I

Стах ведет Тима на «свидание». Ведет через парк, в теплом свете фонарей. И неотрывно и очарованно пялится, как Тим улыбается. Как прячется, закрывшись рукой. И спотыкается на ровном месте.

Стах ловит.

— И чего ты сыпешься?

Тим прикусывает губу и вспоминает:

— Это как в той шутке…

— В какой?

— «Ты высыпаешься»? — «Куда высыпаюсь?»

Стах усмехается:

— Не выспался?! И что ты делал ночью?

Тим тут же находит повод жечь Стаха томным шепотом и сознается, потянувшись к его уху и чуть касаясь его предплечья:

— Скучал.

Это пропущенный удар, и Стах отбивается:

— Рука не устала?

Тим хитро показывает на пальцах, что немного устала, и Стах хохочет в голос.

А потом Тим спрашивает — и вдруг почему-то не томно, а тихо:

— Ты не скучал?

Стах прыскает. И затем шутит еще хуже:

— Как мог… держал себя в руках.

— Сразу в обоих?..

— Так ведь одна уставала.

Тим утыкается носом Стаху в плечо. Ноги его окончательно перестают слушаться. Тиму сложно делать два дела сразу: идти и смеяться.

Он снова спотыкается. Стах снова ловит кота за шкирку и говорит:

— Слушай, такими темпами ты не дойдешь.

Тим чуть серьезнеет.

— Это потому, что я бы лучше лег…

— Прям здесь?

Тим заинтересованно, шкодливо уточняет:

— С тобой?

Стах уставляется на Тима — с готовностью его на землю повалить. Тим, почувствовав угрозу, отлипает.

Стах говорит:

— Ну всё, ложись.

Он захватывает Тима. Тот мяукает, поддается и падает.

Стах успевает его поймать, прежде чем он рухнет. Капюшон съезжает с макушки. Стах ставит Тима на ноги и притягивает к себе. Черные волосы холодно и колко пахнут севером, чем-то магнетически горчащим и сладким… чем-то потерянным и найденным, чем-то родным и чужим.

Начинают коситься люди…

Стах замечает. Отстает. Почти уменьшается, почти приструнено. Он даже оставляет Тима, но перед этим… чуть убирает ему волосы назад рукой, прячет обратно под капюшон. Волосы у Тима упругие, волнистые и шелковистые. Стах бы его всего так и тискал. Но ведет себя прилично.

Тим опускает голову и, уложив руки в карманы, сминает губы. Какое-то время он идет тихо. Потом толкает плечом. Но так толкает, что опять прижимается… а у Стаха уже болят скулы — улыбаться.

II

Стах сверяется с картой, и Тим подсматривает, сколько еще идти.

— Может, поедем?

— Тут всего двадцать минут.

Тим огорчается:

— Двадцать минут…

— Что ты расстроился?

Тим выдыхает трагично:

— Нет сил…

— Давай возьму тебя? На ручки.

Тим расплывается. Но Стах наклоняется и подхватывает его. А Тим, не ожидав, вцепляется ему в плечи и начинает жалобно мяукать через смех:

— Нет, Арис, не так! Так меня брать не надо. Ну пожалуйста!

Всё еще косятся люди.

III

Тим идет притихший на своих двоих и больше не жалуется. Иногда поглядывает, как там Стах. Стах всё еще настроен его тискать, журить и подначивать.

Поэтому он спрашивает:

— Так и не понял, с кем, говоришь, ты живешь?

Тим расплывается:

— Не говорю…

Стах вопросительно изгибает бровь.

— Скрываешь?

— Нет, я… просто не говорил.

— Просто скрывал?

— Ну Арис…

— А как?

— Так…

— Теперь, конечно, всё понятнее, — решает Стах. — Кристально ясно.

Тим смеется — и не сознается.

И Стах переводит на себя:

— Я бы не отказался от твоего «так» в семнадцать. Чтобы квартира без надзора. Хочешь — допоздна сиди на физике, хочешь — приводи первого встречного…

— Нет, на физике не хочу…

— А приводить первого встречного — вполне?

Разовое блядство Тима, пусть даже со Стахом, не дает Стаху покоя.

А Тим ему говорит:

— Ну ты же хотел быть особенным…

— Ах, вот так… с козырей…

Стах побежден. Вздыхает. Тим смеется — на него, растаявшего. Ну а Стах… он безнадежно растаял в минусовую погоду — и теперь пытается смириться.

Тим смягчает его бесперспективное положение откровенностью:

— Ну… я живу с папой. Просто не всегда…

И Стах вспоминает, что Тим «плохо знал» мать и ее давно нет в его жизни. Стах спрашивает, почему отца нет рядом:

— Он — из-за работы или из-за женщины?

— Из-за женщины…

— Ты с ней не ладишь?

— Не совсем…

Тим как-то затихает и даже почти перестает улыбаться.

Стах сразу переключается на шутки:

— В общем, ты самостоятельный с квартирой.

— Да…

— Почти что взрослый. И правда можно «брать»…

Тим хитро спрашивает:

— Так ты возьмешь?

— Кого?

Стах демонстративно осматривается.

Тим обиженно толкает, а Стах, уставившись на него, говорит:

— Что ты буянишь? Я всё проверил: никого лучше нет…

Тим находит еще один повод прижаться.

IV

Стах спрашивает заранее:

— А ты какой чай любишь? Черный?

— Может…

— Не уверен?

— Ну… я просто его пью.

Стах усмехается:

— Есть дома — вот и приходится?

Тим, задумавшись, сознается:

— Ну…

Стах говорит:

— Я люблю зеленый. Но возьмем улун. Потому что он что-то среднее между зеленым и черным.

— Я думал, улун — это зеленый…

— Нет, он отдельно, как пуэр. Еще есть белый и желтый.

Тим повторяет осуждающе:

— «Белый и желтый»…

Стах кивает:

— Да.

Тим бубнит в воротник куртки обреченно:

— И они — не зеленый…

— Нет, они отдельно.

Стаху смешно.

Тим вспоминает:

— И еще есть красный… ну, который самый противный… Кислый.

— Если ты о каркаде, он не из чайного листа. А настоящий «красный чай» — это на самом деле черный.

Тим расплывается и тянет:

— «Красный — это черный»…

— А что поделать? Ты видел, какой он по цвету?

— Коричневый… — выдает Тим, а потом ему становится весело. Он подводит итоги: — В общем… ты покупаешь черный, который красный, но в чашке — коричневый…

— Магия чая, — соглашается Стах. — А еще есть синий.

— Синий?..

— Тайский синий чай. Называется анчан.

— И какого он цвета?..

— Ни за что не поверишь, — говорит Стах серьезно. — Синего.

Тим смеется. Потом уточняет:

— И в чашке синий?

— Синий, если заварить. А когда добавляешь лимон, он пурпурный. А когда шафран — зеленый. А можно с молоком — и будет голубой. А если он порошковый, из него готовят латте. Как обычный латте, с пенками и всякими рисунками, только голубого цвета.

— Арис… а ты умеешь? Готовить латте?

— Кофемашина умеет.

— У тебя есть?

— Для чая?

Тим расплывается:

— Кофемашина для чая…

Стах пытается оправдаться:

— Я не пью кофе.

— Совсем?

— Совсем. Я пью в основном зеленый чай. Ну еще улун. А остальные так, для общего развития…

Тима заносит в сторону, и он смеется над Стахом:

— «Для общего развития»…

— Это как книги. Только про поесть и выпить.

— А что ты пьешь? Ну, не чай…

— Вообще или алкоголь?

— Алкоголь.

— Джин.

— На что похож джин?..

— На водку? — прикидывает Стах. — Он пахнет хвоей. И на вкус тоже немного отдает.

Тим затихает. Потом говорит серьезно:

— Я пил только вино и пиво.

— Не люблю ни то, ни другое…

— Почему?

— Не нравится.

— А джин как водка — лучше?

— Однозначно, — усмехается Стах.

— Ты чем-то разбавляешь или так?..

— Я не разбавляю. А девочки любят спрайт.

— Какие девочки… — тянет Тим, расплываясь в смешливой улыбке.

— В компании.

— У тебя есть компания с девочками?..

— Они почти все замужем.

— Они еще и замужем… И одна будет — за тобой…

— Она не из моей компании. Она из компании начальника.

Тим смеется. В тихом омуте анчановых глаз просыпаются черти.

— Арис…

Стах уже чувствует подвох и ждет, когда вежливость и тишина оставят Тима — и он снова станет восхитительно бесстыж. Тим сминает губы и встает на цыпочки. Он спрашивает:

— Ты меня только чаем хочешь напоить?

Стах включает зануду:

— Что я тебе сказал про алкогольную карту в кафешке?

— Ну Арис…

— К тому же… — улыбается Стах. — Ты мне и трезвый дашь…

Тим толкает. Потому что не находит, чем парировать. А Стах, как джентльмен, пропускает его жестом вперед: они наконец-то дошли до нужного торгового центра.

V

Тим заглядывает в жестяную банку, как в колодец. Там лежат маленькие закрученные комочки листового чая, кусочки фруктов, частички лепестков и… что-то молочно-облачно-белое…

Тим шепчет Стаху, что оно:

— Похоже на попкорн…

— Это и есть попкорн.

— В смысле…

Продавщица улыбается и говорит:

— Он придает свой сливочный оттенок.

Попкорн в чае Тима не прельщает. Тим вообще кажется не очень впечатленным чаем, больше — ценами, и стоит притихший, сцепив перед собой руки.

Стах считает, что попкорн в чае — это дело. Может, даже для общего развития Тима. И берет. Пару унций чая на пару тысяч.

Они выходят, и Тим говорит:

— Ты миллионы зарабатываешь?

— А что?

— Похоже.

— Я сын депутата.

— Серьезно?..

Стах смеется — и не подтверждает.

VI

Оказавшись в торговом центре, Стах с Тимом заодно отправляются за ужином. С корзиной. По продукты. Петляют между аляповатых полок и жужжащих холодильников.

Стах предлагает:

— Рис?

Тим не уверен.

Стах использует китайский подход:

— Фунчоза?

— Чего…

— Это же рисовая лапша, котофей…

— И с чем ее едят?

Стах перечисляет:

— С мясом — любым. С овощами. С морепродуктами. Под соевым соусом. Как захочешь.

— Азиатское…

— Да. Будешь?

Тим тихонько кивает и прячет улыбку в уголках губ.

Когда Стах тянется к соевому соусу, Тим выдает:

— Красивый, умный, из Питера, еще и готовишь…

Стах так и замирает. Но потом кладет соус в корзину и усмехается:

— Тяну на первую любовь?

Тим показывает на пальцах чуть-чуть. Потом снова-опять-невыносимо-невесомо прижимается.

Тим выдыхает:

— Очень тянешь?

— Так чуть-чуть или очень?

— Очень…

— Ладно.

— Покраснел…

Стах переводит строгий взгляд сощуренных глаз на Тима. Тим опускает голову и смеется. От этого, наверное, Стах краснеет еще больше…

Приходится искать способы реабилитации, другие темы разговора, левые продукты, правые слова:

— Что еще? Конфеты? Торт? Молочные коктейли, шоколады? Что ты любишь?

— Арис… — расплывается Тим. — Хочешь устроить конфетно-букетный?..

— Согласен?

Повисает пауза.

Стах идет ва-банк:

— Могу и с букетом.

Тим прилипает и бубнит, уткнувшись носом Стаху в плечо:

— Я согласен…

— На шоколады или цветы?

— Цветы.

Стах сбавляет улыбку и уточняет:

— Короче, в нашей паре ты за девчонку?

— Почему?

— Не знаю… Я правда не был с парнем. Без понятия, как надо.

Тим делает вид, что смущается. Стах сомневается, что он правда умеет смущаться, поэтому тоже делает вид — что верит.

А Тим вдруг ни к селу ни к городу интересуется:

— А ты дарил своей невесте?

— Она мне не невеста, — повторяет Стах. — Это ее отец нас сватает.

— В смысле?..

— Он хороший человек. И очень хваткий. Может, думает сделать вложение. В нее и в меня.

— Звучит как бизнес-схема…

— Это она и есть. Он сказал после фуршета. Подпоил, значит, мою бдительность — и заявляет: «Дине нужен муж». А я, мол, работящий и толковый. Еще он полагает: я порядочный. Об этой поездке ему лучше никогда не говорить…

Тим серьезнеет и спрашивает:

— Ты ему чем-то обязан?

— Работой.

— А…

— Мы хорошо общаемся. Я знаю его семью.

— Ты не думаешь отказаться?

Стах думает согласиться. В том и дело. Затем и приехал. От того и бежал. Сначала на север, потом из дома.

Стах молчит, а Тим кивает и стихает. Становится неловко, и Стах уже начинает чувствовать, что сболтнул лишнего.

Но Тим оживает и меняет тему, мягко, но лукаво улыбнувшись:

— В общем… у нас ужин?

— Свидание за свиданием…

Тиму нравится: он смеется. Не потому, что смешно, а потому, что нравится — и он очень довольный… Его, кажется, вообще не волнует, что у Стаха где-то невеста. Может, и правильно. У них почти курортный роман. Не продлится долго. И париться нечего. Но Стах немного парится.

Тим спрашивает шепотом про ужин:

— При свечах?

Стах теряется только на секунду. Потом интересуется:

— Ты хочешь при свечах?

Тим сминает губы и бубнит:

— Ну…

— Пойдем поищем?

Тим поднимает на Стаха взгляд.

— Я шучу…

— Да? — Стах спрашивает совершенно серьезно. И говорит: — Если что, я — нет.

И Тим не понимает:

— Арис, ты хочешь ужин при свечах?

— Это легко организовать.

— И всё?

Не всё.

— Может, я претендую на твои хорошие воспоминания.

— Ты вроде и так…

— Что «и так»?

— Мое хорошее…

— Уже воспоминание?

Тим смеется.

Стах ерничает:

— Прогоняешь, да?!

— Арис…

— Уже хватило? Больше не нуждаешься?

— Ну Арис…

— Ладно-ладно, — стихает Стах. — Понял. Я еще не все дела переделал, лампочку вот не вкрутил. Пока полезный.

— Очень…

Стах смягчается:

— За свечами идем?

Тим стесненно отмалчивается. Несколько секунд. Застывает прямой, сцепив перед собой руки. Потом, подумав, говорит:

— В общем… ты будешь брать меня при свечах?..

Стах запрокидывает голову.

— На что я подписался?

Тим смеется:

— На хорошие воспоминания.

— Точно.

VII

Стах тащит с полки свечу, очень медленно… Они находятся в самом приличном отделе с самым ответственным видом по самому серьезному делу. И тут Стах прикладывает свечу ко лбу, как будто он — единорог. И говорит:

— Сказочный вариант?

Тим прыскает. И пихает его:

— Дурак.

— Нет, ладно.

Стах ставит свечу обратно. И вынимает новую. Он перебирает их, как яблоки.

— Вариант «Б»: праздничный? Или «В»: ароматический?

Стах подносит к носу «ароматический». И решает:

— Вот эта пахнет так, как будто кто-то помер в воске…

Стах тянет Тиму, но тот закрывается рукой. Правда, затем сдается любопытству. Морщится, и Стах смеется — с его выражения лица.

Следующие пять минут они занимаются тем, что по очереди суют друг другу в лица всякие свечи.

И в конце концов Тим говорит:

— Давай просто обычные…

— Это же скучно…

Тим берет длинные белые свечи, кладет Стаху в корзину и шепчет про них:

— Смотря как применять…

Он бесстыже, совершенно бесстыже проходит мимо застывшего Стаха, и тот говорит в черный, как фантазия Тима, затылок:

— На такие хорошие воспоминания я не подписывался…

VIII

За свечами небольшой отдел косметики. Тим тянет Стаха за рукав и хитро улыбается. Показывает крем. На нем многообещающе написано «Бархатные ручки».

Стах всё понимает:

— Издеваешься, да… — и это не вопрос.

IX

Стах осознает, что это непросто. Привыкнуть к тому факту, что Тим лишен стыда — не по случаю, а всегда. Особенно когда тот на кассе деловито трогает пачки с презиками и под взглядом заулыбавшейся кассирши спрашивает Стаха, прикидывая размер:

— M или L?

— Не балуйся.

— Ты в аптеке покупаешь?

Стах собирается в аптеку не за презиками, но об этом он умалчивает. Только спрашивает:

— Ты хочешь здесь?

— В смысле…

— Взять. Здесь?

Тим многозначительно смотрит на Стаха. Как будто Стах предлагает себя.

Стах сразу отбивается:

— Меня не надо.

Тим спрашивает:

— А чего…

Кассирша поднимает взгляд. На них двоих.

Стах забивает последний гвоздь в свой гроб:

— Предпочитаю быть в активной роли.

Но последний гвоздь — у Тима:

— …По тебе не скажешь…

Стах старается не смотреть на кассиршу. И говорит:

— Ты очень жестокий мальчик, котофей, ты знаешь?

Тим скромничает и показывает на пальцах, что всего чуть-чуть жестокий. Чуть-чуть жестокий и чуть-чуть об этом знает.

X

Стах — хороший человек. Или подкаблучник, даже если Тим без каблуков. Потому что после всех унижений он помнит про цветочный. И цветочный, как и чайный магазин, тоже под боком. Всё под боком, кроме номера. Про номер Стах не вспоминает.

Зато спрашивает:

— Тебе — авангард или классику?

— В смысле?..

— Я про цветы…

— А…

Тим теряется. И молчит, застыв в дурманящем цветочном запахе.

И Стах, задумавшись, говорит — больше себе, чем ему:

— Наверное, классику?

И просит под белые свечи белые розы. Не пару, а:

— Тридцать три.

И объясняет Тиму:

— Как в песне про коров. Или как возраст, в котором был распят Иисус.

Тим закрывается рукой и решает, что Стах снова:

— Дурак.

А потом его пришибает очередным ценником. Стах усмехается. Ему самому, на вид, совершенно всё равно. Не на вид тоже. Во-первых, у него приличная зарплата. А во-вторых, ему почти не на что тратить. К тому же есть дела и поважнее покупок: он наконец-то вспоминает, что еще надо в отель… Прикладывает карточку не глядя.

И Тим расстраивается, что, похоже, он:

— Всё-таки сын депутата…

Продавщица тянет Тиму цветы.

— Возьмете?

А то Стах в телефоне уже заказывает такси. И, не отлипая от экрана, спрашивает:

— Заедем все-таки в отель, не против? Надо было с него начать.

XI

Тим очень смешной. И баловать его очень приятно. Он всю дорогу разомлевши обнимает свои розы, трогает их пальцами, что-то поправляет, ковыряет стебли. Тычется в них носом. Иногда сминает губы, чтобы скрыть улыбку. Прячется от Стаха, отвернувшись к окну.

Такси замирает у отеля. План такой: Стах собирает свои шмотки, Тим сидит в машине. Правда, Тим не в курсе, что у Стаха план. Поэтому он аккуратно откладывает цветы в сторону, почти заботливо, почти как живое существо. И собирается за Стахом. А тот уже начал закрывать…

Не закрывает, наклоняется, просит:

— Тиша, посиди… Я быстро.

Вид у Тима растерянный и вдруг несчастный.

— Нет, Арис, я с тобой…

Как будто Стах его бросает посреди открытого моря. Или в лесу, среди злых волков.

Стах не понимает:

— Думаешь, один не справлюсь?

Тим ничего не думает, он просто ставит Стаха в известность:

— Я хочу с тобой.

Ну если хочет… Стах смотрит на таксиста. Тот кивает, мол, идите уже.

Тим выплетается из машины. Чуть не запутавшись в ногах. Своих же. Почти спотыкается. Стах ловит. С глупой улыбкой.

XII

Стах полагал: Тим останется в холле. Не тут-то было. Тим крадется следом. И улыбается, что нашкодил. Тим не совсем законно проникает в номер. И абсолютно демонстративно моет руки, глядя на Стаха и стыдя его — за неврозы. И совершенно бессовестно занимает постель. Тянется там в разных позах. Когда Стах проходит мимо, Тим задевает его, касаясь. Иногда еще тянет к себе.

Стах пришел по делу. И говорит:

— Не балуйся.

— Хочешь меня в отеле?..

…

Стах поднимает взгляд. Тим ложится на живот и пялится из-под опущенных ресниц. Стах зависает. Капитально. Но он знает, что если поддастся на какое-нибудь «хочешь», из номера они уже не выйдут. Стах показывает себе на запястье: часы идут. Время — деньги. Их ждут.

Тим садится и упрямо тянет к себе за ремень. И сидит он в таком хорошем положении, когда можно просто расстегнуться — и войти. В открытый рот.

У Стаха в кармане отрезвляюще жужжит телефон. Руки Тима шарят по его телу, поэтому… конфискуют. Тим падает с телефоном Стаха. И тот падает за Тимом. Чтобы покусать, затискать и отнять.

Тим показывает всплывшее оповещение до того, как Стах успевает хоть что-то сделать. Телефон, «узнав» владельца, тут же снимает блокировку.

— О… — Тим расплывается. — Технологии…

Стах увидел «срочно» с тремя восклицательными знаками. И хочет выяснить, в чем дело, но Тим не позволяет.

Тим улыбается и вредничает:

— Ты же вроде собирал вещи…

— Котофей.

— «Не балуйся», — дразнится Тим. И тут же выдает обиженно: — Ты обещал, что ты весь мой.

Стах повинно опускает голову. Он действительно обещал… и вздыхает. Задирает Тиму футболку, зацеловывает впалый живот, ниже и ниже, пока не упирается подбородком в джинсовую ткань. Тим был в душе полтора часа назад, от него всего пахнет гелем и севером. И когда Стах чуть сжимает на нем зубы, ему мерещится, что на вкус — горько-сладко. Почти как единственная в мире ягода, которую Стах даже может есть… вязкая на языке, полная мякоти. Нестерпимо.

У Тима сразу учащается и углубляется дыхание. Он выпускает телефон из рук и выгибается навстречу. И Стах не знает, как перестать, если он так, и поднимает голову, чтобы посмотреть в помутневшие глаза напротив. Просящие и томящиеся. Тлеющие, как угли. Плавящие.

Стах не понимает:

— Ну что ты делаешь?

Тим улыбается:

— Почти ничего… Это самое лучшее…

Стах накрывает его пах ладонью и думает… что для того чтобы брать в рот, он слишком консервативный, и трезвый, и не достаточно возбужден. И он пока только гладит рукой через ткань… пытаясь понять, насколько ему нравится Тим.

Ужас как нравится. Непростительно. Особенно когда роняет стон и сам тянется вниз пальцами, расстегивая пуговицу. И Стаха заводят эти бесстыжие астенические пальцы, и белые Тимовы коленки…

Стах помогает Тиму раздеться, и в собственных джинсах становится очень тесно. Особенно когда Тим разводит ноги и опускает вниз крайнюю плоть. Стах тупо пялится на обнаженную темно-розовую головку с каплей смазки. Тим размазывает эту каплю… и ему смешно — со Стаха. С того, что Стаха это гипнотизирует. Тим проказливо пачкает ему губы пальцами… Стах прикусывает эти пальцы и бессильно закрывает глаза…

Стах про себя не знал, что он настолько кончено и закончено — гей.

Стах опускает руку Тима обратно, целует беззащитно подставленную молочную кожу на внутренней стороне бедра, и ему нравится наблюдать, как тоненькие пальцы скользят по члену. Стах знает, какие они нежные. Знает на ощупь.

Очень давят дурацкие джинсы, приходится расстегнуть… Тим, почти смеясь, смотрит на Стаха. Тот поднимает взгляд, целует довольного Тима в живот.

Спрашивает шепотом, поднимаясь выше — губами по телу:

— Что ты такой счастливый? Рад, что завел? Напроказничал?

— Угу… Еще приятно, когда ты так смотришь…

— Как?..

— Ну…

Стах тянет с Тима футболку, почти на него ложится, и Тим договаривает:

— Будто очень хочешь…

— Не будто.

Стах Тима целует в шею, выдыхая ему в ухо:

— Боюсь поехать крышей. А ты постоянно усугубляешь…

Тим удерживает его рядом, губами — на своей шее. Почти просит шепотом:

— Вот тут нравится…

Стах целует его за ухом.

— Здесь?..

— И здесь…

Приходится проверять — где еще. Тим весь плавится и ранено постанывает — так ему приятно. Покрывается мурашками, сжимается — когда слишком. Смеется, как от щекотки. Запинается на вдохах, если касаться языком, если прикусывать кожу, если шумно потом выдыхать.

Тим тянется пальцами к своему члену, и Стах — так и быть, ладно, уже достаточно возбужден — опускается за этой рукой, попутно задевая и целуя ключицы, грудь, проступающие ребра, живот… Тим везде хорошенький, Стах везде бы его попробовал, везде бы его целовал. Он скользит языком по уздечке, обхватывая Тима губами, вспоминая, какой он чувствительный… и Тим весь выгибается и охает. Хватается за Стаха. Вплетается пальцами в волосы, вдавливает ногти в плечи. Член у него подрагивает и пульсирует. Тим толкается, разводит ноги шире, раскрывается еще больше… Закрывает лицо рукой, прикусывает себе костяшки, почти скулит, тянет надсадно, сминая губы:

— М-м-м…

Хватает ртом воздух, почти всхлипывая. Хнычет, потому что близко — и не хватает давления.

Стах знает, что не хватает, и плотнее смыкает губы, ускоряясь под стоны и просьбы. Тим правда просит:

— Можешь еще… еще… еще…

Пока не спускает в горло… неровно, выплескиваясь несколько раз. Горчит на языке. Слабнет пальцами. Слабнет телом.

Стаху стыдно, что он кончил от собственной руки, пока сосал бесстыжему мальчишке, — настолько Тим ему нравится: нет сил ни терпеть, ни держаться. И у Стаха руки — немытые, между прочим, — теперь перепачканы спермой. И лицо горит. И такого, как с Тимом, он не чувствовал никогда, даже в самых непристойных фантазиях, ни разу за двадцать четыре года.

XIII

Стах собирает минимум вещей. Но второпях. Хватает из ванной гель, зубную щетку, дезодорант. Одеколон. Между делом душится.

Тим наблюдает. И просит:

— Дай мне?..

— Зачем?

— Вкусно пахнешь. Летом…

Стах не ожидал — и хмыкает. Но говорит:

— Взаимно. Только ты за осень.

— Умираю и разлагаюсь?

Стах застывает. Он не знает, как описать север с его короткой, яркой, леденящей, нервной осенью. Когда вчера было лето, а сегодня выходишь на морозный воздух, и всё покрылось инеем, даже «костры рябин», и всё — в огне, и всё — во льду, и всё — искусство: экспрессионистская живопись, хрустальная музыка, саднящая поэзия. И первые лужи затянуло скорлупой раньше, чем опали листья, и легкие обжигает холодным дыханием — рот в рот, и воздух из себя выпускаешь паром, и в груди — тесно.

Стах стоит перед Тимом и, потеряв свои слова, вспоминает чужие. И он вполголоса читает Тиму «Золотую осень» Пастернака. Потому что Тим «как на выставке картин: залы, залы, залы, залы…» — и не насмотришься, и не насытишься, и кажется, что «нельзя ступить в овраг, чтоб не стало всем известно».

Стах заканчивает декламировать — и его голос тонет в тишине. Тим ничего не говорит. Он только смотрит застывши.

Если бы тикали часы, они бы были за сверчков.

Стах оправдывается:

— Я любил в школе Пастернака. У него еще прикольный «Ледоход» — в аллитерациях.

Оправдания тоже тонут в тишине.

Стах выпускает Тима из-под взгляда, отпускает ситуацию, застегивает полупустую сумку. Находит телефон в развороченной постели и проверяет, что там «срочно»…

Тим ложится на бок, подперев рукой голову, и наблюдает. Невыносимо тихо, невыразимо молча.

Потом спрашивает:

— Арис, а ты кем работаешь?

— Воплотителем мечт. Типа. Якобы. Но что-то пошло не так, и я занимаюсь типовыми проектами. Хотя иногда случаются исключения.

Информации много, ценной — не то чтобы. Тим честно ждет. Но Стах залип в переписку. Тим захватывает его в плен рук и вынуждает погасить экран. Мягкие губы касаются шеи, и Тим говорит:

— Ты не ответил…

Стах закрывает глаза и плавится — от касаний.

— Архитектор я, Тиша. Физик. Физмат…

— А… — Тим теряется. Он не понимает: — А там физика?..

— Ага, архитектурная. И сопромат. И начертательная геометрия. И даже инженерная геодезия.

— Ужасно, перестань…

— Гуманитарий.

— Ты немножко тоже…

Стах усмехается и говорит:

— Занимал когда-то первые места на конкурсах чтецов.

Тим снова затихает, и Стах думает, что прошлое ботаника никого не красит. Он оборачивается, зацеловывает Тиму лицо — в качестве извинений. И, отстранившись, смотрит ему в глаза. Черный бархат… колодцы, лишенные света…

Стах поднимается. И хочет вытянуть Тима с кровати следом, но тот хватает за ремень. Застегнутый пару минут назад. И расплывается в лукавой улыбке, потянув к себе ближе:

— Попался.

— Тиша…

Тим смеется. Прикусывает губу.

Стах спрашивает:

— Мало?

Тим соглашается:

— Очень…

Тим сознается:

— Всё время тебя хочу.

Сбивает Стаху пульс и вьет из него веревки.

А потом великодушно, но неохотно отпускает. И заявляет:

— Ладно, отдыхай… У тебя всё-таки возраст…

Стах запрокидывает голову. Обалдевши. А потом толкает Тима — обратно на кровать. Вжимает его в матрац, прижимается стояком.

Он спрашивает:

— Что ты сказал?

Время ожидания продолжает капать…

XIV

Таксист говорит:

— Что-то вы не торопились.

И Стах, набравшись у Тима, равнодушно отвечает:

— Так получилось.

Тим забирает себе букет и прячет хитрую улыбку в цветы. Тим — суккуб. Тим — бесстыжий проказливый кот.