Семь вечера. У Стаха выдался на редкость гадкий день: домой вернулся. Он выдыхает дым в темное небо. И думает, что ненавидеть родителей можно больше, чем любить, особенно когда постоянно говорят: «Мы дали тебе всё».

Они дали ему всё. Кроме веревки с мылом.

А он не знает, как вернуться, чтобы не прыгнуть с табуретки. Даже если уже завтра уезжать.

Поэтому Стах сидит напротив гимназии, в которой провел «лучшие годы». Мерзнет. Месяц май, а ощущение, что околодекабрь.

Сначала Стах думал заявиться к бывшему учителю. А теперь считает: нечего соваться с плохим настроением. Даже в надежде, что оно поднимется. Оно, скорее, стабилизируется. Чуть выше плинтуса, с улыбкой вместо щита с мечом. Соколов поставит на место. Стаху хватает таких доброжелателей и без него. Так что уж лучше мерзнуть.

Стах давит бычок — и достает следующую. Следит между делом, как из гимназии выходит мальчишка. Сильно запоздавший к ужину.

У Стаха периодически екает на парней. Таких… определенных. Он просто замечает их, выхватывает из толпы. Редко, но бывает. Даже не знает, в чем причина. Не может перестать смотреть. Ловит в фокус.

Обычно его магнитит темп: медленный шаг, флегматичный жест. Или аура одиночки. Или аура меланхолика. Что-то заставляет беспокойный ум Стаха сделать остановку и залипнуть.

На детали.

На белое лицо. На черные волосы, торчащие из-под шапки.

Или на тонкие пальцы, которые обхватывают худое запястье в кольцо.

Когда мальчишка приближается, Стах спрашивает у него:

— Что с рукой?

Вот так легко спрашивает — и без предисловий. Мальчишка тормозит и поднимает взгляд. Стах серьезен. Пошлют — и ладно. Это приятный адреналин. Будет приятный выстрел. Может быть, в висок.

Мальчишка молчит. Пытается разглядеть в Стахе знакомого — но у него не получается, и ему сложно поверить, что какой-то левый чел даже не со скамейки, а с забора, задал вопрос, как старый друг.

Стах — прост и прям. Когда не усложняет.

Мальчишка освобождает запястье. Прячет руки в карманы. Опускает голову, но поднимает взгляд.

— Ничего…

Стах говорит:

— Я думал, повредил.

— А.

Глубокомысленная «А» как будто проясняет любопытство Стаха, как будто находит ему оправдание — за участие. Но Стах — не участлив. Ему просто нечего терять.

Настолько, что он добавляет:

— Вторая смена в Заполярье — незаконно.

— Это первая…

Занятно. И почему так сильно задержался?

Стах спрашивает про него:

— Отличник или двоечник?

Мальчишка зависает, как будто решает в голове четыре ребуса, один кроссворд и судоку на пяти листах. Возможно, одновременно. Стах вежливо ждет, но начинает терять надежду — раньше, чем терпение, — и уже решает объяснить, к чему вопрос, но только размыкает губы — ему наконец-то отвечают:

— Ну… смотря у кого…

— А у кого остался?

— У физика.

Стах чувствует «родство» и усмехается.

— Еще скажи: у Соколова.

Потому что Стах у Соколова оставался все пять дней в неделю.

Мальчишка «отвечает»:

— Ну…

И Стах не ожидал, что угадает.

— Физмат?

— Химбио.

Но Соколов же ведет у физматовцев… Стаху непонятно, зато очень интересно.

И он спрашивает:

— И за что тебе Соколов?

— За какие-то грехи…

— Много грешил?

Мальчишка отворачивается, криво улыбнувшись. Нос у него какой-то азиатский… аккуратный, ровный, весь — плавные линии.

Он достает руку из кармана и зажимает пару сантиметров между пальцами: «грешил» немного, только каплю. Это неожиданно — и весело.

И раз контакт установлен, Стах спрашивает:

— Будешь?

И тянет-предлагает сигарету, которую до сих пор держал в руках.

Мальчишка теряется.

Стах — нет:

— Не куришь с незнакомцами?

— Не курю…

Может быть, в целом.

Но Стах заканчивает шутку:

— Что ж, я бы предложил познакомиться, будь тебе хотя бы лет шестнадцать, а так простите — только сигарету.

Мальчишка смотрит на него. Как-то изучающе. Оценивает. Стах — с намеком или как? Стах — с вариациями. И отступными путями. Поэтому поднимает руки, как сдается, и пасует:

— Будь ты девчонкой, шутка бы сработала.

— Семнадцать.

Всё еще неожиданно — и весело.

Стах расплывается. И заявляет:

— Врешь.

Мальчишка опускает голову. Переступает с ноги на ногу. Он не улыбается, скорее… это легкая усмешка. Не то смущенная, не то недоуменная.

Он тихо спрашивает:

— Тебе что, паспорт показать?

— А ты на фотке получился?

Мальчишка снова поднимает взгляд на Стаха — как на дурака, несерьезно-вопросительно-нахмуренно. Похоже на вопрос «Что ты несешь?».

Стах умеет выходить сухим из неловких ситуаций:

— Если ты на фотке получился — это не смешно и ни к чему.

Мальчишка затихает. Не уходит. Медлит. А потом садится рядом на забор, как приглашенный. А он — приглашенный. И Стах наблюдает за ним увлеченно, как за диким зверем, который взял и уселся рядом. Покурить.

А зверь еще и говорит, еще и вслух:

— Кто получается на паспорт?

Стах оправляется от шока. И отвечает серьезно:

— Может, фотомодели. Ну или чисто по случайности.

Мальчишка берет у него сигарету, гипнотизирует спокойным, скользящим жестом. Собой, своими руками.

Он говорит:

— Я и на обычных фотках никогда не получаюсь…

Стах достает зажигалку… такую, раритетную… и прикрывает пламя. А мальчишка, повертев сигарету в пальцах, которые не сильно ее толще, спрашивает неуверенно:

— Просто вдыхать?

Что?..

Всё портится. Стах смотрит на него пару секунд. Потом щелкает зажигалкой и срезает пламя, так и не подпалив сигареты.

— Ты не умеешь, что ли? Дай сюда, не балуйся.

И отнимает. Прикуривает сам. Прячет зажигалку в карман. Опускает сигарету — с красным огоньком — в вечер. Выдыхает дым.

Решает:

— Значит, просто составишь компанию.

Мальчишка замолкает. Чуть улыбается, пялится на Стаха с тихим и смеющимся: «Ты что, дурак?»

Стах не дурак. Наверное. Просто — зачем травить того, кто никогда не пробовал? Плохое начало.

Если начало.

Стах уточняет:

— Тебе точно есть семнадцать?

Мальчишка отмалчивается и отводит взгляд. Он — силится не улыбаться. Еще не понимает:

— Ты с какой целью так настойчиво интересуешься?

Стах усмехается:

— Держу слово. Если тебе меньше шестнадцати — не познакомимся.

— А если мне семнадцать?

Стах охотно тянет руку.

И мальчишка прячет нос в воротник. Смущен? Осуждает? Что?

Но вдруг он вонзает в Стаха взгляд… и, помедлив, обхватывает холодными пальцами ладонь. Всё еще — с вопросом. Про себя чуть больше, чем про Стаха.

Стах удерживает в ответ. Сердце у него пропускает удар — из-за одного этого взгляда.

И Стах руинит собственные ощущения чем-то старым и нелепым:

— Стах. Это как Стас. Только через старославянскую букву, через «хер».

Мальчишка теряет лицо. И уточняет:

— Стах?..

— Аристарх. Выбирай, что хуже.

Мальчишка вглядывается в него. И снизу вверх. Как будто примеряет имя. А Стах не может отпустить. Не отпускает. Греет его руку. Даже если неприлично.

— Арис. Можно?..

— А если я скажу «нельзя»? — Стах усмехается. И говорит: — Обычно Арик.

Мальчишка сминает губы в улыбке и вдруг спрашивает глухо, так, что почти не расслышать:

— Хочешь как обычно?

И Стаху колко от его вопроса.

Приходится изящно сменить тему:

— А тебя?

— Тимофей.

Стах усмехается.

— Так ты же в моем клубе анахронических имен. Зачем я распинался, Тим?

И только после этого он отпускает. Но говорит про Тимову руку:

— Почти что отогрел. Не благодари. Иначе мне придется из сочувствия позвать тебя куда-нибудь в тепло.

Молчание. С улыбкой.

Вдруг Тим — благодарит:

— Спасибо.

Всё равно что «Позови меня».

Стах не верит. В приятный выстрел. Не в висок, а в сердце.

— Серьезно? А если я маньяк какой-нибудь? Убийца? Или еще хуже — гей?

— Это хуже?..

— А ты сомневаешься?

Тим прикусывает губы, поднимает взгляд и зажимает пару сантиметров между пальцами. Со стороны похоже на корейское сердечко. Стах уговаривает себя не искать в этом намек. Ему и так проговорились почти прямо…

— Ты хочешь мне сказать, что я удачно вышел покурить? И можно сразу на свидание?

Тим ничего не отвечает, просто спрашивает взглядом. Он всё еще как будто сомневается: его разыгрывают или нет?

И чтобы он не сомневался, Стах снова повторяет:

— Но тебе точно есть семнадцать, да?

Тим закрывается рукой.

И Стах добавляет:

— Тебе уже стыдно? А мы еще даже не на свидании…

Но возражений нет. Насчет свидания.

И Стах решает:

— Ладно. Голоден?

Тим не уверен. И серьезнеет.

Стах ждет, что он ответит… но в ответ — тишина. И Стах добавляет тише:

— Я угощаю.

Тим теряется. И как-то капитально. И всматривается в Стаха — с неверием. Возможно, в том, что тот вменяем.

Стах собирается спросить: «Что, шутка затянулась?»

Но Тим говорит:

— Мне надо занести рюкзак…

Стах убавляет улыбку и кивает. Может, сейчас мальчик сбежит. Подальше от странного парня с забора. Только останется пуля. Где-то внутри. Надолго. Будет ныть.

— Подождать тебя или проводить?

— Можешь… если хочешь… Ну, со мной.

— А у тебя не буйные родители?

— У меня дома никого…

Стах перестает улыбаться совсем. Застывает. Уставившись в упор. Потом замечает нечаянную паузу и пытается отшутиться:

— Прости, мне тут послышалось «Давай ко мне».

Тим опускает взгляд.

— Я думал: хотя бы покормишь сначала…

.

.

.

— А. Не послышалось. Но я за этот… букетно-цветочный.

Тим исправляет:

— Конфетно-букетный.

Стах оправдывается:

— Меня гимназист позвал перепихнуться после пары слов. Я почти потерял дар речи, не придирайся.

Тим поднимается, поднимает рюкзак на плечо и говорит уже в дороге:

— Подумаю.

Жжется.

Стах тушит сигарету — почти что срочно-обморочно. Догоняет, огибает, обгоняет, оборачивается, пятится назад.

— Это с первого взгляда или тебе всё равно с кем?

Тим опускает голову и говорит:

— Ну… ты вроде ничего.

— Если «ничего», то можно? С любым встречным?

Тим тормозит и не понимает:

— Ты читаешь мне нотации?..

— Может сложиться впечатление, что я специально караулил гимназиста, чтобы затащить в постель, но я не ожидал. Теперь пытаюсь всё испортить.

Тим окидывает его оценивающим взглядом и спрашивает:

— Ты что, девственник?..

В сложных шокирующих ситуациях Стах обычно сразу переводит стрелки:

— А ты?

Тим возобновляет движение, словно уходит от вопроса. Но в дороге признается:

— Ну… это проблема?

Охренеть…

Стах пытается собрать слова, так усиленно и долго, словно поспешно перебирает в голове карточки с заготовленными репликами. Но карточки — пусты.

Стах выдает:

— А как же первая любовь?

Тим бросает на него скептичный взгляд. И хмурится насмешливо:

— Хочешь стать моей первой любовью?..

Это подколка, но Стах — всерьез. Потому что он прост и прям, только когда не усложняет. А теперь он не уверен. И он с этим не шутит. Слишком большая ответственность.

— А ты хочешь одну ночь?

— Лучше одну, чем ни одной… Мне действительно семнадцать лет, — Тим намекает, что уже пора. — А тебе?

— Двадцать четыре.

И — девственник. Ну почти. Полтора раза не считаются. Особенно такие, как у него. В основном Стах соскакивает после фразы: «У меня дома никого». Но такое ему заявляют сильно погодя, а не с порога.

Он бы честно на свидание сводил. И не на какое-нибудь дурацкое. К тому же Тим… ну, он…

Стах не додумывает, что — он. Потому что, может, Тим — застрявшая этим вечером пуля. И Стах не в состоянии соскочить вот так, даже если Тим — с порога.

Стах решает:

— Нет, ну сначала покормлю…

Тим мягко тянет уголок губ и говорит:

— Выдержка — неплохое качество?..

— Эта шутка пошлая или мне кажется?..

— Не кажется…

Стах — в обалдевших чувствах. Он же просто спросил, что у мальчика с рукой. Пальцем в небо. В Тима. А он — голубой. Сейчас еще придется во что-то поверить. В высшие силы. Закон подлости. Или галлюцинации. Это ж кранты.

Но Тим ему не мерещится. Он настоящий. Взаправдашний. Заходит в темный подъезд. Заносит рюкзак в квартиру, выходит. Затем под светом фонарика из телефона Стаха запирает дверь. А спускаясь, вдруг цепляет за руку — со смешливой улыбкой. И Стах удерживает худенькие холодные пальцы.

Тим извиняется тоном:

— Горячий…

Нет, Стаху не мерещится… Наверное. Это не точно.

Глаза у Тима — магический опал, дьявольский обсидиан, черные бездны. Стах не уверен, что он человек. Но если вдруг нет — подумаешь…

Примечание автора

Всегда считала, что Стах без Тима бы женился. А он тут заявляет: «Ты знаешь, у меня екает на парней. Таких… определенных». Ну офигеть, че. Так женился бы или нет?!