раз и выкрадывает у Стаха улыбку. А потом опускает голову ниже. 

Стах съезжает по дивану и думает: да… В Тима легко влюбиться. И Стах конкретно сейчас, в эту секунду, решает, что завтра даже никуда бы не уехал. И он говорит себе:   

— Ладно.   

IV

Тим возвращается тише, чем уходил. С умытым лицом, задумчивый. Стах неуклюже тянет его на себя за край вязаной жилетки, усаживает рядом. Хочет сказать ему: «Взаимно». Но момент уже упущен. 

Тим падает с ним рядом, подгибая ногу под себя, и вдруг расплывается: 

— Чего?.. 

Стах не часто пристает к кому-то так. Еще и без долгих прелюдий. Но Тима хочется затискать. Стах бы куда-то его увел, спрятал и, может, даже раздел. Он не уверен. Но — может. 

Тим отводит взгляд и поворачивается в профиль. Рассматривает зал. Потом опять рассматривает Стаха. Получается неловко и смешно. 

— Ладно, — решает Стах, — анекдот. 

Подумав еще, предупреждает, что анекдот: 

— Тупой. 

Тим веселеет. 

— В кафе заходит мужчина. И говорит: «Дайте мне бутылочку газировки». Официант спрашивает у него: «С собой?». «Нет, точно без вас».  

Тим закрывается рукой. И не смеется. Жаль. 

— Нет, ладно, — говорит Стах. — Я знаю лучше. Я знаю почти в тему. Знакомятся двое в кафе.  

— В кафе… 

— Они приличные люди. Зачем — на улице? 

Тим пытается укорить Стаха взглядом. У него не выходит. 

— Так вот. Знакомятся. Парень приглашает девушку к себе. Спрашивает у нее: «Ты со мной не возражаешь?» Она в ответ: «Я этого никогда не делала». «Никогда не была с парнем?» — не понимает он. «Нет, я никогда не отказывалась». 

Тим смеется. Потом толкает Стаха. За то, что анекдот — про Тима. 

И сразу отрицает: 

— Я никогда не соглашался. 

Но, помедлив, добавляет: 

— Но только потому, что мне никто не предлагал… 

Стах хохочет. И решает, что: 

— Ладно, это лучшее, — о шутках. Но потом серьезнеет: — Или это не шутка? 

Тим даже не зажимает пару сантиметров шутки между пальцев. 

— Котофей Алексеич… 

Тим поднимает лукавый взгляд, тянется ближе и шепчет: 

— Ты сбежавший жених. Ты не можешь меня осуждать. 

V

Приносят чайник. Стах открывает его, выпуская запах перечной мяты, и с видом скептичным заглядывает внутрь, чтобы обнаружить там скромно прижавшийся к боку чайника большой чайный пакетик. 

Стах наливает себе в чашку. Предлагает Тиму:

— Будешь? 

— Нет, я… видел твое лицо… 

Стах смеется. Пытается оправдаться: 

— Ну чисто теоретически, это пакет с листовым чаем, а не перемолотый порошок подозрительных свойств… 

Тим сомневается. Стах начинает сомневаться тоже. 

— Ладно. Может, как-нибудь я напою тебя действительно хорошим чаем. 

— Ну… для этого понадобится больше одной ночи… 

— Это тебе решать. Всё добровольно. Так и напишем. Договор составим. Я дам честное слово под присягой, положив руку на УК РФ. 

Тим закрывается рукой. Стах чуть наклоняется вперед, чтобы подглядеть, как Тим поживает в своей раковине. Тим поднимает взгляд и смотрит на него сквозь тонкие пальцы иссиня-стальными глазами. 

Стах зависает. На его глазах чуть больше, чем на пальцах. И произносит тише: 

— Хочешь интересный факт про чайные пакетики? 

Тим сминает губы в улыбке и прижимает к ним костяшки, открыв Стаху лицо. 

— Их раньше делали из конопли. 

Тим опускает голову. И говорит: 

— Наверное, веселый чай был… 

VI

Тиму приносят еду. Он остается с ней один. Еще со Стахом. И плавно отодвигает тарелку от себя. Стах наблюдает с усмешкой. 

— Ты вроде голодный… 

— Я подожду… 

— Из солидарности? — не понимает Стах. — Или стесняешься? 

— Когда ты смотришь?.. 

Стах не смотрит. Пялится. И чем больше и чаще, тем сильнее хочется еще — попадаться на полуулыбки и полувзгляды. Следить, как Тим поднимает и опускает ресницы, открывая-скрывая свинцовую синеву. 

Тим смущается. 

И Стах спрашивает: 

— Перестать? 

А Тим не уверен и теряется. Приходится неловко смолкнуть. Тим возвращает к себе молочный коктейль — вместо еды — и обхватывает трубочку губами.  

Стах спрашивает в паузу: 

— Не хочешь что-то на десерт? 

Тим веселеет. Потом уточняет: 

— Тебя?.. 

Это ужасно пошло во всех смыслах, но Стаху колко, и нервно, и нравится. 

VII

На улице Тим затихает. Чуть краснеет щеками и носом — от холода. От смущения — нет. Может быть, Тим притворяется смущенным. Стаху известно немного, но одно точно: на самом деле Тим всё-таки совершенно, восхитительно бесстыж. 

Тим ускоряет шаг, и Стах — наверное, впервые в жизни — просит, чтобы продлить момент: 

— Не торопись. 

Тим замедляется. И спрашивает: 

— Не хочешь? 

И Стах вроде понимает, а вроде не уверен — о чем вопрос. И просто думает: «Ты учащаешь мне пульс». 

VIII

Стах провожает Тима. Почти целомудренно, почти до подъезда, а Тим тянет его в дом и темноту. Хватает за руку, уводит за собой наверх, как будто боится, что Стах исчезнет, или потеряется, или передумает. А у Стаха с каждой ступенькой сердце всё ниже и загнанней. 

Стах думал, может… 

Тим оборачивается на лестничной площадке — и замедляется, всё еще удерживая, пока не прижимается спиной к двери. Тим тянет ближе к себе, и Стах понимает, что не отвертится, что очень хочется его поймать. 

Стах застывает с ним рядом. Очень темно. Он чувствует пальцы Тима у себя на плече, потом они касаются волос. Почти просительное «решайся».

И Стах не может — не.

Он склоняется медленно, вслепую касается носом носа. Чтобы найти губами мягкие теплые губы. Но губы у Тима обветрились, и совсем не мягкие, и совсем не теплые с улицы. 

Тим приникает к Стаху, вытянувшись навстречу.

Пока шли, Стах думал поцеловать его совсем легко… но едва отстраняется теперь — ласковые пальцы чуть тянут его ближе — к губам, теплеющим с каждым касанием. Тим цепляет его, увлекает его — даже этим.

Стах думал сказать ему: «До завтра». Чтобы остаться. Больше, чем на одну ночь. И потому, что никогда не остается даже на одну. А теперь поддается ему. И притягивает к себе сам. Тим почти пошатывается на месте — больше вперед, чем в сторону, и обнимает. И целует Стаха глубже, хотя Стах в свои дурацкие двадцать четыре вообще не знает, как с ним быть, даже если отвечает — охотно чуть больше, чем скованно. 

И потому, что всё-таки скованно тоже, Тим отстраняется. Спрашивает: 

— Ничего? 

И Стах не понимает: 

— Что?.. 

— Мне правда есть семнадцать. 

— Ладно. 

Тим просит: 

— Я открою. 

Стах не удерживает, отпуская его в темноту. Но хочет знать:

— Уверен?

Тим возвращается назад.

— Не хочешь?

Стах не знает. Как сказать, что у него, как с Тимом, не было. Ни в каком из смыслов. Или что он поухаживал бы. Если Тим захочет. Не абы как. На первую любовь он не претендовал бы, но на воспоминание… не самое плохое — почему нет?

— А что, если я не хочу? На одну ночь.

Тим молчит. И долго. Настолько долго, что Стаху кажется: он всё испортил.

А Тим вдруг говорит:

— Тогда останься?..

Он бы остался. Даже просто выпить чаю.

И кивает.

Тим попадает в замок почти с первой попытки.

Из открытой комнаты в прихожую падает тусклый желтящий свет. Тим оборачивается почти сразу, как заходит, и Стах переступает через порог — к нему. Он запирает за собой — и не понимает: просто захлопнуть или закрыть на задвижку? 

Он хочет спросить — и уже поворачивает голову, как вдруг Тим замирает под его взглядом, расстегнув куртку, и словно не знает: снимать? И ждет. Действия, одобрения, ответа. Стах хочет сказать на его манер: «Ничего». Это не будет странно. Хотя не знает — что не будет? Снять верхнюю одежду или продолжить?..

Они стоят в коридоре. Друг напротив друга.

И Стах делает шаг вперед лишь от того, что хочется Тима коснуться. И тот тянется навстречу, застыв нос к носу. Снимает куртку с плеч. Стах задевает его пальцы, затем тянет за резинку рукава. И удерживает куртку, когда она слетает вниз.

— Ну, — усмехается, — театрально не будем бросать… 

Он застывает с этой курткой неприкаянный. 

— Куда повесить? 

Тим теряется и переводит взгляд на крючки. Стах вешает.

А Тим, чуть помявшись от незнания, куда деть руки, ловит собачку уже на куртке Стаха. Тот наблюдает. Ничего не говорит… Он всё уже и так сказал.

Тим расстегивает до конца и нечаянно (но, может, нет) задевает пальцами ширинку. Опускает голову, смотрит, как топорщатся светлые джинсы. Сминает губы в улыбке, подняв взгляд почти лукавый… черных от полумрака, обсидиановых глаз. 

— Ну, — Стах даже не пытается оправдаться, — ты чертовски хорошенький… 

Может — дьявольски.

Тим опускает руку ему на пах. 

Стах ловит его за шею пальцами и думает: «Ну кранты». Приехал на несколько дней. К родителям… 

Руки у Тима холодные, Стах ощущает их через ткань позже, чем его губы на своих. Тим ощупывает его по длине, опускается вниз, сжимает и гладит рукой. У Стаха от него немного, каплю, чуть-чуть подгибаются колени, потому что он какой-то невозможный. 

Тим цепляет пальцами за ремень и тянет за собой. Снимает в процессе ботинки, придавливая пятку носком. Приходится повторять за ним, наступать в холодные талые следы, поддаваться, заходить в комнату, целовать его, пытаться удержать рядом.  

Тим справляется с пряжкой, расстегивает джинсы. И Стаха клинит: это же немытыми холодными руками друг друга трогать… И он перехватывает пальцы Тима и не знает, как ему сказать… 

Тим не понимает и рассеянно распахивает глаза. Делать нечего… и Стах чистосердечно сознается: 

— Если мы не помоем руки, я буду думать только об этом. 

— А… 

Тим теряется. Как-то ощутимо. Стаху кажется, что сейчас он спросит, не ударялся ли Стах головой?

Но Тим соглашается и говорит: 

— Тогда?.. 

«Пойдем и вымоем?» 

Он отстраняется, Стах его отпускает, но Тим удерживает за руку и уводит. Прям так, с расстегнутыми штанами. Ситуация — потолок. И Стах понимает, что застегиваться в таком состоянии, еще и одной рукой, — такой себе вариант… Он вздыхает.  

— Это не должно быть так неловко… 

Тим сминает губы, чтобы не разулыбаться. Включает свет в ванной, а потом обнимает Стаха — и становится лучше, нормальнее, почти адекватнее. Стах прижимается к его губам губами. Тим снова застывает телом — в поцелуе.

Потом отмирает. Чуть тянет со Стаха джинсы вниз и улыбается: 

— Сними… 

— Ты думаешь, мне станет легче? 

Тим старательно кивает головой. 

— Ладно. 

Стах выпутывается из джинсов, наклоняясь перед Тимом, а тот запускает пальцы ему в волосы. Пытается пригладить ворох медной вьющейся проволоки. Стаху смешно, и он терпеливо сносит. Потом выпрямляется и спрашивает: 

— Натискал? 

Как кота. 

Тим расплывается. Обвив руками, уставляется в глаза. А может, на ресницы — тоже медные. И говорит: 

— Ты весь из золота… 

Стаху смешно. Чуть больше, чем неловко.  

Тим замечает и чуть серьезнеет: 

— Извини… 

Стах отвечает, как будто есть за что прощать: 

— Да ладно… 

Тим отстраняется и опускает голову. Отходит к раковине, оставляя Стаха почти одного. Стах убирает джинсы на стиральную машинку. И, решив, что вид — нелепей некуда, не знает: джемпер, наверное, тоже? 

Тим наблюдает за ним в зеркало, намыливая руки. И Стах делает вид, что такое раз плюнуть. Джемпер тоже…

И как-то так выходит, что когда он, раздевшись, усмехается Тиму, тот сначала прикусывает, а потом облизывает губы. Не специально, может — по инерции. Но становится смешно. 

Тим закрывается рукой. 

И Стах делает шаг к нему — закрывшемуся, чтобы сократить образовавшееся в моменте расстояние. А Тим подается назад спиной — словно ждал, и Стах обхватывает его поперек живота. Пробует поймать носом его запах, чтобы убедиться: Тим приятный. 

Тим приятный. Горчит мерзло-таежным запахом. Хватается горячими мокрыми руками за руки, обхватившие его. 

Стах целует его в щеку, затем в подставленные губы. Спускается на молочно-белую шею. Тим цепляет его пальцами за волосы и выдыхает больше стоном, чем голосом. 

Потом они топчутся в ванной, пытаясь всё-таки помыть руки. И тонкие ломкие Тимовы пальцы скользят по пальцам Стаха, мыльным шелком по наждачке. 

У Тима намокает вся жилетка, рукава рубашки. Стах помогает ему снять первое, расстегивает манжеты. А затем расстегивает замысловатые винтажные часы, обхватившие запястье ремешком в два оборота. Под ремешком у Тима натерта кожа. Стах прячет ее за собственными пальцами, обняв тоненькую руку, и Тим вдруг так доверчиво прижимается, что Стаху некогда подумать о синевато-красных полосках.

Стах продолжает целовать Тима за ухом, потому что Тим реагирует и отзывается голосом. Он так отзывается голосом, что Стах не может от него отвлечься, только бы он не смолкал. 

Стах оголяет худое хрупкое плечо. 

И Тим приоткрывает глаза, уставившись поплывшим взглядом в зеркало. Стах, заметив, отрывается от него и кусает воздух у его щеки. Вызывает у Тима улыбку, которую тот не скрывает рукой. И еще целует его под шум бегущей воды. 

IX

С Тимом выходит как-то… естественно. Не стыдно, не весело, не сконфуженно. Стаху есть с чем сравнить. 

Он думал до Тима: ему нравится парень. И наворачивал вокруг него круги, не зная, как подступиться, и не понимая, как ему ответить, как решиться сказать, что взаимно. У них почти ничего не было. Чуть чаще, чем не получалось. 

Может, потому что они оба… не были уверены в том, что чувствуют. 

Тим уверен. Чего хочет, как и что ему нравится. Он тает в руках и провоцирует Стаха буквально со своей первой шутки. 

И у Стаха никогда такого не было… 

Ему просто… Это — просто. Тима легко хотеть. Легко проявлять к нему ласку, легко касаться его губами, когда он так реагирует, просит и ластится. 

Тим — очевиден? Понятен. Многословен — в этом. 

Стах опускает руку ему на джинсы, не зная, что почувствует: его оттолкнет, заведет, станет уже не так? Под ладонью оказывается твердый небольшой член, и Стах… больше теряется, чем что-либо еще. Пытается понять, какой он, потому что это меньше, чем он ожидал. 

А Тим начинает поскуливать. И его стоны отзываются почти в яйцах. Он просит Стаха: сделать так еще. И Стаху надо — сделать так еще, чтобы Тим плавился и не переставал просить, надламываясь в руках. 

Тим сам начинает ослаблять ремень и расстегивать джинсы. 

Стах усмехается ему в волосы за ухом. 

— Хочешь здесь?.. 

— Всё равно… — шепчет Тим. 

Стах не против уступить, но касается Тима не наголо, а через ткань трусов, потому что руки у него правда как наждачка. Тим хватается за бедро Стаха, чтобы тот прижался ближе. Хотя куда ближе? Только если в него… 

Стах никогда так не хотел — в кого-то. И он подается вперед. Тим опирается рукой о раковину. 

Под пальцами у Стаха мокрое пятнышко от смазки. Стах обводит его большим. Стягивает резинку вниз, чтобы немного посмотреть на Тима, но, когда эта резинка спускается по головке, Тим выгибается и морщится. Торопится сказать: 

— Не надо… 

Стах думает, что Тим очень чувствительный. Еще, судя по наклону вниз, с короткой уздечкой. 

— Больно? 

— Ничего… 

Стах виновато целует Тима в висок. Тот спускает белье. 

И Стах говорит: 

— Я не могу тебя так рукой… 

Он задевает кисть Тима, чтобы напомнить ему. И Тим шепчет: 

— Блин… 

Стах усмехается. Смотрит на небольшой аккуратный член и вдруг понимает, что ему… нормально? Никакого отторжения.

Стах проводит по его члену тыльной стороной большого пальца, осторожно, едва касаясь головки. Тим постанывает и удерживает за руку. Стах перехватывает его руку и вынуждает Тима самого себя обхватить, а потом накрывает его ладонь своей. И усмехается: 

— Ну только если так… 

Руки у Тима в сто раз нежнее… Стах не может перестать думать, как хочется их на себя или… Он снова подается вперед бедрами, а Тим охотно отклоняется назад. И Стаху всё еще нервно и колко от того, какой он. 

Потому что Тим всё время движется, выгибается, задевает. Роняет с разомкнутых губ хриплые высокие стоны, гнет брови. Стах не может отвести от него — в запотевшем стекле — взгляда. И хочет его всего. Зацеловать. Закусать. Засадить ему.

X

Тим забавно слабнет, спустив себе в кулак больше, чем Стаху. Почти приходится его ловить. Это смешно. 

— Колени подкосились? 

Тим соглашается мычанием. Надсадно и неровно дышит, шумно выдыхает. Подставляет перепачканные пальцы под струю воды. 

Стах шутливо наклоняет вниз его всё еще стоящий член. Тот возвращается обратно. Это заставляет Тима смутиться. А Стах думает: наверное, когда опадет, станет совсем крохотный…

Тим везде хорошенький. Стах его обнимает, притягивает к себе.

— Погоди… — улыбается Тим и оступается, и заставляет Стаха отступить назад. — Я не забыл…

Стах усмехается:

— Да, я предполагаю…

Сложно забыть, если напоминание упирается в поясницу.

Тим вынуждает его сделать еще несколько шагов назад, пока Стах чуть не врезается в стиральную машинку, а потом опускается вниз. Руки у Тима — нежные. Но, когда он без прелюдий, обхватывает член ртом и скользит языком по головке, Стах успевает осознать только одно: не только руки…

XI

Тим умывает лицо. Хотя он проглотил, даже не подавившись. Собирает свои вещи с пола, кладет на машинку. Мелькает перед Стахом нагишом. А Стах не уверен в двух моментах. Первое: минет в принципе классный или Тим такой умелый? И если — Тим, он наврал про девственность или упустил какую-то важную часть своей биографии? Второе: Стаху сваливать теперь или что?..

Он пытается собраться с мыслями, еще — собраться в целом. Получается плохо.

Тим выключает воду, вытирает лицо. Забирает с раковины часы, сжимает их в ладони бережно. Касается Стаха свободной рукой, просительно заглядывает в глаза. И тот всё еще не знает: что именно хочет спросить…

Тим говорит про него:

— Притих…

— Да, я… — Стах усмехается. — Под впечатлением.

— Плохим?..

— Наоборот…

Тим улыбается и опускает голову. Потом снова поднимает взгляд и отвечает на первый вопрос:

— Ничего?..

Стах честно отвечает:

— Еще как «чего».

Тим смеется:

— В смысле?

— Это талант такой? Или ты на огурцах тренировался?

Тиму еще приятно. Он мурчит:

— Значит, было хорошо?

— Ты сомневаешься?

Тим смотрит на Стаха блестящими глазами. И отвечает на второй незаданный:

— Будешь чай?

И Стах понимает, что ему вдруг легче. Как-то капитально и по всем фронтам. Кивает, отпускает Тима. Тот выходит. Без всего. Призрачно-белый. Стаху мерещится или снится. И он бы не просыпался.

I

Стах выходит из ванной в прихожую на жужжание телефона. Достает из кармана куртки. Прислоняется плечом к двери. Смотрит на входящий с чувством мгновенной тяги к сигарете. 

Одетый Тим, почти в спортивном, выплывает из комнаты и зависает. Стах мягко усмехается ему. 

Тим ненадолго застывает. Потом тянет уголок губ. 

— Твоя невеста? 

— Хуже. Я к родне приехал. А потом пропал. 

Тим теплеет. 

— И часто?.. ты так делаешь? 

— Заглядываю к гимназистам? 

— Ну… 

— Это — первый раз. 

Тим не знает, куда спрятаться, и просто опускает голову. 

Стах отлипает от двери, убирает обратно в карман телефон и подходит к Тиму вплотную. 

— Останусь на чай. 

— А потом? 

— Напрошусь забрать тебя после уроков завтра. Если не прогонишь. 

— Можешь вместо… а не после… 

— Хочешь прогулять? 

— С тобой? 

— Со мной. 

— Хочу… 

— Я бывший отличник. 

Тим слабо морщится и всё понимает. Шутливо отталкивает Стаха рукой в грудь, а тот ловит эту тонкую руку и прикусывает пальцы вместо того, чтобы поцеловать их как порядочный человек. 

Тим улыбается и тянется к его губам. Тим тоже непорядочный… 

II

Тим устраивается с чашкой на диване. Стах такой черный чай в пакетиках не пьет, но садится рядом за компанию. Он уже клятвенно заверил, что завтра угостит хорошим листовым. Тим теперь специально дразнится, что пьет невкусный горький чай. И ластится, прижавшись сбоку. 

В прихожей надрывается телефон. 

Тим, добаловавшись, чуть не проливает чай на постель. Стах забирает чашку, отставляет в сторону, и Тим залезает сверху. 

Обвивает руками и улыбается. 

И Стах понимает: 

— Это был твой план… 

Тим соглашается и прижимается губами к губам. 

Стах проводит наждачными пальцами по бархатной спине, запустив руки Тиму под футболку, и тот покрывается мурашками, прогнувшись в пояснице. Приходится еще немного задержаться… 

III

Стах вспоминает, почему терпеть не может приезжать домой, когда приходится отчитываться матери, где, с кем, что, как, зачем. И самое важное: почему не брал трубку. 

Стах врет что-то о встрече с бывшим одноклассником, сносит монотонный скандал, вставив: «Мне двадцать четыре». Это не особо помогает. Потому что тут ему не Питер и живет сейчас он не один. 

Потом Стах долго пытается уснуть, но ощущает Тима на себе. Как тот прижимается, как трется, как надсадно постанывает Стаху в ухо. Это очень плохо. Хуже некуда. Стах борется с желанием к нему вернуться и заниматься с ним любовью до утра. 

IV

Стах втрескался. Почти с первого слова и по уши. Он боится сознаться даже самому себе. Поэтому он застревает на мыслях «С Тимом хорошо» и «Тим мне нравится». И думает: ничего страшного, если задержится здесь, в городе, у него отпуск как-никак.

Стах собирает вещи. Пытается смотаться с ними прочь из дома без свидетелей. Но тихо не выходит. В итоге он целует мать на прощание с неутещающим ее: «Не надо меня провожать».

Он вылетает за дверь. За ним вылетает кухонное полотенце, брошенное ему вслед в сердцах. Стах поднимает, вешает его на ручку двери. Потом десять минут жалеет плачущую мать, которой больно, что он отдалился, что-то скрывает, с кем-то связался, она же мать, она чувствует, как же так получилось, кого воспитала, что он делает там в своем Питере…

Потом Стах, освобожденный, сидит на улице с сумкой, брошенной на тротуар, и долго курит, чтобы успокоить нервы.

Ему двадцать четыре. Она всё еще не смирилась.

V

Стах сдает билеты. Организовывает себе номер в отеле, потому что с родственниками жить невыносимо. Отзванивается в Питер и говорит, что задержится.

В трубку врывается тоска:

— Что-то случилось?

— Нет, всё в порядке. Просто задержусь.

У Стаха появились дела. Очень симпатичные, немного нервные, немного пошлые и, кажется, почти безнравственные.

Стах валяется один в пустом номере в полной тишине, хранит приятный секрет от целого мира и думает: как жаль, что он не взял у Тима никаких контактов.

I

Стах ответственно приходит каждый год. К Соколову больше, чем в гимназию вообще. Со странным ощущением, что всё вокруг уменьшилось и сжалось. К этому привыкнуть почти так же сложно, как к тому, что люди вокруг начали стареть.

Дверь в кабинет физики открыта. Стах видит бывшего учителя, остановившись у дверей. Прячет в карманах руки и улыбается заранее, до того, как его заметят. 

А еще, уличив момент, он заглядывает внутрь, потому что парты впереди пусты. Зато за предпоследней сидит задумчивый и грустный Тим. Подпирает рукой щеку и незряче пялится в тетрадь. Стах его таким почти крадет. Маленького белого мима. На память. 

Это его Тим. Вчера он ластился и мурчал весь вечер.

Стах стучит костяшками по косяку.

Тим поднимает голову, видит Стаха — и освещается улыбкой. Сначала неуверенно, затем всё шире. Закрывается рукой.

Стах расплывается в ответ, наплевав на все пропущенные удары.

Но потом поворачивается к Соколову. 

— Как поживаете, Андрей Васильевич?

— Какие люди… Ты к родне приехал? Заходи. 

— Я без презентов. 

— Ну тогда не заходи. Без презентов не приму, конечно.

Стах усмехается. Идет. Выдвигает стул из-под первой парты, садится вполоборота, потому что там, сзади, Тим. Судя по шуршанию листков, он почти сразу начал собираться. Стах проверяет, как он складывает все свои бумажки. 

— Ну рассказывай, Лофицкий, как твой Питер. 

— Солнечный и теплый. 

— Только у тебя…

— Там всё зеленое, Андрей Васильевич. У всех.

— Май в «северной столице», — вздыхает Соколов. — А у тебя, никак, отпуск?

— Да.

— Так и работаешь в своем «бюро»?

— А куда я денусь? — усмехается Стах.

— Не знаю, может, уже переманили молодого специалиста.

— Льстите мне?

— А как же.

Стах знает, что нет. Соколов всегда считал, что Стах далеко пойдет и всё твердил ему: «Тебе надо в науку». Возлагал надежды. Стах не оправдал ничьи. Но Соколов один усиленно делал вид, что не расстроен, когда Стах сознался, куда поступил.

— Как твоя родня? — спрашивает Соколов.

— Да как обычно.

— С отцом не помирились?

— Мы не ссорились.

— Но он с тобой так и не говорит?

— Не велика потеря. Я бы даже сказал: это почти приобретение. Еще бы иногда молчала мать.

Соколов сдерживает улыбку и вежливо интересуется:

— Как ее здоровье? 

— На всех хватит, вы же знаете.

— Да, — Соколов тяжело вздыхает, потому что знает.

— А вы как? — спрашивает Стах. — Не хвораете?

— Да не планирую.

Вид у Соколова уставший, но такое — каждый год, особенно под конец четверти. Он отдается тому, что делает. Стах никогда не слышал от него ни слова о личном или семье. Может, эти уроки, самостоятельные, контрольные, тесты, домашки — это всё, что есть. И это всё он даже любит. Как и своих учеников. Но в последнем он ни за что не сознается.

— Как ваша работа мечты?

— У меня, Лофицкий, не работа мечты, а призвание. Несу его как крест. 

Стах смеется:

— Тимов всяких мучаете до побледнения? 

Соколов уставляется на Тима, который тихонько пихает тетрадь с учебником в рюкзак. 

— Так, Лаксин, я не пойму, а ты куда собрался? 

Тим сминает в улыбке губы и отвечает, опустив голову: 

— С ним… 

— С кем? 

Стах придумывает на ходу смешное: 

— Физикой будем заниматься.  

— Вы знакомы, что ли? 

— Да. 

Соколов переживает ступор. И уставляется на Тима. Оценивающе. Потом переводит взгляд на Стаха, подперев кулаком щеку почти с тоской.

— Лофицкий… ты скажи мне: как же это получилось? 

— Как-то получилось, Андрей Васильевич. 

— И о чем же ты с ним говоришь? 

— Кроме как о вас? — усмехается Стах. 

Он бы сказал, что язык Тима создан не для разговоров, но разговоры тоже получаются. Даже о всякой ерунде. Стаху нравится, как Тим шутит, и как смеется, и как удивляет. Стах запал.

И теперь наблюдает, как Тим приближается, с готовностью сорваться с места. А Тим еще, не удержавшись, касается его плеча, совсем немного, вскользь. Почти пускает ток по венам. Магнитит за собой. Стах невольно поднимается за ним.

— Лаксин, ты не хочешь попрощаться? 

Тим тормозит и подвисает.

— Ну… Не очень… А что? 

Стах, приманенный мягкой, смущенной полуулыбкой, врезается в бесстыжий ответ Тима — и веселеет.

Соколов интересуется:

— Значит, ты остаешься?

— В смысле… — не понимает Тим. Потом осознает, что не прощается, и ужасается: — Боже, нет… До свидания.

Стах смеется, а Тим шепчет ему:

— Пойдем…

Соколов решает:

— Как в дурном сне, ей-богу… Лофицкий… Тебе-то Лаксин мой зачем?

— В плане — ваш? 

— Я его классный руководитель. 

Стах спрашивает Тима одним взглядом: что? Тот равнодушно пожимает плечами и смыкает руки перед собой. Застывает статуэткой.

Стах уставляется на Соколова. 

— Он же с химбио. 

— Вот такой у них класс замечательный. Отфутболили мне. 

Соколова терпят на тройку даже профильные классы, а тут такое… Стах пытается утешить:

— Видно, Андрей Васильевич, хотят, чтобы вы химбио в физмат переделали. Уму-разуму научили.

— Их научишь… — сомневается Соколов. — Особенно Лаксина. Он у меня показывает чудеса обучаемости. Через — не буду говорить какое — слово.

Стаху смешно. Он произносит ласково:

— Всё-таки двоечник… 

Тим отбивается: 

— Ну это только у него…

— А у остальных прогульщик. Либо прогульщик, либо отличник. Золотой средины не дано, да, Тимофей? 

— Почему… — не понимает Тим. — У меня натянутая тройка по алгебре… 

— В твоей математике тоже русского больше, чем цифр? 

— Ну… 

Тим не уверен. 

Стах увлекается: 

— Это как? 

— А я тебе, Лофицкий, сейчас покажу лаксинские письмена. Уже несколько лет гадаю, на каком из мертвых языков он пишет.

— Андрей Васильевич… — просит Тим. 

— А что? Лофицкому, значит, стыдно показывать, а мне носить — нормально? 

— Ну… это только для вас… 

— Спасибо, Лаксин. Но я не поклонник твоего творчества… 

Соколов передает Стаху тетрадь. 

Но Тим просит: 

— Арис.

Стах уточняет:

— Ты там любовные записки ему пишешь? 

Тим всматривается Стаху в глаза снизу вверх и заверяет его ответственно, хлопая бездонными котячими глазами:

— Никогда… 

— Ну значит, вообще неинтересно, — Стах наигранно огорчается и возвращает тетрадь, не открыв. — Ладно, Андрей Васильевич, я у вас Тима, в общем, реквизирую. 

— И с какой же целью? 

— Накормить и обогреть. А то вы его голодным допоздна в холодном кабинете держите. 

— И кто же это рассказал? 

Соколов многозначительно смотрит в сторону Тима. Тим многозначительно отводит взгляд вбок чуть больше, чем вверх. 

— Ты мне глаза не прячь, Лаксин.

Тим вздыхает.

— Что вы его не отпускаете, Андрей Васильевич? Я на пару недель приехал, а он у вас до конца учебного года… Еще навоспитываете.

Соколова эта информация почти мгновенно доводит до головной боли, судя по выражению лица. 

— Ну то что он до конца года, это далеко не факт… Лаксин у нас личность ненадежная. Хочет — ходит, хочет — пропадает в неизвестном направлении, где сеть не ловит. В тайгу ездит, наверное? 

Тиму не нравится, что тут про него классный руководитель рассказывает — и он трогает Стаха за предплечье, чтобы не слушал и шел следом. Стах охотно идет. 

Соколов вздыхает: 

— Лофицкий, я так и не понял, он тебе дальний родственник какой? 

Вспоминая вчерашний вечер, Стах думает: не дай бог. Но говорит, оборачиваясь на ходу:

— Почти. 

— Поди, сильно троюродный? А то у вас вообще ничего общего… 

— Ну кое-что общее, как видите, есть. 

— А я-то думал, ты зашел ко мне по доброй памяти. 

— По доброй тоже. Иначе подождал бы снаружи.

— Угу, до семи… — бубнит Тим.

— Лаксин, я не пойму, ты там чем-то недоволен?

Тим недоволен и угрюмо молчит. Потом хватается за край расстегнутой куртки Стаха и, улизнув из кабинета, забирает его с собой.

Стах восхищается:

— Почти похитил…

II

Тим ускоряет шаг, а Стах, осмотревшись и убедившись, что никто не видит, ловит руку, поймавшую его за куртку. Холодная. Стах решает ее согреть, а Тим чуть замедляется и тянет уголок губ. У него такое выражение лица… Стах бы сказал: просветленное. Чтобы не выдумывать про какой-нибудь «нежный взгляд».

Тим говорит:

— Привет.

— Привет… — соглашается Стах, понизив голос — до его хриплого. — Куда ты заторопился? Уже всё кончилось, побег удался…

Тим шепчет: 

— Хочу с тобой поцеловаться… 

Это сразу всё меняет, и Стах тоже ускоряет шаг шутя. Почти перегоняет Тима, и тот смеется. Он больше не замученный и грустный, а очень оживленный и счастливый. И глаза у него искрятся. Иссиня-стальные… Стах не может понять, какой именно у них цвет. Магический.

Стах замедляется. А Тим тянет его к лестнице, куда-то наверх. Стах не тянется, а ловит его, едва Тим поднимается на ступени. Тим поднимается на ступени — и становится со Стахом одного роста. Они оба оглядываются назад: никого.

И не успевает Стах повернуться, как впечатывается губами — в губы. Тим обнимает его, почти захватывает в плен. И у Стаха ощущение, что он вернулся лет на восемь назад — как нашкодивший школьник. А он был отличником. Таким… примерным. Почти. Такого точно не вытворял, чтобы хватать адреналин на лестнице…

Тим отстраняется, обвивает руками. Тычется носом в щеку. Оставляет влажное прикосновение губ. Шепчет:

— Пришел…

Стах усмехается, не зная, как реагировать, когда на Тима екает каждая клетка. И спрашивает шепотом:

— А ты не ждал?

Тим мяукает:

— Очень ждал. Это самое лучшее за весь день… 

Стах целует его еще. За искренность чуть больше, чем за взаимность.

Но они слышат шаги — и отлипают друг от друга. Сразу сбегают вниз и молчаливо, долго, не унимаясь, улыбаются в фойе, пока Тим собирается и дарит Стаху полусмущенные взгляды. Тиму как-то удается совмещать робость с бесстыжестью. Стах не понимает как.

III

Стах полулежит на скамейке, вытянув ноги, и наблюдает. Тим долго завязывает шнурки. С тоненького белого запястья поднимается манжета, оголяя круглый аккуратный циферблат. Стрелки неподвижны.

— У тебя часы встали, знаешь?

Тим теряется. Потом закрывает их рукой и снова прячет за манжетой. И Стах не задает вопросов, если секрет.

У Тима не застегивается куртка. Молния работает через раз, Стах заметил еще в кафе. И говорит:

— Давай помогу.

Тим подходит и разрешает. Стах возится с ослабшей собачкой, но она не сцепляет молнию достаточно крепко, и та расходится.

— Придем к тебе — прижмем ее плоскогубцами, по рукам?

Тим чуть заметно кивает и тихо произносит про часы:

— Они не встали… Просто не ходят.

Стах поднимает взгляд на него. С улыбкой.

— Это как браслет или на память?

— Это мамины…

— Понял.

На память. За стрелками, застывшими, — история. Скорее всего, не самая веселая. Стах застегивает Тиму куртку, и поднимается за молнией со скамейки. Поправляет воротник и капюшон.

— Я могу их починить. Если захочешь.

— А ты умеешь?..

— У меня дедушка часовщик. Научил.

Тим неуверенно тянет уголок губ:

— В смысле часовщик?..

— Занимается часами. Оживляет механизмы.

Тим потерянно размыкает губы. Стах смеется с его удивления и кивает на выход. «Пойдем». Тим цепляет рюкзак и закидывает на одно плечо. Но на полпути тормозит, перекрыв Стаху путь и еще немного кислород. Обернувшись и чуть запрокинув голову, Тим чуть прикусывает губу и спрашивает:

— Не шутишь?..

— Ты не веришь мне?

— Нет, просто… не могу понять, когда ты всерьез…

— В каждой шутке… — усмехается Стах и, отмерев, подталкивает его вперед.

IV

На улицу Тим выбирается растерянный. Смотрит на Стаха вопросительно. Тот понимает по-своему и выдает план действий:

— Занесешь рюкзак, и пойдем за чаем? Я обещал.

Тим подвисает. Подумав, он улыбается.

— Зовешь гулять?..

— Похоже на то, — понимает Стах. И уточняет: — Если хочешь.

— Хочу.

Стаху приятно, что Тим согласен. Не просто на свидания и ночи. Но Тим роняет улыбку, становится еще задумчивее и тише.

— А когда ты уезжаешь?..

Должен был сегодня. Стах не уверен, можно ли такое говорить. И слабо усмехается:

— А что?

— Ну… — Тим тянет уголок губ.

Он вдруг стесняется, попытавшись узнать что-то, что стало важным: как долго Стах будет рядом и когда между ними всё оборвется?

— У меня еще две недели отпуска.

Стах не планировал их брать, но если позвонит и скажет, что изменились обстоятельства, его отпустят. Есть свои плюсы в трудоголизме: с работы гонят отдыхать охотнее, чем с отдыха — работать.

Тим кивает. Потом белые пальцы сжимаются у Стаха на плече почти просительно.

— Не останешься?.. со мной. На отпуск.

Тим парализует Стаха — этим. Волнующим и откровенным. Стах защищается усмешкой. Но отвечает почти без улыбки:

— Если не прогонишь.

Он снимает с себя пальцы Тима свободной рукой и кусает воздух возле них. Не целует. Но Тим всё понимает и прилипает, уткнувшись носом Стаху в куртку. Не прогонит…

— Не прижимался бы ты так на людях… Совсем бесстрашный.

— Соскучился.

Стах тоже. И теперь почти плавится. Потому что Тим — маленький ласковый кот. Его надо в дом и на руки. Любить, кормить и слушать, как мурчит.

I

Тим затих, молчит. Но, когда Стах ловит его взгляд, то улыбается, спрятав улыбку, как и нос, за воротником.

Стах спрашивает:

— Как прошел твой день?

— Ничего…

— И ни о чем? Прошел — и ладно? — усмехается Стах.

Тим смеется:

— Да…

Потом добавляет тише, словно в оправдание:

— Я ждал…

— Меня? Не до мелочей, да?

Тим не сознается вслух. Стах понимает. Он заселился в номер, а потом следил, как тянутся минуты. После душа даже волосы укладывал; им, правда, было, как обычно, всё равно, но он пытался. Потом еще зачем-то выбирал, во что одеться, как будто взял больше пяти вещей. Когда Стах почти что вылил на себя полфлакона одеколона, он наконец-то осознал, что нервничает. Он решил: совсем спятил. А потом, когда увидел Тима, вспомнил почему.

Он опускает все подробности и говорит:

— Я хотел предупредить, когда зайду. Но понял, что не взял контактов.

Тим опускает голову. И вдруг смущается:

— Можно тебе где-то написать?

— Да где угодно. Я по такому случаю даже зайду.

Тиму смешно.

— Обычно не заходишь?

— У меня соцсети для работы. Я предпочитаю по старинке — очно.

— А…

Тим теряется. Может, он этого не понимает. У них большая разница — целых семь лет. Вспомнив об этом, Стах даже стыдится. Не столько того, что у него есть с Тимом, столько того, что уже было или, скорее, не было с другим.

— Что насчет тебя? Вся юность — в телефоне?

Тим мягко улыбается. И показывает пальцами, что Стах немного прав.

— И что ты делаешь там, в телефоне? Зовешь к себе малознакомых?

Тим пихает Стаха. Потом смеется над ним:

— Ревнуешь?

Стах заверяет:

— Очень.

Тиму становится приятно. Но потом он достает телефон из кармана, оживляет экран, просит Стаха:

— Погоди, я тебя запишу…

Стах диктует свой номер, смотрит, как на экране появляется «Арис». Его так никто не зовет. И не звал. Обычно Арик, Аря, реже — Стах.

Тим сохраняет и показывает список своих контактов. «Арис» там первый. А без него всего четыре номера, два из которых — имена, женское и мужское, а потом «Соколов» и «папа». Вот и всё.

Тим говорит:

— Коля — одноклассник. А Мари — недавно… Ну… они вроде вместе, а вроде нет.

— Почему?

— Знакомы с детства. Мари сказала: «Бытовуха, иногда похоже на инцест».

Стах смеется в голос.

— Ладно, — говорит. — Позвони мне. Сейчас.

Тим не сразу понимает. Но, помедлив, звонит. Стах сбрасывает и сохраняет. И потом подвисает, не зная, как записать. Проговаривает вслух, набирая на ходу:

— Котофей Алексеич…

— Ну Арис…

— А как? Просто Тим? Не скучно?

— Можно еще «Тиша»… ну… — вдруг Тим очень смущается, а Стах расплывается, как дурак.

— Это ласково?

— Ну если… Можно как хочешь… Просто вспомнил…

— Меня тоже через «ш». Ну, когда ласково.

— Как?

— Ни за что не угадаешь.

Тим улыбается и просит не играть:

— Ну Арис…

— Можно через «Арис», да. Мать зовет ужасным «Аристаша».

Тим смеется. Стах добавляет:

— Но лучше, конечно, «Сташа». Вроде приличней звучит.

— А как — друзья?

— «Арик».

— Почему?..

— Не знаю. Им так привычнее, чем «Стах»?

— Нет, просто… через «ка»…

— «Арисом» звать только ты придумал.

Тим не очень верит.

Приходится говорить, что это:

— Честно. Так сложилось.

— А… — Тим немного сбавляет веселье. И уточняет: — Ничего?

— Да вроде ничего.

Стах не против, если Тим будет его звать по-своему, иначе.

Подумав, Стах стирает отчество и оставляет свое «Котофей». Сохраняет. Тим липнет сбоку и смотрит, что получилось. Раз такое дело, Стах всё-таки показывает свои контакты, прокручивая ленту:

— Больше половины — по работе.

Тим улыбается:

— Деловой…

Стаху смешно. Но тут начинают звонить…

Тим добавляет:

— И нарасхват…

Потом он замечает, кто звонит. «Капитан». Смеется:

— Это начальник?

— Нет, это… шутка. Он делает модели кораблей.

— А…

Тим теряется. И не спрашивает, кто «он». «Он» — близкий друг. Правда, для дружбы слишком много флирта… Стах даже не знает, как его представить Тиму. «Брат моей будущей невесты», «неслучившийся любовник», «острый край тупого треугольника»?

— Не ответишь?

— Нет.

Стах сбрасывает. Пишет: «Занят, позже». Тим отводит взгляд. Уже почти серьезный. Но потом тянет уголок губ и шепчет:

— Хочу тебя приревновать…

Стах не ожидал, но говорит:

— Я же весь твой. На вечер. Может быть, на отпуск. Если не прогонишь. Думал: мы договорились.

Тим сразу веселеет, потому что ему, похоже, очень нравится мысль, что он решает, прогонять Стаха или нет.

— Что ты разулыбался? Уже готовишь план, как выставишь меня за дверь?

— Не выставлю…

Стах переспрашивает тише:

— Не выставишь?

— Ну… пока куртку не починишь… и часы.

Стах усмехается:

— И лампочку в подъезде.

— Да…

— Нашел великие дела для физика? Занять — пытливый ум.

Тиму смешно. Он закрывается рукой, нечаянно толкается — прижавшись. Сверкает ласковыми синими глазами. Но потом он чуть серьезнеет.

— Не скучно?..

С Тимом?.. Да Стаху в жизни не было так интересно. Между ним и Тимом всё почти искрится. Может, он, конечно, выдумал. Но отрицательно качает головой.

— Тебя даже Соколов спросил…

— Насчет? — не понимает Стах.

— О чем ты говоришь со мной… Ну… так, как будто не о чем.

— У Соколова — всё не о чем и ни о чем, если не физика. Плохой пример.

Тим снова веселеет.

— Ты не пошутил?.. что был у него лучшим учеником?

Стах почти серьезно говорит:

— У него тоже.

— А… — Тим вдруг вспоминает. — Ты отличник…

— И олимпиадник. Мои худшие качества.

Тим сначала смеется, а потом осознает и представляет…

— Ты висел на доске почета?

— Как в петле, — заверяет Стах.

— Почему?

Просто так. Стах пожимает плечами. Он учился как под дулом пистолета. Зато окончил с золотой медалью. Вывез учебу на силе воли и стальных нервах.

— В общем… — говорит Тим. — Ты потом уехал в Питер… на бюджет…

— К родне.

— А…

Стах хитро улыбается:

— Но поступил я на бюджет…

Тим прыскает. А потом шепчет:

— Красивый, умный, из Питера — и весь мне…

Стах хохочет в голос. От внезапной реплики чуть больше, чем от подколки и самоиронии. Потом решает подыграть:

— Уже влюбился?

— Кажется…

— Это не точно?

Тиму смешно. И он показывает на пальцах, что чуть-чуть не точно. Стаху в этот момент ужасно хочется его затискать и зацеловать. А он только улыбается и смотрит.

Но Тим вдруг тянет почти удивленно, почти умиленно, почти хохоча:

— Покраснел…

II

Стах заходит за Тимом в подъезд с ощущением пойманного зверя. И засевшей на повторе мысли: Тим — шкода, Тим — проказливый маленький кот. Сцапал. Завел. Пленил. Стаху он нужен. Стах его очень хочет во всех смыслах слова.

Тим ловит его за руку и делает послушным, мягким, податливым, словно из пластилина. Заглядывает в глаза снизу вверх и шепчет, что прижимается:

— «Не на людях»…

Стах никогда и ни с кем не чувствовал себя так… задетым, смущенным. Мальчишкой. Готовым на что угодно. Может, Тиму луну с неба? Стах — по уши. Мгновенно ранен. В упор и сердце. Тим застревает, и есть подозрение, что шрапнелью.

И, кажется, Тим что-то знает, потому что вдруг веселеет — и не успевает Стах его поймать, поцеловать, как он тянет за собой, спешит на свой третий и спешит — открыть. И Стах тормозит сам. Ему прежде не хотелось заморозить время, продлить момент. А теперь он то и дело пытается.

Тим втягивает его в квартиру. Снимает, роняет рюкзак, приникает. Стах закрывает дверь не глядя. Он не против, и уже понял:

— Не пойдем за чаем?..

Тим целует и шепчет в губы:

— Очень хочу тебя. С утра. Я ни о чем не могу думать…

— Ладно.

Взаимно. Хотя Стах может думать. Еще не свихнулся. Но если Тим всё время будет говорить ему такое — он совершенно точно тронется умом.

Приходится целовать Тима почти с тем же смыслом, что утолять голод. Чтобы остаться хотя бы чуть-чуть в рассудке. Пусть и нетрезвом. Отзывчивое тело Тима льнет ближе — и Стах так хорошо помнит… Тим — горячий отпечаток у него на коже, влажные пальцы, влажные губы, ласковый теплый язык…

Стах притягивает его, подталкивая вперед, вглубь квартиры. Беспокойные Тимовы руки расстегивают его куртку. Стах стягивает ее сам — и в этот раз не ищет, куда вешать, просто бросает на комод, не отрываясь от Тима.

А Тим вдруг ускользает, отстраняется, опускает голову — и оставляет губы прохладному воздуху, и оставляет перед ними только свой белый лоб. Стах склоняется, касаясь его носом. Потом смотрит, что случилось: Тим рассеянно застыл, уставившись на застрявшую собачку. Молния совсем разъехалась на середине — и не поддается.

Тим дергает ее несколько раз и выдыхает весь воздух из легких — с упрямой, плаксивой досадой. Изгибает угольные брови, как расстроенный, готовый расплакаться Пьеро. Стаху смешно.

— Ну всё, трагедия.

— Трагедия. Сейчас умру…

— От этого еще никто не умирал.

— Придется первым…

Стах смеется. Почти сочувственно зацеловывает Тиму лоб. И тот довольно подставляет лицо, запрокидывая голову. И нежится. Кот — на солнце. Становится еще веселее.

— Ну Арис…

Стах чмокает Тима в губы и, вздохнув — легче, чем Тим, опускается к собачке. Он просто наклоняется вперед, а Тим вдруг сминает губы и тянет:

— Многообещающе.

Стах не ожидал — смеется. Поднимает взгляд.

— Ах вот зачем ты сломал куртку…

— Не сломал…

— Свежо предание.

— Она сама…

— Ты что, из секты «Я ничего не трогал»?

Тим таинственно улыбается. От трагедии — ни следа. Он запускает пальцы Стаху в волосы. Почти как если бы Стах тут не куртку ему чинил, а собирался делать минет. Стах опускается на корточки и запрокидывает голову.

— И чем ты занимаешься?

Тим улыбается и тянет:

— Жду, что ты меня разденешь…

Стаху неловко. Чуть больше, чем смешно.

— Мне бы еще хоть что-нибудь тут разглядеть. Где здесь свет?

Стах почти поднимается — найти выключатель, но Тим тянется сам, щелкает, освещает коридор. И заземляет, опускает Стаха взглядом. Почти на колени.

— Ладно.

Стах согласен. Раздеть Тима — больше, чем на колени. Но собачка не поддается, а Стаха теперь очень отвлекают очертания напряженного маленького члена под темно-зелеными брюками.

Тим видит только то, что он занят молнией. И мяукает:

— Всё внимание не мне, а дурацкой куртке…

— Она же на тебе…

Тим сминает губы, чтобы тоже не заулыбаться. Стах видит, когда поднимает на него взгляд. Тим трогает ему волосы. Тонкие пальцы поправляют короткую взъерошенную челку, чуть касаются висков. От прикосновений Тима — ничего, кроме него, не хочется.

Хотя нет. Немного хочется. Хочется сделать ему хорошо. Стах запускает руку под его куртку и накрывает ладонью его член. Тим подается вперед, сжимает пальцы, сжимает волосы у корней. Плохо стоит на ногах, дышит через рот. Стах гладит его, а потом говорит про куртку:

— Ладно. Снимай так…

Тим запутывается в одежде, стягивая ее через голову. Стах, распрямившись, помогает. Откладывает туда же — на комод.

И куртки всё-таки «театрально» падают, причем в натоптанные лужи, а Стах уже уводит Тима, подталкивая вперед, на ходу разуваясь, на ходу продолжая его раздевать, на ходу целуя. Впечатывает Тима в дверь ванной. Зацеловывает в отзывчивые губы, в молочную шею, в оголенное плечо. Тим тихо, всхлипывая, стонет, шумно дышит, просит, обнимает, жмется, жжется и мурашит.

У Стаха от него неполадки в сети — и ни одна лампочка, прям как в подъезде, не работает.

I

Тим сказал: «Очень хочу тебя. С утра». Теперь не отпускает. Никуда. Даже на шаг. И Стах согласен ощущать его отзывчивое тело рядом — и не отрываться от него. Стаху всё время его мало — руками, губами, в целом.

Тим льнет ближе и всхлипывает. А потом крепко хватается за Стаха и, чуть вздрогнув телом, застывает. И вдруг перестает быть бесстыжим. Стах честно пытается не заржать.

— Переждал?..

Тим бубнит:

— Замолчи.

Стах всё-таки смеется. Больше всего — на обиженный тон. И говорит:

— Готов взять на себя и комплименты, и вину…

Стах, чуть сбавив градус шутки, склоняется к Тиму. А тот, выскользнув из рук, скрывается в ванной, и остается целовать лишь стену. Стах упирается в нее лбом. Переводит дыхание и снова смеется.

II

Обиженный и нагой — Тим еще желаннее, чем прежде. А он теперь колючится и не подпускает к себе.

— Что ты расстроился, Тиша?

Тим включает воду и залезает в душ. Стах пытается поймать его руку, чтобы чуть куснуть за пальцы, но не успевает. Всё это кажется ему забавным пустяком, даже приятным. В основном, конечно, потому, что кончил в штаны не он, а из-за него. Так что он просовывает голову за шторку и с улыбкой наблюдает, как Тим отмывается.

Тим замечает и выталкивает его прочь.

— Что ты меня выставил? — смеется Стах. А потом чуть серьезнее спрашивает, снова заглядывая к Тиму: — Теперь прогонишь и найдешь кого-то, кто будет тебя меньше заводить?

Такое предложение — не очень перспективное — меняет Тима. Он задумчиво застывает. Потом несчастно гнет брови.

— Не смейся.

— Ладно.

Стах не в том положении, чтобы объясняться, изворачиваться и выдумывать анекдоты. Он стоит в чужой ванной, раздразненный и раскаленный, и от обнаженного желанного тела его отдаляет какая-то шторка.

Он просит:

— Иди ко мне?

Тим обхватывает руками. Мочит одежду Стаха собой и мелкими летящими из душа капельками. Начинает раздевать и начинает снизу.

Стах улыбается:

— Ну или я к тебе.

III

Звонит телефон. Где-то в коридоре. Стах жалеет, что забыл отключить звук. Это мешает ему. Почти мешает. Он очень занят. Он в душе. Исследует Тима и границы дозволенного на ощупь — и уже начинает осознавать, что границ у Тима многим меньше, чем у него самого.

Тим ревнует к этим упрямым, упорным, нескончаемым звонкам. Он не говорит ни слова, но опускается вниз. И Стах уже подозревает, что ревность Тима иногда почти то же, что минет…

IV

Пальцы в воде немного смягчаются. «Немного» — слово ключевое. Стаха всё время останавливает, что Тиму будет неприятно или больно. И он, кажется, гладит всюду, где позволяет совесть, только обходит стороной просящий маленький член.

Тим везде без волос. Стаху от этого смешно. Еще нравится. Тим весь ему нравится. Иногда так сильно, что хочется закусать. Стах кусает его, потом целует, почти зализывает следы, оставленные зубами. Кожа у Тима тонкая, белая, и еще с прошлого раза на ней рдеют засосы, но Стах не может перестать.

Тем более что Тим отошел и отзывчиво подставляется под любые ласки. Стах думает взять гель — не для любых. И спрашивает Тима:

— Какой твой?

Тим подвисает. А потом осознает и шепчет:

— Нет, только не мой, он с охлаждающим эффектом…

Сначала Стах не понимает, а потом до него доходит медленно и неизбежно, что охладит Тима не там, где надо, и не так, как можно предположить.

Тим расплывается.

— Арис…

— М?

— Только не обижайся… Я со вчерашнего хотел спросить тебя, как ты дрочишь… В душе?

Стах не обижается. Он берет Тима за руку и предлагает ему обхватить плотнее. Он знает, что вопрос был о наждачных пальцах, а не о «технике», но какой шанс…

У Тима замечательный язык, но губы сжимают недостаточно, и Стаху от этого ужас как приходится себя сдерживать, чтобы не увеличивать темп. Тим постоянно придерживает рукой его живот, чтобы он не срывался. Стах бы и не срывался, если бы хватало… но у него ощущение, что нужно еще…

— Арис…

Стах думает, сейчас Тим скажет: «Ты не так меня понял». Но Тим говорит:

— У тебя хотя бы опадал…

Стах прыскает. И повторяет ему:

— Ты правда чертовски хорошенький.

В коридоре снова надрывается телефон, а Тим обхватывает, как Стах показал, и вынуждает медленным, садистским темпом пару раз толкнуться в кулак. Он спрашивает:

— Так?

Когда Тим так бесстыже-томно смотрит — он может просить что угодно.

А он только намекает:

— Тебе бы, наверное, очень понравилось во мне…

Ужасно. Да.

Стах больше ничего не слышит, кроме этого магического, демонического шепота. Он прижимает Тима к себе ближе. Он вне доступа. И он действительно очень занят: пытается сохранять остатки самообладания и контроля. Получается всё тяжелее.

V

Озябший нагой Тим шлепает за полотенцем, оставляя водяные кляксы, через полквартиры. Потом приходит в ванную, укутавшись в свое полотенце как в плед.

В этом полотенце Стах через минуту роняет его на кровать. Потом Тим, потянув за собой, роняет Стаха.

В коридоре снова оживает телефон…

Стах утыкается в Тима носом и тяжело вздыхает. Тим проходится рукой по его волосам — почти невесомо.

— А я думал: ты весь мой…

Стах приподнимается и целует Тима извиняясь.

— Я выключу звук.

— Жаль…

— Что?

— Жаль, что только звук…

VI

Когда Стах выбирается в прихожую, куртки лежат перед ним на полу в растаявших лужах. Сразу видно: починил собачку, чтобы после — выйти с Тимом погулять…

I

Стах собирает вещи, мысленно составляя список покупок на вечер. Чай, что-нибудь на ужин. Гель для душа. Нормальный, без эффектов. Или можно забрать из номера… Стах прихватил свой из Питера. Он не часто бывает дома: там его вещей почти не осталось, поэтому он гостит в родном городе обычно по принципу «всё свое вожу с собой».

Подумав еще немного, Стах понимает, что вообще бы заскочил в номер. Хотя бы вещи взять, если останется с Тимом. Хотя он не знает точно, останется или нет?

Стах одевается. Чистит куртки. Особенно Тимову: ей досталось больше. Потом он возвращается в комнату. Где-то на середине этой комнаты прихватывает с собой стул. На вопросительный взгляд говорит:

— Я повешу у батареи сушиться.

— Почему?..

— Почистил, — он усмехается. — Они всё-таки упали…

— А… — Тим веселеет. — Значит, никуда сегодня не пойдем…

— То-то ты расстроился.

Тим не расстроился. Он всё еще валяется. На сыром полотенце. Очень довольный. Пока не замечает:

— Ты чего оделся?..

— А ты собирался продолжать?

— Нет, я хотел немножко полежать… с тобой.

Стах, подкравшись к Тиму, вытягивает из-под него полотенце. Это не очень помогает: Тим просто чуть отодвинулся в сторону. Теперь тянет руку, Стах обнимает ее пальцами. И склоняется вперед. Сразу попадает под ласковое касание. Тим целует его — и в нос. Стах расплывается.

— Ты один сегодня или ко мне?

— В смысле…

— Я про вечер и ночь.

— Уходишь?..

Стах повторяет вопрос:

— У тебя сегодня дома кто-то будет или поедем ко мне?

— А…

Тиму неловко, и он закрывается рукой.

— Бедный Тиша, — усмехается Стах, — вся кровь отхлынула от мозга.

— Угу… ты просто тоже «чертовски хорошенький»…

Стах не знал, как это звучит в обратную сторону. Глупое такое слово… «хорошенький». Еще и про Стаха. Он-то, может, думал, что для него подберется что-нибудь… помужественнее. Не срослось. Он теперь усмехается.

— Так что?

— Что?

— Тиша… — укоряет Стах.

Тим смеется, обнажив ряд аккуратных небольших зубов. Стах не понимает, зачем он прикрывается рукой, если так очаровательно улыбается…

Тим шепчет:

— А у тебя дома никого?..

— У меня номер.

— В смысле?.. — не понимает Тим. — Почему?

— Дай-ка подумать… — Стах показательно решает задачу в уме. — Там нет родни. И можно пригласить какого-нибудь гимназиста…

Тиму не нравится, что:

— «Какого-нибудь»…

И Стах произносит глуше и тише:

— Например, тебя.

Тим прикусывает припухшие от поцелуев губы. А затем подается вперед и шепчет:

— Я согласен…

— Я же еще не приглашал.

— Ну… всё равно…

Стах смеется. Приятно, что «всё равно».

— Я бы только поужинал здесь. Потому что у твоей квартиры преимущество.

— Какое?

— Стены толще.

Тим прыскает.

— Нет, ладно, — исправляется Стах, — тут есть чайник.

— Тебя там не кормят?

— Чайник, чтобы чай заваривать…

— А…

Стах проверяет Тима: где у него скапливается кровь? Точно не в голове. Тим прикрывает член рукой почти стыдливо.

Стах не ожидал:

— Это с чего? Стесняешься?! Ты только что тут возлежал, словно Морфей Герена.

— Арис, — Тим укоряет технаря в Стахе, — это чего… классическая живопись?

Соколов ошибся… С Тимом, возможно, очень даже есть о чем поговорить.

— Вообще-то, это неоклассицизм, — Стах усмехается. — Ты знаешь, кто такой Герен? Ты точно настоящий?

Тим веселеет и бесстыже — даже об искусстве — признается:

— У меня есть книжка… с греческими мифами. Там много картин… Морфей с Иридой были ничего. Такая… мечтательная картина.

«Мечтательная»… Кранты.

Стах опускает голову и смеется. Хотя на самом деле он расстроен: Тим постоянно останавливает пульс. Поэтому приходится немного грустно отбиваться:

— Какая скука, котофей, а как же точные науки?..

Тим слабо отталкивает Стаха. Рукой, которую тот до сих пор обнимал своими пальцами. И Стах, удержав, целует молочную тонкую кожу на тыльной стороне его ладони, а Тим вдруг совсем смущается.

II

Стах зажимает молнию плоскогубцами на обсохшей у батареи куртке. Меряет сразу на Тима. Тим нагой — и в куртке. Это почти комично. Но еще капельку сексуально. Стах застегивает ее на нем, а потом проверяет молнию: она скользит совсем беспрепятственно и больше нигде не расходится.

Тим обнимает.

— Починил…

Стах отбивается:

— Большое дело для физика.

Тим перебирается к нему на колени. Целует, валит на постель. Снимает с себя куртку, бросает на пол.

Стах вздыхает:

— Только почистил…

Но Тиму всё можно, особенно когда он вот так сверху…

III

Стах всё-таки собирается в номер. Даже если уже и без чая. Об этом он Тиму ответственно говорит. Тим грустно лежит в постели, раскинув ноги и руки, и пытается подняться нечеловеческим усилием воли. Поднимается.

Потом Тим долго и лениво одевается.

В конце концов, уже в прихожей, уже когда он надевает ботинки, силы покидают его совсем. Он сползает по двери.

— Устал?!

— Еще немножко всё болит… Это ты спортивный, а у меня впервые столько физкультуры в сутках… Теперь по лестнице опять… Я бы лучше полежал. Может, на тебе…

— На мне у тебя начинается физкультура…

— Угу… — соглашается Тим. И очень грустно добавляет: — Жаль, что без проникновения…

Стах, конечно, понимает. Потому что это даже не намек. Это прямым текстом. Откровенное предложение. Поэтому Стах выходит. Из квартиры. От греха подальше.

Правда, только он выходит — Тим прилипает.

— Не хочешь?

Стах чувствует себя подростком. Еще больше, чем в гимназии, и краснеет даже ушами. Хорошо, что в подъезде — темень.

Тим толкует его молчание по-своему и уточняет:

— Ну… в меня.

— Я понял.

Стах не уверен. Но не в том, что хочет. Он хочет. Он думает об этом всякий раз, когда Тим прогибается в спине, прижимается и стонет. С ума сойти как заводит. Но Стах бы «в него» не вошел. И его бы — не взял. «Взял» — это очень слабое слово, такое… слишком спокойное, слишком кроткое, слишком емкое. Самое приличное слово в голове Стаха звучит как «засадил». Все остальные — хуже.

А Тим… он… весь такой неземной, и хрупкий, и, наверное, страшно узкий.

Стах застывает на лестнице. Застывает в таком состоянии, когда думать о чем-то неприятном уже поздно.

Он бы оправдался тем, что у него слишком долго никого не было. Но никто и никогда не заводил его так сильно с пары слов…

I

Тим намекал как мог и уже даже попытался спросить прямо. А Стах выдал ему: «Я понял», — и замолчал. Причем выдал он, конечно, торопясь — и вышло грубо. Как если бы он перебил. Как если бы ответил: «Хватит». Теперь Стах застыл. И светит телефоном на ступени. С мыслью: «Как идти?» — в полной боевой готовности…

Готовность остается незамеченной. Тим медленно скисает, отлипает и ускользает вниз.

II

Тим — обидчивый. Интересно.

Стах выходит на улицу. Ищет его взглядом. Между делом тянется за сигаретой. Ему надо подумать. Переварить. Или успокоить вдруг расшатанные нервы. Он еще не решил.

Тим далеко не ушел. Нахохлившийся котячий комок ковыряет снег, спрятав руки в карманы, нос — в воротник, глаза — за черными ресницами.

Стах решает посвятить комок в подробности:

— Бросил меня со стояком в темном подъезде.

Тим поднимает взгляд. Сначала на ширинку. Она за курткой. Как неудобно.

— Меня отпустило.

Тим расплывается. И бубнит в воротник:

— Жаль…

Стах прикуривает. Выдыхает усмешкой и дымом. Почти в небо. Он отхватил себе маленькую вредность под бок.

Маленькая вредность подкрадывается — и правда под бок. Прилипает, утыкается носом в плечо. Прощает.

Стах смеется. И говорит:

— Если тебя захочет маньяк, ему надо предлагать далеко не конфеты…

Тим прыскает.

— Так ты определился?

— В плане?

— Маньяк ты или гей?

— Или что хуже?

Тим согласно кивает и улыбается. Оттаял.

Он сегодня из-за всякой ерунды дуется. Второй раз. Стах не уверен, что с ним, и на всякий случай пытается в обход:

— А я же тебя спрашивал, как день прошел?

Тим насмешливо хмурит брови. И Стах вспоминает, что спрашивал. Бедный Тим весь исскучался, а Стах тут не берет его как надо и выеживается еще.

— Ладно, — усмехается Стах. — Так что? Сразу в аптеку? Без свиданий.

Тим не понимает:

— В смысле — без свиданий…

— В прямом. Ты же от чая отказываешься.

Тим зависает и почти ломается. Он не понимает:

— А чего, за чаем — это свидание?..

Стах достает руку из кармана. И показывает, как Тим, на пальцах, что чуть-чуть свидание…

— Такое… прогулочное.

Теперь Тим не уверен… Он размышляет, чего ему хочется больше. Стах следит за усердным мыслительным процессом. Тим замечает.

И говорит:

— Ну после свидания — в аптеку?..

Стах хохочет.

Тим мурчит:

— Потом ко мне…

И всё становится серьезным.

Стах соглашается:

— К тебе. Если не прогонишь.

— Посмотрим… как ты меня возьмешь.

Стах переводит на Тима взгляд. Тим прикусывает губу и смеется.

— Шучу.

.

.

.

— Стресс и шантаж, — решает Стах. — Возмутительно.

Теперь Тим показывает на пальцах, что «стресс и шантаж» — совсем немножко. Очень довольный. Маленький суккуб. Стаху становится смешно.

Тим прилипает.

Шепчет:

— Что ты покраснел?..

Стаху не оправдаться — он вздыхает.

— Арис… — Тим тянет — гласные, согласные, душу.

— Что?

— У тебя что — впервые?

— В плане?

— С парнем…

Стах убавляет веселье. И сознается честно — с ощущением, будто сдирает с себя кожу:

— Как с тобой — впервые…

Тим сминает губы — в тяжелой борьбе с улыбкой. Спрашивает:

— Ты что, влюбился… — и паузу растягивает в сотню точек.

Стах прикидывает и решает:

— Однозначно нет.

Он не влюбился. Он по уши. Влип. Увлекся. Очаровался. Втрескался.

— Да?.. — Тим сомневается.

Но — магнитится, жмется ближе и липнет.

Стах избавляется от сигареты. И захватывает Тима в шутку, чтобы прямо здесь не завалить. Тим мяучит и упирается, но так упирается, как будто совсем не против… что бы Стах с ним ни делал.

III

Стах крутит карту в телефоне и морозит пальцы, ищет ближайший «чайный магазин». Планы на отель благополучно им забыты: свидание же. Оставленный без внимания Тим, заскучав, подглядывает.

На дисплее высвечивается «Ее высочество». Стах сбрасывает вызов.

— Арис… — укоряет Тим насмешливо.

Стах усмехается:

— Что?

— Мне кажется, не отвечать ее высочеству чревато…

— Согласен, — говорит Стах. Потом хитрит: — Но я в отпуске.

— А… — Тиму нравится, что Стах — тоже слегка бесстыжий. Он мурчит: — Это начальница?..

— Нет, всё гораздо хуже… Это дочь начальника.

Тим слабо хмурится, насмешливо, но озадаченно. Стах не объясняет. Сложно такое объяснить… «Ее высочество», конечно, дочь начальника и даже вместе с ним работает в бюро. Но звонит она не поэтому.

Тим осторожно подкрадывается словом:

— Можно кое-что спросить?..

— Пошлое?

— Нет…

— Тогда даже не знаю…

— Ну Арис…

— Что?

— Мне интересно… Просто у тебя все люди так записаны…

Стах усмехается:

— Как?

— Ну…

Стах ждет вопрос. Но Тим уклончиво петляет. Как будто стесняется. Ключевое здесь — «как будто». Стах уже потерял надежду и знает: Тим не стесняется. Тим — вежливый.

И Стах смеется на выжидающую, вежливую тишину:

— Да спрашивай уже.

Тим с готовностью выдает:

— Как ты записал свою невесту?..

Стах чуть не роняет улыбку. И поправляет, чтобы выкрасть паузу:

— Она мне не невеста.

— Так и записал?..

Стах записал: «Ее высочество». Поэтому молчит.

Тим еще не разгадал подвох, поэтому продолжает мурчать:

— Секрет?

Стах усмехается:

— Зачем тебе?

— Ну… просто… Ты скоро к ней уедешь. И, может, женишься не по любви… Или немножко по любви…

Последнее — не вопрос. Но вопрос. И Тим заглядывает Стаху в глаза. Как кот заглядывает в коробку за упавшим мячиком. Коту — любопытно.

Стах честно говорит:

— Это не по любви…

— Тогда зачем?

Стах бы сказал пару дней назад: «Я лучше не найду». Девушку — точно. Теперь не говорит. До Тима у него было всего два «но». Оба немного гейских. Теперь этих «но» — три. И третье — гейское совсем.

Стах не хочет ранить свое третье «но» неосторожным и прямым: «Она — принцесса и наследница полцарства, а я, конечно, шут, но не дурак».

Стах говорит, что это:

— Долго объяснять…

— Ну в общем, — сдается Тим, — «у тебя нелегкая судьба»?

Становится смешно.

— Вроде того, — соглашается Стах. И меняет тему: — Так что? Говоришь, ты ешь мясо?

Переход почти что радикальный. Тим не понимает:

— В смысле…

Стах прыскает.

— Мы в магазин…

— За чаем…

— И за ужином. Еще весь вечер впереди.

— Ты что-то приготовишь?

— Если разрешишь.

— Может, не разрешу…

Стах спотыкается об эту наглость, как об камень. И уставляется на Тима, а тот — смеется.

Потом Тим, показательно задумавшись, ставит свои условия с невинным, самым честным видом:

— Нет, ну… если сначала ты меня возьмешь, я разрешу…

Ужасно. Тим заводит Стаха. Нервирует, тревожит, дразнит, отдается, предлагает, просит, требует… Стах бы не «взял». Он бы скорее…

Стах обрывает похоть на полуслове. И включает зануду:

— Котофей, а ты не торопишься?

Тим замедляет шаг и теряется.

Стах поясняет:

— Со мной.

— А… — и Тим теряется еще больше, почти уходит в себя. Потом чуть улыбается: — Ты вроде скоро уезжаешь…

— Боишься не успеть?

Тим мягко улыбается и говорит:

— Боюсь, что мне не хватит…

Иногда он произносит такое, так, что его голос обостряет Стаху чувства — и даже выше пояса.

Стах усмехается:

— Предлагаешь брать тебя с порога? Без прелюдий?

— Возьмешь?..

Стах не ожидал…

Тим тут же хитро говорит:

— Может, я об этом мечтал последние два года…

— Занятные у тебя мечты. Я так и вижу: сидит бедный Тиша на последней парте и мечтает… вот бы его какой-нибудь физик с улицы взял с порога.

— Нет, Арис, у меня на физиков всё сразу опускалось до вчерашнего… — говорит Тим почти серьезно, почти грустно. Потом лукавит: — Ну если бы я знал, что физики, как ты, я бы подумал…

— Не переспать ли тебе с физиком?

— Ну… на самом деле всё равно…

— Всё равно с кем?!

— Нет, сейчас, конечно, лучше с тобой…

— Тиша…

Стах почти прощает. Но на самом деле не совсем. И в шутку (хотя, вообще-то, нет) он говорит:

— А я-то думал стать особенным.

— Ну… — шепчет Тим. — Ты вроде и так…

На это Стах смягчается, как подплавленный воск. Правда, в таком нетвердом состоянии он себе долго быть не позволяет. Отбивается:

— Это до поры до времени. Пока ты не прогонишь.

И Тим вредничает:

— Угу…

Стах переводит на него взгляд… Тяжелый. И Тим, закрывшись рукой, звенит тихим смехом.

Стах угрожает:

— Я тебя покусаю.

Тим выдает на его манер:

— Ладно.

Стах даже не знает:

— Что тебе не «ладно»?

Тим показательно задумывается и, обнаружив «неладное», вежливо тянет:

— Ну-у…

После этого он многозначительно стихает, преисполненный всей своей вредностью.

Стах щурит на него глаза.

— Мне не нравится твое вот это «ну» с многоточием…

Тим прыскает:

— Ты спросил…

— О чем?

— Не тороплюсь ли я…

— Так-так?

— Я думаю… ну… кто-то должен… Потому что ты в основном меня мучаешь… — Тим говорит это медленно и наблюдает Стаха.

Стаха — унижают как любовника. Он — в осадке.

Тиму это нравится, и он смеется, добавляя:

— Нет, погоди, в хорошем смысле.

Но это не спасает.

Тим пытается смягчить:

— Ну мне не плохо, просто… мало.

— Я о тебе забочусь. Ты вообще видел мои руки?

— Даже трогал…

— Ну и как?

— Понятно и грустно…

Стах прыскает.

— Поэтому я предлагаю… без рук.

Бесстыжий Тим вгоняет Стаха в краску, но тот пытается держаться, спрашивает:

— Нашел выход?

— Или вход…

Стах запрокидывает голову. Это становится почти невыносимым.

Тим прилипает — вдруг поникший. Мяукает:

— Еще я немножко тебе жалуюсь.

Стах расплывается.

— Бедный котей… Не доласкали.

— Угу.

Тонкие пальцы цепляются за куртку Стаха, чтобы доказать, насколько Тим не против — на что угодно. Даже на всякие мучения.

— Что ты опять прижался?

Тим тормозит Стаха, встает на носочки и шепчет:

— Нравится…

— Прижиматься?

— С тобой…

Маленький шкодливый кот бессовестно вьет веревки из Стаха. Поэтому Стах щелкает кота по носу.

— Арис… — канючит Тим. — Ты плохой человек.

— Ты только что понял?!

Тим прикусывает губы в улыбке:

— Не только что…

— Да? И когда?

— Когда ты предложил познакомиться, если мне есть шестнадцать…

— Я поступил как порядочный человек.

Тим не уверен…

Стах оскорбляется:

— Ты не согласен?!

Тим смеется.

Стах вздыхает. И, немного помолчав, добавляет тише, хотя снова опоздал, как и в кафе, сказать, что взаимно:

— Мне, вообще-то, тоже нравится…

Тим понял сразу, но хочет хорошо расслышать:

— Чего «нравится»?..

Стах подталкивает его вперед и шепчет:

— С тобой. Мне очень нравится с тобой.

«Мне очень нравишься ты».

Последнее Стах прячет у себя за сердцем. Но, кажется, и так всё видно?

I

Стах ведет Тима на «свидание». Ведет через парк, в теплом свете фонарей. И неотрывно и очарованно пялится, как Тим улыбается. Как прячется, закрывшись рукой. И спотыкается на ровном месте.

Стах ловит.

— И чего ты сыпешься?

Тим прикусывает губу и вспоминает:

— Это как в той шутке…

— В какой?

— «Ты высыпаешься»? — «Куда высыпаюсь?»

Стах усмехается:

— Не выспался?! И что ты делал ночью?

Тим тут же находит повод жечь Стаха томным шепотом и сознается, потянувшись к его уху и чуть касаясь его предплечья:

— Скучал.

Это пропущенный удар, и Стах отбивается:

— Рука не устала?

Тим хитро показывает на пальцах, что немного устала, и Стах хохочет в голос.

А потом Тим спрашивает — и вдруг почему-то не томно, а тихо:

— Ты не скучал?

Стах прыскает. И затем шутит еще хуже:

— Как мог… держал себя в руках.

— Сразу в обоих?..

— Так ведь одна уставала.

Тим утыкается носом Стаху в плечо. Ноги его окончательно перестают слушаться. Тиму сложно делать два дела сразу: идти и смеяться.

Он снова спотыкается. Стах снова ловит кота за шкирку и говорит:

— Слушай, такими темпами ты не дойдешь.

Тим чуть серьезнеет.

— Это потому, что я бы лучше лег…

— Прям здесь?

Тим заинтересованно, шкодливо уточняет:

— С тобой?

Стах уставляется на Тима — с готовностью его на землю повалить. Тим, почувствовав угрозу, отлипает.

Стах говорит:

— Ну всё, ложись.

Он захватывает Тима. Тот мяукает, поддается и падает.

Стах успевает его поймать, прежде чем он рухнет. Капюшон съезжает с макушки. Стах ставит Тима на ноги и притягивает к себе. Черные волосы холодно и колко пахнут севером, чем-то магнетически горчащим и сладким… чем-то потерянным и найденным, чем-то родным и чужим.

Начинают коситься люди…

Стах замечает. Отстает. Почти уменьшается, почти приструнено. Он даже оставляет Тима, но перед этим… чуть убирает ему волосы назад рукой, прячет обратно под капюшон. Волосы у Тима упругие, волнистые и шелковистые. Стах бы его всего так и тискал. Но ведет себя прилично.

Тим опускает голову и, уложив руки в карманы, сминает губы. Какое-то время он идет тихо. Потом толкает плечом. Но так толкает, что опять прижимается… а у Стаха уже болят скулы — улыбаться.

II

Стах сверяется с картой, и Тим подсматривает, сколько еще идти.

— Может, поедем?

— Тут всего двадцать минут.

Тим огорчается:

— Двадцать минут…

— Что ты расстроился?

Тим выдыхает трагично:

— Нет сил…

— Давай возьму тебя? На ручки.

Тим расплывается. Но Стах наклоняется и подхватывает его. А Тим, не ожидав, вцепляется ему в плечи и начинает жалобно мяукать через смех:

— Нет, Арис, не так! Так меня брать не надо. Ну пожалуйста!

Всё еще косятся люди.

III

Тим идет притихший на своих двоих и больше не жалуется. Иногда поглядывает, как там Стах. Стах всё еще настроен его тискать, журить и подначивать.

Поэтому он спрашивает:

— Так и не понял, с кем, говоришь, ты живешь?

Тим расплывается:

— Не говорю…

Стах вопросительно изгибает бровь.

— Скрываешь?

— Нет, я… просто не говорил.

— Просто скрывал?

— Ну Арис…

— А как?

— Так…

— Теперь, конечно, всё понятнее, — решает Стах. — Кристально ясно.

Тим смеется — и не сознается.

И Стах переводит на себя:

— Я бы не отказался от твоего «так» в семнадцать. Чтобы квартира без надзора. Хочешь — допоздна сиди на физике, хочешь — приводи первого встречного…

— Нет, на физике не хочу…

— А приводить первого встречного — вполне?

Разовое блядство Тима, пусть даже со Стахом, не дает Стаху покоя.

А Тим ему говорит:

— Ну ты же хотел быть особенным…

— Ах, вот так… с козырей…

Стах побежден. Вздыхает. Тим смеется — на него, растаявшего. Ну а Стах… он безнадежно растаял в минусовую погоду — и теперь пытается смириться.

Тим смягчает его бесперспективное положение откровенностью:

— Ну… я живу с папой. Просто не всегда…

И Стах вспоминает, что Тим «плохо знал» мать и ее давно нет в его жизни. Стах спрашивает, почему отца нет рядом:

— Он — из-за работы или из-за женщины?

— Из-за женщины…

— Ты с ней не ладишь?

— Не совсем…

Тим как-то затихает и даже почти перестает улыбаться.

Стах сразу переключается на шутки:

— В общем, ты самостоятельный с квартирой.

— Да…

— Почти что взрослый. И правда можно «брать»…

Тим хитро спрашивает:

— Так ты возьмешь?

— Кого?

Стах демонстративно осматривается.

Тим обиженно толкает, а Стах, уставившись на него, говорит:

— Что ты буянишь? Я всё проверил: никого лучше нет…

Тим находит еще один повод прижаться.

IV

Стах спрашивает заранее:

— А ты какой чай любишь? Черный?

— Может…

— Не уверен?

— Ну… я просто его пью.

Стах усмехается:

— Есть дома — вот и приходится?

Тим, задумавшись, сознается:

— Ну…

Стах говорит:

— Я люблю зеленый. Но возьмем улун. Потому что он что-то среднее между зеленым и черным.

— Я думал, улун — это зеленый…

— Нет, он отдельно, как пуэр. Еще есть белый и желтый.

Тим повторяет осуждающе:

— «Белый и желтый»…

Стах кивает:

— Да.

Тим бубнит в воротник куртки обреченно:

— И они — не зеленый…

— Нет, они отдельно.

Стаху смешно.

Тим вспоминает:

— И еще есть красный… ну, который самый противный… Кислый.

— Если ты о каркаде, он не из чайного листа. А настоящий «красный чай» — это на самом деле черный.

Тим расплывается и тянет:

— «Красный — это черный»…

— А что поделать? Ты видел, какой он по цвету?

— Коричневый… — выдает Тим, а потом ему становится весело. Он подводит итоги: — В общем… ты покупаешь черный, который красный, но в чашке — коричневый…

— Магия чая, — соглашается Стах. — А еще есть синий.

— Синий?..

— Тайский синий чай. Называется анчан.

— И какого он цвета?..

— Ни за что не поверишь, — говорит Стах серьезно. — Синего.

Тим смеется. Потом уточняет:

— И в чашке синий?

— Синий, если заварить. А когда добавляешь лимон, он пурпурный. А когда шафран — зеленый. А можно с молоком — и будет голубой. А если он порошковый, из него готовят латте. Как обычный латте, с пенками и всякими рисунками, только голубого цвета.

— Арис… а ты умеешь? Готовить латте?

— Кофемашина умеет.

— У тебя есть?

— Для чая?

Тим расплывается:

— Кофемашина для чая…

Стах пытается оправдаться:

— Я не пью кофе.

— Совсем?

— Совсем. Я пью в основном зеленый чай. Ну еще улун. А остальные так, для общего развития…

Тима заносит в сторону, и он смеется над Стахом:

— «Для общего развития»…

— Это как книги. Только про поесть и выпить.

— А что ты пьешь? Ну, не чай…

— Вообще или алкоголь?

— Алкоголь.

— Джин.

— На что похож джин?..

— На водку? — прикидывает Стах. — Он пахнет хвоей. И на вкус тоже немного отдает.

Тим затихает. Потом говорит серьезно:

— Я пил только вино и пиво.

— Не люблю ни то, ни другое…

— Почему?

— Не нравится.

— А джин как водка — лучше?

— Однозначно, — усмехается Стах.

— Ты чем-то разбавляешь или так?..

— Я не разбавляю. А девочки любят спрайт.

— Какие девочки… — тянет Тим, расплываясь в смешливой улыбке.

— В компании.

— У тебя есть компания с девочками?..

— Они почти все замужем.

— Они еще и замужем… И одна будет — за тобой…

— Она не из моей компании. Она из компании начальника.

Тим смеется. В тихом омуте анчановых глаз просыпаются черти.

— Арис…

Стах уже чувствует подвох и ждет, когда вежливость и тишина оставят Тима — и он снова станет восхитительно бесстыж. Тим сминает губы и встает на цыпочки. Он спрашивает:

— Ты меня только чаем хочешь напоить?

Стах включает зануду:

— Что я тебе сказал про алкогольную карту в кафешке?

— Ну Арис…

— К тому же… — улыбается Стах. — Ты мне и трезвый дашь…

Тим толкает. Потому что не находит, чем парировать. А Стах, как джентльмен, пропускает его жестом вперед: они наконец-то дошли до нужного торгового центра.

V

Тим заглядывает в жестяную банку, как в колодец. Там лежат маленькие закрученные комочки листового чая, кусочки фруктов, частички лепестков и… что-то молочно-облачно-белое…

Тим шепчет Стаху, что оно:

— Похоже на попкорн…

— Это и есть попкорн.

— В смысле…

Продавщица улыбается и говорит:

— Он придает свой сливочный оттенок.

Попкорн в чае Тима не прельщает. Тим вообще кажется не очень впечатленным чаем, больше — ценами, и стоит притихший, сцепив перед собой руки.

Стах считает, что попкорн в чае — это дело. Может, даже для общего развития Тима. И берет. Пару унций чая на пару тысяч.

Они выходят, и Тим говорит:

— Ты миллионы зарабатываешь?

— А что?

— Похоже.

— Я сын депутата.

— Серьезно?..

Стах смеется — и не подтверждает.

VI

Оказавшись в торговом центре, Стах с Тимом заодно отправляются за ужином. С корзиной. По продукты. Петляют между аляповатых полок и жужжащих холодильников.

Стах предлагает:

— Рис?

Тим не уверен.

Стах использует китайский подход:

— Фунчоза?

— Чего…

— Это же рисовая лапша, котофей…

— И с чем ее едят?

Стах перечисляет:

— С мясом — любым. С овощами. С морепродуктами. Под соевым соусом. Как захочешь.

— Азиатское…

— Да. Будешь?

Тим тихонько кивает и прячет улыбку в уголках губ.

Когда Стах тянется к соевому соусу, Тим выдает:

— Красивый, умный, из Питера, еще и готовишь…

Стах так и замирает. Но потом кладет соус в корзину и усмехается:

— Тяну на первую любовь?

Тим показывает на пальцах чуть-чуть. Потом снова-опять-невыносимо-невесомо прижимается.

Тим выдыхает:

— Очень тянешь?

— Так чуть-чуть или очень?

— Очень…

— Ладно.

— Покраснел…

Стах переводит строгий взгляд сощуренных глаз на Тима. Тим опускает голову и смеется. От этого, наверное, Стах краснеет еще больше…

Приходится искать способы реабилитации, другие темы разговора, левые продукты, правые слова:

— Что еще? Конфеты? Торт? Молочные коктейли, шоколады? Что ты любишь?

— Арис… — расплывается Тим. — Хочешь устроить конфетно-букетный?..

— Согласен?

Повисает пауза.

Стах идет ва-банк:

— Могу и с букетом.

Тим прилипает и бубнит, уткнувшись носом Стаху в плечо:

— Я согласен…

— На шоколады или цветы?

— Цветы.

Стах сбавляет улыбку и уточняет:

— Короче, в нашей паре ты за девчонку?

— Почему?

— Не знаю… Я правда не был с парнем. Без понятия, как надо.

Тим делает вид, что смущается. Стах сомневается, что он правда умеет смущаться, поэтому тоже делает вид — что верит.

А Тим вдруг ни к селу ни к городу интересуется:

— А ты дарил своей невесте?

— Она мне не невеста, — повторяет Стах. — Это ее отец нас сватает.

— В смысле?..

— Он хороший человек. И очень хваткий. Может, думает сделать вложение. В нее и в меня.

— Звучит как бизнес-схема…

— Это она и есть. Он сказал после фуршета. Подпоил, значит, мою бдительность — и заявляет: «Дине нужен муж». А я, мол, работящий и толковый. Еще он полагает: я порядочный. Об этой поездке ему лучше никогда не говорить…

Тим серьезнеет и спрашивает:

— Ты ему чем-то обязан?

— Работой.

— А…

— Мы хорошо общаемся. Я знаю его семью.

— Ты не думаешь отказаться?

Стах думает согласиться. В том и дело. Затем и приехал. От того и бежал. Сначала на север, потом из дома.

Стах молчит, а Тим кивает и стихает. Становится неловко, и Стах уже начинает чувствовать, что сболтнул лишнего.

Но Тим оживает и меняет тему, мягко, но лукаво улыбнувшись:

— В общем… у нас ужин?

— Свидание за свиданием…

Тиму нравится: он смеется. Не потому, что смешно, а потому, что нравится — и он очень довольный… Его, кажется, вообще не волнует, что у Стаха где-то невеста. Может, и правильно. У них почти курортный роман. Не продлится долго. И париться нечего. Но Стах немного парится.

Тим спрашивает шепотом про ужин:

— При свечах?

Стах теряется только на секунду. Потом интересуется:

— Ты хочешь при свечах?

Тим сминает губы и бубнит:

— Ну…

— Пойдем поищем?

Тим поднимает на Стаха взгляд.

— Я шучу…

— Да? — Стах спрашивает совершенно серьезно. И говорит: — Если что, я — нет.

И Тим не понимает:

— Арис, ты хочешь ужин при свечах?

— Это легко организовать.

— И всё?

Не всё.

— Может, я претендую на твои хорошие воспоминания.

— Ты вроде и так…

— Что «и так»?

— Мое хорошее…

— Уже воспоминание?

Тим смеется.

Стах ерничает:

— Прогоняешь, да?!

— Арис…

— Уже хватило? Больше не нуждаешься?

— Ну Арис…

— Ладно-ладно, — стихает Стах. — Понял. Я еще не все дела переделал, лампочку вот не вкрутил. Пока полезный.

— Очень…

Стах смягчается:

— За свечами идем?

Тим стесненно отмалчивается. Несколько секунд. Застывает прямой, сцепив перед собой руки. Потом, подумав, говорит:

— В общем… ты будешь брать меня при свечах?..

Стах запрокидывает голову.

— На что я подписался?

Тим смеется:

— На хорошие воспоминания.

— Точно.

VII

Стах тащит с полки свечу, очень медленно… Они находятся в самом приличном отделе с самым ответственным видом по самому серьезному делу. И тут Стах прикладывает свечу ко лбу, как будто он — единорог. И говорит:

— Сказочный вариант?

Тим прыскает. И пихает его:

— Дурак.

— Нет, ладно.

Стах ставит свечу обратно. И вынимает новую. Он перебирает их, как яблоки.

— Вариант «Б»: праздничный? Или «В»: ароматический?

Стах подносит к носу «ароматический». И решает:

— Вот эта пахнет так, как будто кто-то помер в воске…

Стах тянет Тиму, но тот закрывается рукой. Правда, затем сдается любопытству. Морщится, и Стах смеется — с его выражения лица.

Следующие пять минут они занимаются тем, что по очереди суют друг другу в лица всякие свечи.

И в конце концов Тим говорит:

— Давай просто обычные…

— Это же скучно…

Тим берет длинные белые свечи, кладет Стаху в корзину и шепчет про них:

— Смотря как применять…

Он бесстыже, совершенно бесстыже проходит мимо застывшего Стаха, и тот говорит в черный, как фантазия Тима, затылок:

— На такие хорошие воспоминания я не подписывался…

VIII

За свечами небольшой отдел косметики. Тим тянет Стаха за рукав и хитро улыбается. Показывает крем. На нем многообещающе написано «Бархатные ручки».

Стах всё понимает:

— Издеваешься, да… — и это не вопрос.

IX

Стах осознает, что это непросто. Привыкнуть к тому факту, что Тим лишен стыда — не по случаю, а всегда. Особенно когда тот на кассе деловито трогает пачки с презиками и под взглядом заулыбавшейся кассирши спрашивает Стаха, прикидывая размер:

— M или L?

— Не балуйся.

— Ты в аптеке покупаешь?

Стах собирается в аптеку не за презиками, но об этом он умалчивает. Только спрашивает:

— Ты хочешь здесь?

— В смысле…

— Взять. Здесь?

Тим многозначительно смотрит на Стаха. Как будто Стах предлагает себя.

Стах сразу отбивается:

— Меня не надо.

Тим спрашивает:

— А чего…

Кассирша поднимает взгляд. На них двоих.

Стах забивает последний гвоздь в свой гроб:

— Предпочитаю быть в активной роли.

Но последний гвоздь — у Тима:

— …По тебе не скажешь…

Стах старается не смотреть на кассиршу. И говорит:

— Ты очень жестокий мальчик, котофей, ты знаешь?

Тим скромничает и показывает на пальцах, что всего чуть-чуть жестокий. Чуть-чуть жестокий и чуть-чуть об этом знает.

X

Стах — хороший человек. Или подкаблучник, даже если Тим без каблуков. Потому что после всех унижений он помнит про цветочный. И цветочный, как и чайный магазин, тоже под боком. Всё под боком, кроме номера. Про номер Стах не вспоминает.

Зато спрашивает:

— Тебе — авангард или классику?

— В смысле?..

— Я про цветы…

— А…

Тим теряется. И молчит, застыв в дурманящем цветочном запахе.

И Стах, задумавшись, говорит — больше себе, чем ему:

— Наверное, классику?

И просит под белые свечи белые розы. Не пару, а:

— Тридцать три.

И объясняет Тиму:

— Как в песне про коров. Или как возраст, в котором был распят Иисус.

Тим закрывается рукой и решает, что Стах снова:

— Дурак.

А потом его пришибает очередным ценником. Стах усмехается. Ему самому, на вид, совершенно всё равно. Не на вид тоже. Во-первых, у него приличная зарплата. А во-вторых, ему почти не на что тратить. К тому же есть дела и поважнее покупок: он наконец-то вспоминает, что еще надо в отель… Прикладывает карточку не глядя.

И Тим расстраивается, что, похоже, он:

— Всё-таки сын депутата…

Продавщица тянет Тиму цветы.

— Возьмете?

А то Стах в телефоне уже заказывает такси. И, не отлипая от экрана, спрашивает:

— Заедем все-таки в отель, не против? Надо было с него начать.

XI

Тим очень смешной. И баловать его очень приятно. Он всю дорогу разомлевши обнимает свои розы, трогает их пальцами, что-то поправляет, ковыряет стебли. Тычется в них носом. Иногда сминает губы, чтобы скрыть улыбку. Прячется от Стаха, отвернувшись к окну.

Такси замирает у отеля. План такой: Стах собирает свои шмотки, Тим сидит в машине. Правда, Тим не в курсе, что у Стаха план. Поэтому он аккуратно откладывает цветы в сторону, почти заботливо, почти как живое существо. И собирается за Стахом. А тот уже начал закрывать…

Не закрывает, наклоняется, просит:

— Тиша, посиди… Я быстро.

Вид у Тима растерянный и вдруг несчастный.

— Нет, Арис, я с тобой…

Как будто Стах его бросает посреди открытого моря. Или в лесу, среди злых волков.

Стах не понимает:

— Думаешь, один не справлюсь?

Тим ничего не думает, он просто ставит Стаха в известность:

— Я хочу с тобой.

Ну если хочет… Стах смотрит на таксиста. Тот кивает, мол, идите уже.

Тим выплетается из машины. Чуть не запутавшись в ногах. Своих же. Почти спотыкается. Стах ловит. С глупой улыбкой.

XII

Стах полагал: Тим останется в холле. Не тут-то было. Тим крадется следом. И улыбается, что нашкодил. Тим не совсем законно проникает в номер. И абсолютно демонстративно моет руки, глядя на Стаха и стыдя его — за неврозы. И совершенно бессовестно занимает постель. Тянется там в разных позах. Когда Стах проходит мимо, Тим задевает его, касаясь. Иногда еще тянет к себе.

Стах пришел по делу. И говорит:

— Не балуйся.

— Хочешь меня в отеле?..

…

Стах поднимает взгляд. Тим ложится на живот и пялится из-под опущенных ресниц. Стах зависает. Капитально. Но он знает, что если поддастся на какое-нибудь «хочешь», из номера они уже не выйдут. Стах показывает себе на запястье: часы идут. Время — деньги. Их ждут.

Тим садится и упрямо тянет к себе за ремень. И сидит он в таком хорошем положении, когда можно просто расстегнуться — и войти. В открытый рот.

У Стаха в кармане отрезвляюще жужжит телефон. Руки Тима шарят по его телу, поэтому… конфискуют. Тим падает с телефоном Стаха. И тот падает за Тимом. Чтобы покусать, затискать и отнять.

Тим показывает всплывшее оповещение до того, как Стах успевает хоть что-то сделать. Телефон, «узнав» владельца, тут же снимает блокировку.

— О… — Тим расплывается. — Технологии…

Стах увидел «срочно» с тремя восклицательными знаками. И хочет выяснить, в чем дело, но Тим не позволяет.

Тим улыбается и вредничает:

— Ты же вроде собирал вещи…

— Котофей.

— «Не балуйся», — дразнится Тим. И тут же выдает обиженно: — Ты обещал, что ты весь мой.

Стах повинно опускает голову. Он действительно обещал… и вздыхает. Задирает Тиму футболку, зацеловывает впалый живот, ниже и ниже, пока не упирается подбородком в джинсовую ткань. Тим был в душе полтора часа назад, от него всего пахнет гелем и севером. И когда Стах чуть сжимает на нем зубы, ему мерещится, что на вкус — горько-сладко. Почти как единственная в мире ягода, которую Стах даже может есть… вязкая на языке, полная мякоти. Нестерпимо.

У Тима сразу учащается и углубляется дыхание. Он выпускает телефон из рук и выгибается навстречу. И Стах не знает, как перестать, если он так, и поднимает голову, чтобы посмотреть в помутневшие глаза напротив. Просящие и томящиеся. Тлеющие, как угли. Плавящие.

Стах не понимает:

— Ну что ты делаешь?

Тим улыбается:

— Почти ничего… Это самое лучшее…

Стах накрывает его пах ладонью и думает… что для того чтобы брать в рот, он слишком консервативный, и трезвый, и не достаточно возбужден. И он пока только гладит рукой через ткань… пытаясь понять, насколько ему нравится Тим.

Ужас как нравится. Непростительно. Особенно когда роняет стон и сам тянется вниз пальцами, расстегивая пуговицу. И Стаха заводят эти бесстыжие астенические пальцы, и белые Тимовы коленки…

Стах помогает Тиму раздеться, и в собственных джинсах становится очень тесно. Особенно когда Тим разводит ноги и опускает вниз крайнюю плоть. Стах тупо пялится на обнаженную темно-розовую головку с каплей смазки. Тим размазывает эту каплю… и ему смешно — со Стаха. С того, что Стаха это гипнотизирует. Тим проказливо пачкает ему губы пальцами… Стах прикусывает эти пальцы и бессильно закрывает глаза…

Стах про себя не знал, что он настолько кончено и закончено — гей.

Стах опускает руку Тима обратно, целует беззащитно подставленную молочную кожу на внутренней стороне бедра, и ему нравится наблюдать, как тоненькие пальцы скользят по члену. Стах знает, какие они нежные. Знает на ощупь.

Очень давят дурацкие джинсы, приходится расстегнуть… Тим, почти смеясь, смотрит на Стаха. Тот поднимает взгляд, целует довольного Тима в живот.

Спрашивает шепотом, поднимаясь выше — губами по телу:

— Что ты такой счастливый? Рад, что завел? Напроказничал?

— Угу… Еще приятно, когда ты так смотришь…

— Как?..

— Ну…

Стах тянет с Тима футболку, почти на него ложится, и Тим договаривает:

— Будто очень хочешь…

— Не будто.

Стах Тима целует в шею, выдыхая ему в ухо:

— Боюсь поехать крышей. А ты постоянно усугубляешь…

Тим удерживает его рядом, губами — на своей шее. Почти просит шепотом:

— Вот тут нравится…

Стах целует его за ухом.

— Здесь?..

— И здесь…

Приходится проверять — где еще. Тим весь плавится и ранено постанывает — так ему приятно. Покрывается мурашками, сжимается — когда слишком. Смеется, как от щекотки. Запинается на вдохах, если касаться языком, если прикусывать кожу, если шумно потом выдыхать.

Тим тянется пальцами к своему члену, и Стах — так и быть, ладно, уже достаточно возбужден — опускается за этой рукой, попутно задевая и целуя ключицы, грудь, проступающие ребра, живот… Тим везде хорошенький, Стах везде бы его попробовал, везде бы его целовал. Он скользит языком по уздечке, обхватывая Тима губами, вспоминая, какой он чувствительный… и Тим весь выгибается и охает. Хватается за Стаха. Вплетается пальцами в волосы, вдавливает ногти в плечи. Член у него подрагивает и пульсирует. Тим толкается, разводит ноги шире, раскрывается еще больше… Закрывает лицо рукой, прикусывает себе костяшки, почти скулит, тянет надсадно, сминая губы:

— М-м-м…

Хватает ртом воздух, почти всхлипывая. Хнычет, потому что близко — и не хватает давления.

Стах знает, что не хватает, и плотнее смыкает губы, ускоряясь под стоны и просьбы. Тим правда просит:

— Можешь еще… еще… еще…

Пока не спускает в горло… неровно, выплескиваясь несколько раз. Горчит на языке. Слабнет пальцами. Слабнет телом.

Стаху стыдно, что он кончил от собственной руки, пока сосал бесстыжему мальчишке, — настолько Тим ему нравится: нет сил ни терпеть, ни держаться. И у Стаха руки — немытые, между прочим, — теперь перепачканы спермой. И лицо горит. И такого, как с Тимом, он не чувствовал никогда, даже в самых непристойных фантазиях, ни разу за двадцать четыре года.

XIII

Стах собирает минимум вещей. Но второпях. Хватает из ванной гель, зубную щетку, дезодорант. Одеколон. Между делом душится.

Тим наблюдает. И просит:

— Дай мне?..

— Зачем?

— Вкусно пахнешь. Летом…

Стах не ожидал — и хмыкает. Но говорит:

— Взаимно. Только ты за осень.

— Умираю и разлагаюсь?

Стах застывает. Он не знает, как описать север с его короткой, яркой, леденящей, нервной осенью. Когда вчера было лето, а сегодня выходишь на морозный воздух, и всё покрылось инеем, даже «костры рябин», и всё — в огне, и всё — во льду, и всё — искусство: экспрессионистская живопись, хрустальная музыка, саднящая поэзия. И первые лужи затянуло скорлупой раньше, чем опали листья, и легкие обжигает холодным дыханием — рот в рот, и воздух из себя выпускаешь паром, и в груди — тесно.

Стах стоит перед Тимом и, потеряв свои слова, вспоминает чужие. И он вполголоса читает Тиму «Золотую осень» Пастернака. Потому что Тим «как на выставке картин: залы, залы, залы, залы…» — и не насмотришься, и не насытишься, и кажется, что «нельзя ступить в овраг, чтоб не стало всем известно».

Стах заканчивает декламировать — и его голос тонет в тишине. Тим ничего не говорит. Он только смотрит застывши.

Если бы тикали часы, они бы были за сверчков.

Стах оправдывается:

— Я любил в школе Пастернака. У него еще прикольный «Ледоход» — в аллитерациях.

Оправдания тоже тонут в тишине.

Стах выпускает Тима из-под взгляда, отпускает ситуацию, застегивает полупустую сумку. Находит телефон в развороченной постели и проверяет, что там «срочно»…

Тим ложится на бок, подперев рукой голову, и наблюдает. Невыносимо тихо, невыразимо молча.

Потом спрашивает:

— Арис, а ты кем работаешь?

— Воплотителем мечт. Типа. Якобы. Но что-то пошло не так, и я занимаюсь типовыми проектами. Хотя иногда случаются исключения.

Информации много, ценной — не то чтобы. Тим честно ждет. Но Стах залип в переписку. Тим захватывает его в плен рук и вынуждает погасить экран. Мягкие губы касаются шеи, и Тим говорит:

— Ты не ответил…

Стах закрывает глаза и плавится — от касаний.

— Архитектор я, Тиша. Физик. Физмат…

— А… — Тим теряется. Он не понимает: — А там физика?..

— Ага, архитектурная. И сопромат. И начертательная геометрия. И даже инженерная геодезия.

— Ужасно, перестань…

— Гуманитарий.

— Ты немножко тоже…

Стах усмехается и говорит:

— Занимал когда-то первые места на конкурсах чтецов.

Тим снова затихает, и Стах думает, что прошлое ботаника никого не красит. Он оборачивается, зацеловывает Тиму лицо — в качестве извинений. И, отстранившись, смотрит ему в глаза. Черный бархат… колодцы, лишенные света…

Стах поднимается. И хочет вытянуть Тима с кровати следом, но тот хватает за ремень. Застегнутый пару минут назад. И расплывается в лукавой улыбке, потянув к себе ближе:

— Попался.

— Тиша…

Тим смеется. Прикусывает губу.

Стах спрашивает:

— Мало?

Тим соглашается:

— Очень…

Тим сознается:

— Всё время тебя хочу.

Сбивает Стаху пульс и вьет из него веревки.

А потом великодушно, но неохотно отпускает. И заявляет:

— Ладно, отдыхай… У тебя всё-таки возраст…

Стах запрокидывает голову. Обалдевши. А потом толкает Тима — обратно на кровать. Вжимает его в матрац, прижимается стояком.

Он спрашивает:

— Что ты сказал?

Время ожидания продолжает капать…

XIV

Таксист говорит:

— Что-то вы не торопились.

И Стах, набравшись у Тима, равнодушно отвечает:

— Так получилось.

Тим забирает себе букет и прячет хитрую улыбку в цветы. Тим — суккуб. Тим — бесстыжий проказливый кот.