I
Стах ответственно приходит каждый год. К Соколову больше, чем в гимназию вообще. Со странным ощущением, что всё вокруг уменьшилось и сжалось. К этому привыкнуть почти так же сложно, как к тому, что люди вокруг начали стареть.
Дверь в кабинет физики открыта. Стах видит бывшего учителя, остановившись у дверей. Прячет в карманах руки и улыбается заранее, до того, как его заметят.
А еще, уличив момент, он заглядывает внутрь, потому что парты впереди пусты. Зато за предпоследней сидит задумчивый и грустный Тим. Подпирает рукой щеку и незряче пялится в тетрадь. Стах его таким почти крадет. Маленького белого мима. На память.
Это его Тим. Вчера он ластился и мурчал весь вечер.
Стах стучит костяшками по косяку.
Тим поднимает голову, видит Стаха — и освещается улыбкой. Сначала неуверенно, затем всё шире. Закрывается рукой.
Стах расплывается в ответ, наплевав на все пропущенные удары.
Но потом поворачивается к Соколову.
— Как поживаете, Андрей Васильевич?
— Какие люди… Ты к родне приехал? Заходи.
— Я без презентов.
— Ну тогда не заходи. Без презентов не приму, конечно.
Стах усмехается. Идет. Выдвигает стул из-под первой парты, садится вполоборота, потому что там, сзади, Тим. Судя по шуршанию листков, он почти сразу начал собираться. Стах проверяет, как он складывает все свои бумажки.
— Ну рассказывай, Лофицкий, как твой Питер.
— Солнечный и теплый.
— Только у тебя…
— Там всё зеленое, Андрей Васильевич. У всех.
— Май в «северной столице», — вздыхает Соколов. — А у тебя, никак, отпуск?
— Да.
— Так и работаешь в своем «бюро»?
— А куда я денусь? — усмехается Стах.
— Не знаю, может, уже переманили молодого специалиста.
— Льстите мне?
— А как же.
Стах знает, что нет. Соколов всегда считал, что Стах далеко пойдет и всё твердил ему: «Тебе надо в науку». Возлагал надежды. Стах не оправдал ничьи. Но Соколов один усиленно делал вид, что не расстроен, когда Стах сознался, куда поступил.
— Как твоя родня? — спрашивает Соколов.
— Да как обычно.
— С отцом не помирились?
— Мы не ссорились.
— Но он с тобой так и не говорит?
— Не велика потеря. Я бы даже сказал: это почти приобретение. Еще бы иногда молчала мать.
Соколов сдерживает улыбку и вежливо интересуется:
— Как ее здоровье?
— На всех хватит, вы же знаете.
— Да, — Соколов тяжело вздыхает, потому что знает.
— А вы как? — спрашивает Стах. — Не хвораете?
— Да не планирую.
Вид у Соколова уставший, но такое — каждый год, особенно под конец четверти. Он отдается тому, что делает. Стах никогда не слышал от него ни слова о личном или семье. Может, эти уроки, самостоятельные, контрольные, тесты, домашки — это всё, что есть. И это всё он даже любит. Как и своих учеников. Но в последнем он ни за что не сознается.
— Как ваша работа мечты?
— У меня, Лофицкий, не работа мечты, а призвание. Несу его как крест.
Стах смеется:
— Тимов всяких мучаете до побледнения?
Соколов уставляется на Тима, который тихонько пихает тетрадь с учебником в рюкзак.
— Так, Лаксин, я не пойму, а ты куда собрался?
Тим сминает в улыбке губы и отвечает, опустив голову:
— С ним…
— С кем?
Стах придумывает на ходу смешное:
— Физикой будем заниматься.
— Вы знакомы, что ли?
— Да.
Соколов переживает ступор. И уставляется на Тима. Оценивающе. Потом переводит взгляд на Стаха, подперев кулаком щеку почти с тоской.
— Лофицкий… ты скажи мне: как же это получилось?
— Как-то получилось, Андрей Васильевич.
— И о чем же ты с ним говоришь?
— Кроме как о вас? — усмехается Стах.
Он бы сказал, что язык Тима создан не для разговоров, но разговоры тоже получаются. Даже о всякой ерунде. Стаху нравится, как Тим шутит, и как смеется, и как удивляет. Стах запал.
И теперь наблюдает, как Тим приближается, с готовностью сорваться с места. А Тим еще, не удержавшись, касается его плеча, совсем немного, вскользь. Почти пускает ток по венам. Магнитит за собой. Стах невольно поднимается за ним.
— Лаксин, ты не хочешь попрощаться?
Тим тормозит и подвисает.
— Ну… Не очень… А что?
Стах, приманенный мягкой, смущенной полуулыбкой, врезается в бесстыжий ответ Тима — и веселеет.
Соколов интересуется:
— Значит, ты остаешься?
— В смысле… — не понимает Тим. Потом осознает, что не прощается, и ужасается: — Боже, нет… До свидания.
Стах смеется, а Тим шепчет ему:
— Пойдем…
Соколов решает:
— Как в дурном сне, ей-богу… Лофицкий… Тебе-то Лаксин мой зачем?
— В плане — ваш?
— Я его классный руководитель.
Стах спрашивает Тима одним взглядом: что? Тот равнодушно пожимает плечами и смыкает руки перед собой. Застывает статуэткой.
Стах уставляется на Соколова.
— Он же с химбио.
— Вот такой у них класс замечательный. Отфутболили мне.
Соколова терпят на тройку даже профильные классы, а тут такое… Стах пытается утешить:
— Видно, Андрей Васильевич, хотят, чтобы вы химбио в физмат переделали. Уму-разуму научили.
— Их научишь… — сомневается Соколов. — Особенно Лаксина. Он у меня показывает чудеса обучаемости. Через — не буду говорить какое — слово.
Стаху смешно. Он произносит ласково:
— Всё-таки двоечник…
Тим отбивается:
— Ну это только у него…
— А у остальных прогульщик. Либо прогульщик, либо отличник. Золотой средины не дано, да, Тимофей?
— Почему… — не понимает Тим. — У меня натянутая тройка по алгебре…
— В твоей математике тоже русского больше, чем цифр?
— Ну…
Тим не уверен.
Стах увлекается:
— Это как?
— А я тебе, Лофицкий, сейчас покажу лаксинские письмена. Уже несколько лет гадаю, на каком из мертвых языков он пишет.
— Андрей Васильевич… — просит Тим.
— А что? Лофицкому, значит, стыдно показывать, а мне носить — нормально?
— Ну… это только для вас…
— Спасибо, Лаксин. Но я не поклонник твоего творчества…
Соколов передает Стаху тетрадь.
Но Тим просит:
— Арис.
Стах уточняет:
— Ты там любовные записки ему пишешь?
Тим всматривается Стаху в глаза снизу вверх и заверяет его ответственно, хлопая бездонными котячими глазами:
— Никогда…
— Ну значит, вообще неинтересно, — Стах наигранно огорчается и возвращает тетрадь, не открыв. — Ладно, Андрей Васильевич, я у вас Тима, в общем, реквизирую.
— И с какой же целью?
— Накормить и обогреть. А то вы его голодным допоздна в холодном кабинете держите.
— И кто же это рассказал?
Соколов многозначительно смотрит в сторону Тима. Тим многозначительно отводит взгляд вбок чуть больше, чем вверх.
— Ты мне глаза не прячь, Лаксин.
Тим вздыхает.
— Что вы его не отпускаете, Андрей Васильевич? Я на пару недель приехал, а он у вас до конца учебного года… Еще навоспитываете.
Соколова эта информация почти мгновенно доводит до головной боли, судя по выражению лица.
— Ну то что он до конца года, это далеко не факт… Лаксин у нас личность ненадежная. Хочет — ходит, хочет — пропадает в неизвестном направлении, где сеть не ловит. В тайгу ездит, наверное?
Тиму не нравится, что тут про него классный руководитель рассказывает — и он трогает Стаха за предплечье, чтобы не слушал и шел следом. Стах охотно идет.
Соколов вздыхает:
— Лофицкий, я так и не понял, он тебе дальний родственник какой?
Вспоминая вчерашний вечер, Стах думает: не дай бог. Но говорит, оборачиваясь на ходу:
— Почти.
— Поди, сильно троюродный? А то у вас вообще ничего общего…
— Ну кое-что общее, как видите, есть.
— А я-то думал, ты зашел ко мне по доброй памяти.
— По доброй тоже. Иначе подождал бы снаружи.
— Угу, до семи… — бубнит Тим.
— Лаксин, я не пойму, ты там чем-то недоволен?
Тим недоволен и угрюмо молчит. Потом хватается за край расстегнутой куртки Стаха и, улизнув из кабинета, забирает его с собой.
Стах восхищается:
— Почти похитил…
II
Тим ускоряет шаг, а Стах, осмотревшись и убедившись, что никто не видит, ловит руку, поймавшую его за куртку. Холодная. Стах решает ее согреть, а Тим чуть замедляется и тянет уголок губ. У него такое выражение лица… Стах бы сказал: просветленное. Чтобы не выдумывать про какой-нибудь «нежный взгляд».
Тим говорит:
— Привет.
— Привет… — соглашается Стах, понизив голос — до его хриплого. — Куда ты заторопился? Уже всё кончилось, побег удался…
Тим шепчет:
— Хочу с тобой поцеловаться…
Это сразу всё меняет, и Стах тоже ускоряет шаг шутя. Почти перегоняет Тима, и тот смеется. Он больше не замученный и грустный, а очень оживленный и счастливый. И глаза у него искрятся. Иссиня-стальные… Стах не может понять, какой именно у них цвет. Магический.
Стах замедляется. А Тим тянет его к лестнице, куда-то наверх. Стах не тянется, а ловит его, едва Тим поднимается на ступени. Тим поднимается на ступени — и становится со Стахом одного роста. Они оба оглядываются назад: никого.
И не успевает Стах повернуться, как впечатывается губами — в губы. Тим обнимает его, почти захватывает в плен. И у Стаха ощущение, что он вернулся лет на восемь назад — как нашкодивший школьник. А он был отличником. Таким… примерным. Почти. Такого точно не вытворял, чтобы хватать адреналин на лестнице…
Тим отстраняется, обвивает руками. Тычется носом в щеку. Оставляет влажное прикосновение губ. Шепчет:
— Пришел…
Стах усмехается, не зная, как реагировать, когда на Тима екает каждая клетка. И спрашивает шепотом:
— А ты не ждал?
Тим мяукает:
— Очень ждал. Это самое лучшее за весь день…
Стах целует его еще. За искренность чуть больше, чем за взаимность.
Но они слышат шаги — и отлипают друг от друга. Сразу сбегают вниз и молчаливо, долго, не унимаясь, улыбаются в фойе, пока Тим собирается и дарит Стаху полусмущенные взгляды. Тиму как-то удается совмещать робость с бесстыжестью. Стах не понимает как.
III
Стах полулежит на скамейке, вытянув ноги, и наблюдает. Тим долго завязывает шнурки. С тоненького белого запястья поднимается манжета, оголяя круглый аккуратный циферблат. Стрелки неподвижны.
— У тебя часы встали, знаешь?
Тим теряется. Потом закрывает их рукой и снова прячет за манжетой. И Стах не задает вопросов, если секрет.
У Тима не застегивается куртка. Молния работает через раз, Стах заметил еще в кафе. И говорит:
— Давай помогу.
Тим подходит и разрешает. Стах возится с ослабшей собачкой, но она не сцепляет молнию достаточно крепко, и та расходится.
— Придем к тебе — прижмем ее плоскогубцами, по рукам?
Тим чуть заметно кивает и тихо произносит про часы:
— Они не встали… Просто не ходят.
Стах поднимает взгляд на него. С улыбкой.
— Это как браслет или на память?
— Это мамины…
— Понял.
На память. За стрелками, застывшими, — история. Скорее всего, не самая веселая. Стах застегивает Тиму куртку, и поднимается за молнией со скамейки. Поправляет воротник и капюшон.
— Я могу их починить. Если захочешь.
— А ты умеешь?..
— У меня дедушка часовщик. Научил.
Тим неуверенно тянет уголок губ:
— В смысле часовщик?..
— Занимается часами. Оживляет механизмы.
Тим потерянно размыкает губы. Стах смеется с его удивления и кивает на выход. «Пойдем». Тим цепляет рюкзак и закидывает на одно плечо. Но на полпути тормозит, перекрыв Стаху путь и еще немного кислород. Обернувшись и чуть запрокинув голову, Тим чуть прикусывает губу и спрашивает:
— Не шутишь?..
— Ты не веришь мне?
— Нет, просто… не могу понять, когда ты всерьез…
— В каждой шутке… — усмехается Стах и, отмерев, подталкивает его вперед.
IV
На улицу Тим выбирается растерянный. Смотрит на Стаха вопросительно. Тот понимает по-своему и выдает план действий:
— Занесешь рюкзак, и пойдем за чаем? Я обещал.
Тим подвисает. Подумав, он улыбается.
— Зовешь гулять?..
— Похоже на то, — понимает Стах. И уточняет: — Если хочешь.
— Хочу.
Стаху приятно, что Тим согласен. Не просто на свидания и ночи. Но Тим роняет улыбку, становится еще задумчивее и тише.
— А когда ты уезжаешь?..
Должен был сегодня. Стах не уверен, можно ли такое говорить. И слабо усмехается:
— А что?
— Ну… — Тим тянет уголок губ.
Он вдруг стесняется, попытавшись узнать что-то, что стало важным: как долго Стах будет рядом и когда между ними всё оборвется?
— У меня еще две недели отпуска.
Стах не планировал их брать, но если позвонит и скажет, что изменились обстоятельства, его отпустят. Есть свои плюсы в трудоголизме: с работы гонят отдыхать охотнее, чем с отдыха — работать.
Тим кивает. Потом белые пальцы сжимаются у Стаха на плече почти просительно.
— Не останешься?.. со мной. На отпуск.
Тим парализует Стаха — этим. Волнующим и откровенным. Стах защищается усмешкой. Но отвечает почти без улыбки:
— Если не прогонишь.
Он снимает с себя пальцы Тима свободной рукой и кусает воздух возле них. Не целует. Но Тим всё понимает и прилипает, уткнувшись носом Стаху в куртку. Не прогонит…
— Не прижимался бы ты так на людях… Совсем бесстрашный.
— Соскучился.
Стах тоже. И теперь почти плавится. Потому что Тим — маленький ласковый кот. Его надо в дом и на руки. Любить, кормить и слушать, как мурчит.