I

«Сташа, тебе не одиноко?» — спросила утром бабушка. Он так не ощущал себя. Ровно до ее вопроса.

Теперь он сидит на берегу. Пытается понять. Смотрит через маленький квадратик на реку. Когда дедушка всучил полароид еще в Питере, Стах рассмеялся: «Антиквариат». Потом прикупил пленку.

Восемь кадров.

Стах думал: будет фотографировать что-нибудь. На память. Или чтобы отвлечь мать хотя бы на минуту, когда вернется. А то она не замолчит… Может, по приезде он сохранит с ней снимки в тайне от отца, и у них будет секрет, как в детстве.

Но Стаху нечего запечатлеть. К тому же, если его брат увидит, что он с таким приехал, просто всё порвет и повыбрасывает. Как выбросил в конце прошлого лета самолеты Стаха прямиком в окно. Хрупкие модели спланировали и разбились. Гравитация их поборола. Стах спустился с восьмого этажа, собрал три года своей жизни по коробкам и похоронил в мусорном баке. Без почета. Потом сказал себе: с днем рождения. Усмехнулся.

Утром стало лучше.

Стах падает на спину, в стрекочущую зелень, и разглядывает мельтешащую листву в солнечных лучах через маленький квадратик. Потом роняет руку вместе с полароидом в траву и смотрит уже своими глазами.

Ему не одиноко. Ему пусто.

II

Стах нашел хорошее место, где никого нет. Наверное, если бы он хотел с кем-то подружиться, он ходил бы на общий омут. А он предпочитает тишину. Покой.

Или нечаянно утонуть.

Он еще не решил.

К тому же он хочет кое-что увидеть… Для этого нужны очки. Стаху не по себе надевать их вне бассейна. Лишнее внимание. И там, где много людей, точно не удастся отыскать…

Он ныряет в реку, вытянувшись струной, и погружается под воду.

Здесь кто-то есть… На этом месте, в этом тихом омуте. Стах видел. Белое лицо, яркие синие глаза.

Стаху никто не поверит.

Когда он приблизился, видение исчезло в высоком тонком тростнике.

Стах много чего думал: разыграли, показалось, ничего особенного. И когда думал, у него отчего-то учащался пульс.

III

Этой ночью ему приснилось, что белый синеглазый мальчик пахнет рекой — и затягивает его в омут. Очень магнитили и манили его синие глаза. Стах за ним пошел и проснулся от того, что тонет.

Стах ходит по мелководью, распугивая стайки маленьких юрких рыб. Под пальцами у него мягкий песок и плоские камни. Стах вылавливает камни из воды и пускает «блинчики».

Камень летит далеко, до омута, угождает прямо в тростник, и Стах замечает большой темный хвост, мелькнувший в его глубине. Гораздо больше, чем у самой крупной речной рыбы.

Стах отступает назад.

Он не идиот. И ему страшно.

IV

Змея? Стаху смешно. Это же был самый обычный хвост. Он раскрылся полупрозрачным темным веером на конце. Очень жуткая штука. Может, она правда утащит Стаха в реку и на самом деле у нее нет никакого лица.

Стах хочет засечь чудище на полароид и разоблачить. Вряд ли на снимке оно его заворожит?

Стах садится на берегу и смотрит в маленький квадратик. Но омут очень тихий… и кажется совсем неподвижным.

V

Стах размышляет: наверное, опасно плавать так, если ты больше чудо, чем живое существо. Какой-нибудь рыбак увидит и захочет получить трофей. Сначала оглушит, а потом уже покажет остальным.

Может, испугается и убежит. А может, забьет насмерть. А может, сообщит в новости и этим призовет ученых.

А может, ничего не успеет, потому что чудо его приманит синими глазами и утопит.

Деревенские мальчишки на реке сказали: здесь недавно утонул парень.

Стах почему-то сразу попытался вспомнить: точно видел в воде мальчика, а не девушку? Но не смог.

VI

Через несколько недель Стах начинает сердиться на мальчика, который существует только в его голове. Потому что он уже не верит в то, что видел. И, может, лето кончится, а он будет таскаться на эту реку до самой осени, а потом уедет ни с чем.

Стах ходит по мелководью и набирает камней. Набирает много, оттянув ткань футболки перед собой и складывая их в нее, пока она не становится совсем сырой и тяжелой. Потом Стах кидает в тростник много-много этих камней, без разбору, со злостью.

В тростнике что-то жалобно охает, потом как будто дергается, а затем стихает.

Ранил?

VII

Стах злорадствует. Ранен. Убит. Ранен. Убит.

Мимо.

Ранен. Убит.

Стах злорадствует, потому что трусит. Он подходит с берега и смотрит.

На поверхности реки расплывается красное пятно и постепенно растворяется в воде. Стах делает шаг назад. Потому что… чья эта кровь?..

А затем слышит плеск в нескольких метрах оттуда.

Бьется маленькое худое тело — и не может выбраться, потому что угодило в западню. От хвоста продолжают расходиться темные красные пятна.

У мальчика белое человеческое лицо. И лицо это кривится от боли и мокнет от слез. Он пугается Стаха и не может выбраться. Стах поднимает одну руку ладонью вперед, мол, не причиню вреда. Потом пытается спуститься.

— Подожди, я помогу. Не бойся.

VIII

Большой черный хвост оказался не такой уж страшный. Только очень раненый и скользкий. Стах освободил его из зажима коряг.

Мальчик тут же скрылся в воде. Хотя Стах кричал ему вслед: «Стой, ты потеряешь много крови! Уже потерял…»

И про себя добавил тихо: «Можешь умереть…»

Стало неправильно и жутко. Мальчик волшебный, и нашелся, и теперь он может умереть?..

IX

Стах ходит по берегу и говорит, как сам с собой.

— Я был не прав. Дай мне помочь. Я не специально тебя ранил. Ты же меня перепугал до чертиков.

Он сам не знает, что несет. Но это — честно. Искренне. Почти отчаянно.

Стах поскальзывается и падает в тростник. И почему-то хочет разреветься, как будто ему не пятнадцать, а пять.

— Ну куда ты такой делся?..

Раненый, в крови.

Вряд ли здесь водится что-то страшнее и больше, не приплывет же на запах какая-нибудь акула, но всё равно…

X

Стах сидит на реке до глубокой ночи. Голодный и расстроенный. Потом слышит позади себя шаги.

И, обернувшись, видит белое лицо. Две белые ноги. Одну — перевязанную.

Мальчик стоит перед ним виновато и тихо, сжимает пальцами в кольцо тонкое запястье правой руки. Помедлив, он садится рядом.

Стах не может ничего сказать, он просто…

Очень колотится под ребрами.

Мальчик говорит:

— Тебе не поверят.

Стах хочет ответить: «Я никому и не скажу». Но вместо этого он произносит:

— Мне некому сказать… поверят или нет.

Они сидят в тишине. Трава всё еще громко стрекочет, от реки поднимается дымка и холод. Мальчик трогает бинт на ноге и выдергивает из него маленькие нитки. Почти нервно.

Хочется всё исправить… И Стах пытается. Он говорит:

— Меня Стах зовут.

— Как?..

— Аристарх. Стах.

— Стах?..

— Как Стас, только через «ха». А ты?

— Можно Тим.

Стаху вдруг смешно. Как он назвался?..

— Тим…

— Что?..

— Тимур? Тимофей?

— Тимофей.

Становится еще хуже. Мальчик сидит притихший и окаменевший. Смотрит на Стаха как на опасного, умалишенного дурака.

А тот, нахохотавшись, успокоившись, говорит:

— Извини. Просто я думал, может, Ариэль. А ты всего лишь Тим.

— Дурак.

Дурак. Стах улыбается, опустив голову.

— Красивый хвост.

Тим поднимается. Но, видимо, неплохо его приложило, потому что ему больно — и нога его подводит. Стах знает, каково это, придерживает и уже серьезно произносит:

— Мне жаль.

У Тима грустное лицо, готовое расплакаться.

— Мне жаль, что я тебя поранил.

— Это не ты…

— Но ты из-за меня рванул в коряги… Так что, выходит, я.

У Тима надламываются брови, и он спрашивает:

— Зачем камнями?..

— А зачем ты прятался? Решил свести меня с ума?

Тим не понимает:

— Ты дурак?

У Тима — хвост. Такой… как у рыбы. А Стах у него спрашивает: «Что ты прятался?»

— Ногами бы пришел. Раньше. И я бы даже в жизни не подумал, что ты… ну… Я материалист. Я физик, математик.

Стах хочет добавить: «Откуда бы я догадался, что ты наполовину — рыба?»

И к тому же:

— Ты за мной следил.

Тим жалобно мяукает:

— Это мой омут…

— Ты его выкупил?

— Я здесь плаваю…

— А потом пришел я и всё испортил?

— Да.

Ну вот и всё. Поговорили. Ладно. Стах отпускает его, затихает — и почему-то обиженный. И задетый. Он извиниться хотел, вообще-то. Старался наладить контакт, а вышло наоборот.

Тим еще… на ощупь не скользкий на суше, но всё равно холодный. Стах отвлекается и спрашивает:

— А ты хладнокровный или?..

Тим всё-таки решает от него уйти. Встает.

— Ну интересно… Не каждый же день… Тим. Тим, постой. Ну что ты обиделся? Подожди.

Стах поднимается за ним. Они выходят на тропинку от реки, в лес. Тим прихрамывает.

— Давай помогу дойти? Куда тебе нужно…

— Не надо.

— Откуда ты пришел?

— Из дома.

— Из обычного?

Тим уставляется на дурака — с претензией.

Дурак резонно оправдывается:

— У тебя только что был хвост.

— Почти семь часов назад.

Стах замолкает. Прячет руки в карманы, опускает взгляд. И не понимает: он искал и ждал, винил себя, а Тим просто уплыл домой?

— Ясно.

Точно дурак.

— Я думал, ты истек кровью и умер.

— Нет…

— Было жаль. Я тебя искал… — Стаху почему-то хочется признаться и сказать, что он не хотел ничего плохого. Потом он слабо улыбается и добавляет, чтобы немного ободрить и себя, и его: — Наверное, ты быстрый. Быстрее любого пловца.

— Замолчи.

Стах затыкается. Нет, а что сказать? Что ему сказать? Он каждый день, что ли, общается с мальчиком-рыбой?

Как вообще его называть? Русалкой? Или тритоном? Бред. Такие вопросы Стаху точно не простят. Он молчит.

А потом чувствует, что очень холодно… и его как будто бьет крупная дрожь.

XI

Стах просыпается на берегу, в траве. Садится. Оборачивается, ищет… и не понимает…

Он не настолько свихнулся, чтобы выдумать всё. Не настолько.

Он поднимается на ноги, осматривается, пытается найти хоть что-то, чтобы…

На траве, где он сидел, лежит белая короткая ниточка. Похожая на нитку из бинта. Стах опускается с ней рядом и не может точно себе сказать. Приснилось или нет?

I

Стах ходит на тихий омут. Больше не шевелится вдали тростник. Вода едва движется, и над ней шумит лето. Певчими птицами, летающими стрекозами, кузнечиками в траве.

Иногда плещется рыба. Стах замирает каждый раз и ждет.

Но белого лица и темного хвоста больше не появляется.

II

Стах зачастил. Дедушка спросил сегодня: «Где ты пропадаешь целыми днями?» Бабушка решила, что Стах похудел и влюбился. Как это связано, Стах не знает. Он же не загулявший кот в конце концов.

Стах таскает на реку покрывало. Иногда читает. Иногда просто лежит и смотрит, как раскачиваются над ним ветви и вьются облака.

Когда ветер набегает и шуршит травой вокруг, листвой — над головой, Стах закрывает глаза и просто дышит.

Он впервые проживает лето. День за днем. Запоминает запахи, цвета и ощущения. И вдруг ловит себя на мысли, что его «пусто» превратилось в «полно». У «полно» соленый вкус. Как у моря.

Стаху нужно спросить: «Разве русалки водятся не в море?», или «Что ты ешь? Неужели сырую рыбу?», или «Как твой хвост превращается в ноги?» и «Ты, получается, вроде оборотня?».

Всякий раз, когда у Стаха появляются вопросы, Тим в его мыслях обижается. Он очень колючий и несчастный. И Стаху хочется всё уладить.

Но потом в его голове рождается очередное: «А в бассейне превратишься? Или нужна какая-то особая вода?»

III

Тим жжется интересом. И отсутствием. Стаху никогда ни про кого не хотелось столько всего узнать. Ходит ли Тим в школу, как скрывает свой секрет, кто его родные, откуда родом, как здесь оказался.

Еще немного — и Стах лопнет от любопытства. Или взвоет от тишины, полной звуков.

Или возьмется за камни.

Тим!

Почему он не появляется?

IV

Соседский мальчишка звал сегодня кота: «Тима, Тима, кыс-кыс-кыс, Тимофей!» Стах всю дорогу до реки зачем-то думал, как дурак: а как на Тима реагируют коты? Боятся или хотят слопать? Может, одновременно?

V

Больше Тим не следит за Стахом. Может, у него болит нога. Может, болит хвост. Или он научился прятаться. Или разочаровался, когда узнал, какой Стах. Он не будет первым, если это так…

Стах полдня лежал на покрывале в тени дерева и думал, что не вышел как человек. Потом на него свалилась крохотная зеленая гусеница. Он посмотрел на нее поверх книжных страниц и решил…

VI

— Деда, мне нужна палатка.

— Что? Зачем?

Стах стоит у дедушки в гараже… Здесь очень мало часов, не то что в питерской квартире, в мастерской. Еще в начале дедушка здесь разобрал и повыбрасывал хлам, оставленный бывшими жильцами. Нашлось несколько забавных механизмов, старый сломанный велик… Стах потом дополнил коллекцию найденными в горенке проигрывателем и пластинками.

Когда у Стаха появляется в руках что-то интересное, даже еще не воплощенное, он идет к дедушке — делиться. И ему приятно, что его поймут.

VII

Стах ставит палатку вечером на берегу реки. Больше ничего не упадет на него сверху: ни гусеница, ни листок, ни клоп. У него теперь есть «крыша», лампа. Он решает без костра, можно и так. Взял с собой перекусить, немного книг, полароид и целый блокнот — от нечего делать. Нарисовал в нем, как превращается Тим. Подписал: «Движутся кости?»

Подписал еще: «Может менять хвост на ноги, но раны заживают долго?» Добавил: «Слишком большая рана?»

Подписал: «Приснилось?» Подчеркнул. Дважды.

Он здесь, чтобы проверить. Вот зачем ему нужна палатка.

VIII

Тим прячется за деревом и обижается. Что Стах за ним следит, устроил целую засаду. Тим ждет, когда свет в палатке погаснет, чтобы умыкнуть фотик и проверить, чего Стах наснимал. Если Тим попадет на кадр, будет очень плохо, папа ему не простит.

Тим крадется к палатке под луной, очень целеустремленно — обыскать, забрать, уйти. Ощупывает всё вокруг, создает беспорядок, забирает полароид. Находит еще книжки и блокнот. Тиму ничего не видно, но на ощупь совсем не снимки…

Тим выбирается на берег. Долго крутит полароид, пока нечаянно не нажимает на кнопку. Вылезает какая-то плотная черная карточка, и Тим вертит ее в руках, пока не понимает, что это даже не пробный снимок…

Тим не уверен до конца, но кладет обратно полароид. Правда, карточку прячет в карман расстегнутой толстовки. Может, она еще проявится, и он ошибся, или она как-то открывается… Тим ничего не знает про то, как должны работать мгновенные снимки.

Он ложится рядом, нос к носу, хмуро смотрит на Стаха, потом касается его рукой и закрывает глаза…

IX

Это чужой сон, и Стах в нем пробирается в свете дня к тростнику. Там бьется раненый Тим. Тим попадает на то же самое место — и пугается западни и боли.

— Стой, подожди. Подожди.

Стах освобождает его второй раз. Тим с ним дерется за то, что он такое придумал и что пришлось всё повторить. И скрывается под водой.

Стах прыгает за ним. Хватает, обнимает руками за живот, тянет наверх. Он очень теплый, и не сильно зажимает, и Тим позволяет себя вытащить на поверхность.

— Пойдем на берег. Я найду бинты.

— Ничего нет…

— Что?

— У меня ничего нет…

Тим хочет, чтобы Стах думал, что это правда, — и тогда кровь исчезнет, а у Тима перестанет болеть хвост.

Стах не понимает:

— Показалось?

— Отпусти…

Стах отпускает и отплывает. Здесь очень глубоко и не коснуться ногами дна.

Тим спрашивает:

— Ты меня снимал?

Стах сознается, что:

— Ты от меня прятался, и ничего не вышло.

Тим очень хочет поверить, но не может. И Стах догадывается по его лицу. Цокает, выплывает к берегу, находит полароид в палатке. Делает пробный снимок, и выезжает черная карточка.

— Видишь? Это фальшивый кадр. Он такой один, самый первый.

— Вдруг ты снимал другие?

— Не снимал.

Вид у Стаха почти отчаянный. Тим закрывает глаза и уходит под воду.

— Тим, подожди! Я честно не снимал. Ну что мне сделать, чтобы ты поверил?

Он поверил. Просто это всё. Это всё, за чем он пришел…

X

Стах просыпается от чувства утраты. Садится. Вылезает из палатки и осматривается вокруг.

Ночь безветренная и тихая. И вода совершенно безмолвна.

I

Сначала Стаху было пусто. И что-то соленое, невыразимое, несправедливое пыталось щипать в носу. Поэтому Стах разозлился. Настолько, что теперь выкидывает всё что есть. В этот дурацкий, клятый омут.

Оживает темная поверхность. Брызги почти не разлетаются. Тяжело погружается полароид — в самое сердце холодной воды. Стах выкидывает следом книги и блокнот. Блокнот теряет по пути страницы. Страницы тонут медленнее, чем всё остальное. И размашистый каллиграфический почерк Стаха вместе с рисунками расплывается грустными кляксами.

Стаху обидно. И он считает, что блокнот не заслужил, и дедушкин полароид тоже, а больше всех — Стах. И он кричит:

— Забирай, Тим! Подавись! Если тебе так надо — приходи в мой дом, всё там проверь! Мне не нужны твои снимки. И я никому бы не сказал. Я не лжец и не трепло, понятно? И я не специально пришел на твой этот омут! И я ничего не хотел плохого. Что ты сделал из меня какого-то мудака?!

Стах бы всё на свете выбросил в эту безмолвно упрямую воду. Вот летит лампа, за ней — фонарь.

— Я больше сюда никогда не сунусь, доволен? Я утащу твой секрет в могилу.

Стах бы и палатку тоже утопил, но это дедушка купил — и очень жаль… Стах сворачивает свой импровизированный наблюдательный пост, забирает вещи и бежит домой. Пока не сбоит старый перелом. Он спотыкается и летит вперед.

II

Стах долго сидит, сжав колено ладонями. Ладони у него — в ссадинах. Он чуть не разбил себе нос. И ресницы у него темнеют под тяжестью непролитого.

III

Тиму жаль дурака. И дурак пригласил Тима в гости. Поэтому ночью Тим ходит по чердаку. Трогает модель самолета, подвешенную под потолком. Затем, усевшись за стол, складывает у Стаха на столе бумажный истребитель. А потом просто несчастно гнет брови, глядя на то, как Стах спит.

Тим опускается к нему на матрац, словно погружается под воду. И закрывает глаза.

Стах во сне сидит в темной комнате. Вокруг — ни души, ни предмета. У Стаха разбитое колено. Открытый перелом. И пустой взгляд. За пределом комнаты ходят люди. Их не видно, но слышно. Похоже на шипение…

Тим никогда раньше не видел таких снов… когда только темная комната, боль — и ничего кроме.

Тим накрывает рану ладонями — и говорит:

— Просто царапина…

Чтобы Стах поверил и у него перестало болеть. Но Стах усмехается. И закрывает глаза. И Тим вдруг оказывается в палате. От койки Стаха отходит мужчина. В тяжелой тишине.

Рядом плачет и сокрушается женщина:

— Как же так, Аристаша?.. Что же это такое?..

Стах отворачивает от нее лицо. По виску ползет противная, соленая капля.

Тим сидит на койке, никем не замеченный, словно призрак. А затем вдруг оказывается со Стахом на омуте.

Перед ними — тихая река. По траве пробегает ветер, шумит в деревьях. Пробивается через кроны ласковый теплый луч…

Стах просит:

— Не говори отцу, что я заплакал.

Тим обещает:

— Не скажу.

IV

Стах просыпается от приступа острой, хронической боли где-то в районе сердца. Открывает глаза. И видит… как распахиваются напротив него — чужие. Темные и глубокие. Перед Стахом — белое лицо.

Стах шарахается назад. Тим тут же садится и руки перед Стахом выставляет так, как будто тот вот-вот ударит.

Стах тяжело и поверхностно дышит. Пульс бьет по вискам. Он срывается с места. Включает свет.

Тим опускает руки и голову. И виновато отводит взгляд.

— Я уже сказал, что у меня на тебя — ничего. Ты проверять пришел?

Тим отрицательно качает головой.

— Тогда зачем?..

Тим ничего не говорит. И Стах, приблизившись, заявляет, как Тим про омут:

— Это моя комната.

Тим поднимается на ноги. И Стах хватает его за холодную руку со страшным, стыдным озарением:

— Ты что, умеешь влезать в сны?!

Тим вырывается и спешит убраться. Стах несется за ним босиком по чердаку, спускается вниз по лестнице и выбегает в сени. И, выбежав, наблюдает, как Тим слетает с террасы — и исчезает за дверным проемом и развевающимся полупрозрачным тюлем.

V

Стах поднимается в свою комнату. Осматривает: видно ли, что кто-то ее обыскивал? Вокруг ничего не тронуто. И только на столе лежит бумажный истребитель.

Стах садится на стул, как совсем недавно здесь сел Тим, и смотрит на развороченную постель. И загорается щеками…

А чтобы проникать в чужие сны… обязательно вот так ложиться рядом?..

I

Стах приходит на омут с хмурым видом. Встает. Вглядывается в темное зеркало. И замечает, как Тим прячется за тростником и прячет в воде нос.

Очень интересно — Стах вот не разглядел — у Тима есть жабры или он задерживает дыхание?

Стах раздевается. Надевает очки и ныряет. Нырнув, он видит сквозь мутное пространство, как ускользает из виду хвост. В нежелании общаться.

Стах выплывает на поверхность и молчит. Тим — обидный. Хуже Стах еще не встречал…

II

Ночью Стаху снится очень стыдный сон. Он находит под водой Тима… тот обнимает и не отпускает. И утягивает всё ниже. Он близко и тесно. Скользит по телу Стаха руками.

И Стах просыпается, уткнувшись носом в подушку, с заалевшим лицом. Ему страшно, что Тим всё видел и знает. Но на чердаке — никого…

III

Стах снова сидит на омуте. Привалившись к дереву спиной. Пытается читать. Вдруг слышит странное шуршание. Шаги… Стах опускает книгу.

Тим садится рядом. С рюкзаком. И молчаливо из него вытягивает… высушенный, опухший и сгорбленный блокнот… и выловленные из воды, испорченные книги. Отдает Стаху полароид… и не поднимает глаз. Вид у него поникший и тихий.

Стах говорит:

— Спасибо…

И Тим кивает, подтягивая к себе колени и обнимая их руками. Бинтов на нем больше нет… И видимых ранений тоже. Насколько быстро у него всё заживает?..

Стах спрашивает:

— Как твоя нога?.. ну или…

Тим отворачивается. И Стах понимает… что бестактный кретин. Поэтому пытается оправдаться:

— Я не каждый день общаюсь с представителями твоего вида. И не знаю, как с тобой политкорректно говорить.

Тим закрывается рукой, пытаясь скрыть улыбку. И Стах чувствует себя дураком…

IV

Тим сидит рядом, но молчит. Стаху в его присутствии очень нервно. До того, что немеет нутро.

И он пытается отбиться от странного ощущения шуткой:

— Так что, говоришь, я опять уснул на берегу?

Тим такого не говорит… Он вообще партизанит. Только качает головой в отрицании. И Стаху неловко в его тишине.

— Значит, во сне ты разговорчивей?

Тим кивает. И неловкость уступает интересу. Стах не понимает:

— А у тебя… ну…

«Есть голосовые связки»? Стах заталкивает этот вопрос вглубь себя, чтобы ненароком Тима не обидеть. И спрашивает:

— Ты вообще не говоришь?

Тим слышит вопрос. И почти реагирует на него. Но в итоге — ничего не отвечает. А Стаху прямо интересно про голосовые связки:

— Ну… А ты умеешь?

Тим пихает Стаха плечом. Чтобы перестал. И останавливает ему сердце. Стах застывает покрасневший.

И просит:

— Не злись, что мне интересно… Я такой человек. У меня не отключается мозг. Я про тебя теперь всё время думаю… Это не чтобы изучать или что-то еще… А так… из праздного любопытства.

Тим сидит оцепеневший. А затем достает из рюкзака ручку. Ищет, на чем бы написать… и Стах тянет ему свой полуживой блокнот.

Тим открывает и пишет на некогда утопленной странице: «Ты меня слышал?»

Стах долго парится над странной арабской вязью и не понимает, на каком она языке… Может, Тим вообще написал не по-русски… хотя… Стах различает отдельные буквы, притянув блокнот поближе и всмотревшись со всем старанием.

Он уточняет:

— «Слышал»?..

Тим кивает и всматривается пытливо.

— Во сне?..

Тим не соглашается… и, Стах, подумав, вспоминает:

— Когда тебя поранил?..

И вдруг Тим очень расстраивается, а Стах в ту же секунду понимает, что голосовые связки у него есть…

Тим закрывает лицо рукой. И роняет блокнот. А затем хватает рюкзак и почти убегает.

V

Стах потом долго думает об этом… и осознает две вещи. Есть подозрение, что Тим — сирена. И если Тим — сирена… Стаху — кранты.

I

Стах напуган. Тем, что теперь постоянно думает о Тиме. И тем, какие видел о нем сны. И тем, что сны могут повториться, а Тим умеет подглядывать. Может, даже умеет читать мысли. Стах ведь не может знать, на что тот способен.

Стах не понимает: неужели его пленил голос? Нет, даже не голос… но вздох, чужой короткий стон от боли. Стах вроде не почувствовал какой-то особой, мгновенной привязанности… Хотя он вспоминает, как бросился за Тимом следом, когда подумал, что тот поранился. Но это ведь не то же, что откликнуться на зов сирены, так? Это просто по-человечески — попытаться помочь, если кто-то попал в беду.

И вообще. Не очень-то это было похоже на «зов». Правда, Стах не понимает: откуда ему знать, как оно в жизни?

Стах хотел бы спросить у Тима, как оно бывает, как должно быть. Но Тим исчез. И до самого конца лета его нет на омуте, он больше не приходит к Стаху в комнату. Только лежит на столе бумажный истребитель и нарывает внутри.

II

Тим скучает по своему омуту. Это было самое глубокое, тихое, никому, кроме него, ненужное место на реке… Тим скучает по большой воде. Скоро зима… Но Тим упрямо чахнет, плавая от борта до борта в небольшом каркасном бассейне.

Иногда Тим проверяет издалека, пришел Стах на омут или нет. Тим не хочет с ним связываться, потому что тоже напуган — и почти тем же самым.

Тим никогда ни с кем не говорил вслух. Только с папой. Потому что у папы иммунитет и украденное мамой сердце. Тим очень тоскует по живому общению. Он прячется от мира, иногда переписывается с людьми и всякий раз, переписываясь, почти в отчаянии понимает, что никому не может сказать про себя правду.

Тим погружается под воду, сворачиваясь грустным клубком, и затихает на дне бассейна. Тиму пусто. И он пытается не вспоминать о Стахе и держаться подальше. Но всё равно ходит на него смотреть. Иногда даже к его дому. И каждый раз отговаривает себя вмешиваться в его сны. Не надо, говорит он себе, это плохая идея…

III

Когда Тим видит, что Стах собрал сумки и планирует уезжать, он думает: «Слава богу». Но не чувствует облегчения. И почему-то очень хочет плакать. Не из-за чего-то конкретного вроде отъезда Стаха, а из-за всего сразу.

IV

Стах оставляет на берегу омута большое письмо. В нем он задает Тиму вопросы (почти приличные), которые мучали его оставшуюся половину лета. Он спрашивает Тима, как работает голос сирены и уверен ли Тим, что работает именно так…

Он говорит: «Я всё время думаю о тебе и не знаю: это потому, что ты интересный и такой необычный, или потому, что ты… использовал свои силы? Нечаянно, я это понял. Но если использовал, что мне теперь делать?»

Он сознается: «Мне не с кем это обсудить. Некому сказать. Это сводит меня с ума».

Он делится: «Не знаю, почему ты исчез. Нет, у меня, конечно, есть варианты. И пара из них про благие намерения и всё такое. Но я долго злился, что ты просто бросил меня без ответов мучиться».

И наконец, он прощается: «Я уезжаю завтра обратно на север. Не знаю, был ли ты когда-то на севере».

Но его сразу сносит течением любопытства: «Не замерз бы ты там в воде и в какой температуре тебе комфортно? Плавал ли ты куда-нибудь далеко? Я бы, наверное, плавал. Но очень глубоко, чтобы никто не засек. Насколько глубоко ты можешь погрузиться?»

Потом Стах одергивает сам себя: «Я знаю, что ты на меня обидишься за такие вопросы. Но я не могу отключить в себе это. Мне в гимназии говорят, что с моим складом ума надо в науку. Но я должен тебе сказать: я никогда не начну изучать океан и рыб. Или тебя. Я бы просто спросил и успокоился. Я бы хотел успокоиться. И перестать о тебе думать. Неужели нет никакого средства?»

И под конец длинного письма Стах просто сожалеет, что всё так получилось и что он поранил Тима. Он извиняется: «Я думаю, что это было глупо. Швырять в тебя камнями. И если что — я во всем виноват сам».

V

Тим цапает письмо Стаха уже поздно вечером. И бежит с ним домой. Бежит сколько может. Может недолго. Всего пару метров. Тим спешит отнести письмо ближе к лампе, распаковать и прочесть.

И, усевшись наконец дома, чуть отдышавшись, Тим читает это письмо много-много раз.

VI

Тим приходит очень рано утром. Не спавши. Проникает в чужой незапертый дом. Крадется к Стаху через террасу и сени. Забирается в кладовое помещение, поднимается по лестнице на чердак. И, поднявшись, попадает под взгляд темных карих глаз. Удивленных. Стах не спит, а собирает вещи.

Тим вздрагивает и прячется, чуть не свалившись с лестницы.

— Стой. Тим! Не убегай. Подожди.

Стах бежит за ним, свешивает вниз голову. И смотрит на Тима сверху.

— Ты не ушибся?

Тим отрицательно качает головой. Стах тянет ему руку.

— Забирайся. Я тебя не обижу.

Стах говорит с Тимом как с неразумным ребенком. Или как с каким-то зверем вроде кошки. Тим пронзает его холодным океаническим взглядом. И Стах перестает улыбаться.

— Что? — спрашивает Стах серьезно. — Ты пришел в мой дом — и недоволен тем, что я тебя заметил и приглашаю?

Тим ничего не отвечает. Он протягивает Стаху ответ на письмо. И Стах берет, а Тим ускользает. Стах пытается словить тонкую белую руку, но даже не касается ее.

— Постой. Подожди!

Тим замирает, спустившись с лестницы, и поднимает голову.

— Ты не останешься на чай?.. Или… на что захочешь. Не знаю, что ты пьешь и ешь…

Тим роняет взгляд на пол. Захватывает в кольцо пальцев свое запястье. Молчит.

Он не уверен, можно ли остаться. Даже если хотел бы… Даже если он хочет.  Тим говорит себе: хуже уже не будет… Потом думает: «А вдруг будет?».

Тим расстраивается и смывается в сени. И пока не потянуло обратно, он не дает себе времени ни на одну мысль. Он вылетает из этого дома со сбившимся пульсом. Со страхом и горечью. И несется домой, в безопасность, несется изо всех сил, пока не подводят слабые ноги. Тим спотыкается и падает на тропинке. И очень хочет уйти под землю, как под воду. И прижимается к этой земле, и всё-таки плачет. От боли и обиды. И от того, что он не может быть обычным человеком и говорить с другими, как все.

VII

Стах выбежал за Тимом. Но остановился на террасе и преследовать не стал… Тим не хочет. Зачем Стаху гнаться за ним, хватать, удерживать против воли?..

Стах садится на ступенях, разворачивая письмо в виде журавлика. И зависает… тупо уставившись на арабскую вязь.

Первую минуту Стаху кажется, что здесь — ни слова по-русски. Опять.

Потом он расплетает буквы и, подперев рукой голову, с тяжелым вздохом приступает к расшифровке. Он говорит себе: «Наверное, Тима никто не учил писать…»

VIII

Письмо Тима, лишенное абзацев, похоже на литую стену, которую Стаху надо преодолеть.

Тим пишет:

«Мне тоже очень страшно. Я не хотел за тобой наблюдать, я ждал, когда ты уйдешь, чтобы поплавать… У меня тут хорошее место, потому что оно неудобное для людей, здесь никого не бывает, и я могу спокойно оставаться… но когда ты пришел, это стало трудно, и я сначала долго боялся, что ты меня увидишь, а когда увидел — что начнешь искать, а когда нашел — что поймаешь или кому-то скажешь, и со мной что-нибудь сделают… а когда ты начал ночевать на омуте, мне стало по-настоящему не по себе, и я не понимал, зачем тебе это нужно, какие у тебя цели, но потом, когда ты сказал, что меня слышал, мне показалось, что я понял, в чем дело, и долго переживал на этот счет… Я никому ничего не могу сказать про себя, я боюсь того, что умею, и не «использую свои силы»… по крайней мере нарочно. И если я что-то сделал, то это было не нарочно, но я тоже не знаю, как это работает, я только видел, что случилось с папой после мамы, он долго не мог потом жить, я не хочу так с кем-то сделать, поэтому я молчу, и мне безумно жаль, что я издал какой-то звук, и мне очень стыдно, что я не могу тебе точно сказать, как это на тебя повлияло, и еще стыднее, если действительно повлияло, я этого не хотел… И я рад, что ты уезжаешь, это добрый знак, это значит, что ты без меня можешь, и есть надежда, что ты будешь в порядке, я надеюсь, что ты будешь в порядке, прости, что так вышло».

Стах продирается через поток Тимовых мыслей только через час усердного, вдумчивого, тяжелого чтения. И, наконец одолев, понимает, что этих мучений ему мало… и что он еще бы теперь спрашивал, уточнял, докапывался до истины.

Стах так много узнал из этого письма о Тиме. Что его папа — человек, а мама — сирена, а Тим — одинокий и перепуганный, но хороший. И Стах хотел бы говорить с ним еще, хотел бы ему помочь. И немного — себе. Чтобы во всем разобраться.

Но времени уже нет. До отъезда всего несколько часов.

XI

Стах пишет Тиму:

«А есть еще какие-то признаки, по которым можно определить, что я не попал под влияние твоего голоса?

Я обычно чем-то увлекаюсь и забываюсь сутками. То есть поставить палатку на берегу — это обычное дело. Я бы так сделал, даже если бы хотел засечь каких-нибудь светлячков. Из интереса. Конечно, это несопоставимо, но ведь в том и дело… Светлячки — это просто объект наблюдения, а ты мыслящий, ты человек. (Ну… в правильном смысле человек. Я не знаю, как точно сказать.) Но тогда, Тим, это ведь было для меня не так, я ничего не знал. Мне просто был интересен феномен. Я пытаюсь выразиться понятно и конкретно, поэтому не обижайся.

Мне правда неудобно, что я тебя напугал и лишил твоего места. Если бы ты всё объяснил, я бы постарался понять и оставить тебя в покое. Но я в своем уме, я знаю, что ты не мог раньше сказать…

У меня скоро поезд. Но я хотел бы получить от тебя ответ, чтобы мы точно убедились, что я в порядке и ничего страшного не случилось. Конечно, если ты сам посчитаешь это нужным».

Стах дает Тиму ссылки на все соцсети, в которых он для галочки зарегистрирован и в которых даже не сидит. И на всякий случай свою почту — мало ли.

Потом, подумав, он оставляет адрес с индексом для бумажных писем. На случай, если у Тима нет телефона и компьютера.

Тетрадный лист распухает от его попыток сохранить связь с Тимом. Стах осознает это и чуть не сминает его, чтобы выбросить… Но понимает, что сейчас уже не осталось даже минуты — править и корректировать.

Стах складывает письмо пополам. Кладет в файл, чтобы оно не промокло, как и в прошлый раз. Словно улику. Оставляет на берегу и уносится на поезд.

I

Тим долго мучается от вопроса, написать ли ему Стаху. И не знает, к кому с этим вопросом кинуться. Правильно ли он поступит, если сохранит со Стахом связь? Не навредит ли своим присутствием?

Тим идет к папе, чтобы просить совета. Но, усевшись рядом, в кухне, он только смотрит с немой, невыраженной просьбой. И теряет голос, не начав. Он не знает, как сказать о Стахе. Он боится, что не успеет договорить, прежде чем папа сделает поспешные выводы.

Тим в итоге беспомощно бежит — от неслучившегося разговора. Папа снова курит, и окно снова открыто, и Тиму холодно, но об этом он тоже молчит.

Тим ходит с письмом Стаха по комнате. И падает в постель.

Тим думает: ну ведь раньше же переписывался с другими людьми и ничего страшного не случилось? Это всего лишь текст. Безопасный. Но со Стахом иначе… Потому что Стах — не только текст. Они виделись. Стах слышал…

И потому, что всё иначе, а Стах — единственный, кто знает, Тиму бы хотелось с ним поговорить. И Тиму страшно, что это может обернуться катастрофой.

От бессилия Тим ищет Стаха в соцсетях, просто чтобы увидеть. Он полагает, что увидит — и поймет, как быть.

На фотографиях Стах хитрый. И рыжий как лис. Он постоянно с усмешкой и растрепанный. Тиму смешно на него смотреть и хочется пригладить ему волосы. Иногда Стах кажется самодовольным. А иногда — уставшим. Есть его фотографии из Питера. И с другими ребятами: с классом, с олимпиад и конференций. У Стаха нормальная жизнь. Тим такой никогда не знал.

Тим гасит экран. Он не может ворваться — в эту нормальную жизнь. В которой так много всего, чего нет у Тима.

II

Тим ныряет в омут. И долго, быстро, нервно плавает, как будто что-то ищет. Он вспоминает строчки из писем Стаха. Тим так много раз перечитал, что они въелись ему в подкорку и под кожу.

Тим мысленно отвечает: «Я почти нигде не был». И: «Я хотел бы побывать в большом озере». И: «Я не знал соленой воды». И: «Я спокойно переношу холодные температуры в речной форме, но всё время мерзну, когда я человек».

Тим выбирается на берег поздно вечером. Ждет, когда длинный черный хвост потихоньку превратится в белые тонкие ноги. У Тима на щиколотке длинный шрам из-за Стаха. Тим трогает его пальцами, попутно снимая налипший к коже пожелтевший лист. Ему зябко и грустно.

III

Уже на следующий день в приступе бессонницы и тревоги Тим пишет плаксивое сообщение: «Мне кажется, это не лучшая идея».

Стах отвечает в пять утра: «В плане?»

И добавляет: «Я почти доехал».

Тим не спит. И ему волнительно от этих двух фраз. И он долго печатает, выковыривая из себя опасения и страхи, которыми изводился всё это время.

«Думаешь, ничего, если мы будем общаться?.. в смысле я не уверен, правильно ли это и смогу ли я тебе чем-то помочь… Может, наоборот, может, я сделаю только хуже… И я не знаю особых признаков, не знаю, как определить, навредил я тебе или нет… Я просто не хочу, чтобы с кем-то случилось то же, что с папой…»

«Он ставил палатку на берегу?»

«Нет, он построил наш дом… У реки».

IV

Стах застывает с Тимовым сообщением. Он очень ждал. И теперь очень обеспокоен. Он открывает страницу Тима со странной запинкой пульса.

До чего же обычное у него имя: «Тимофей Лаксин»… До чего же чудно́, что сирена живет в доме у реки и сидит в дурацких соцсетях…

Тим удивляет Стаха. И забавляет. У него на аватарке ежик в тумане. Своих фотографий нет… и Стах немного разочарован, что не удастся всмотреться в белое лицо и синие (океанические, а не речные!) глаза.

На стене у Тима записи про летучих рыб, редких птиц и Новую Зеландию. Есть пара шуток. Литературных. И одна очень глупая. На ней три фотографии двух поэтов. Подписано: «Хук справа. Хук слева. Блок».

Стах прыскает. И его палец замирает над сердечком. Но Стах обычно не оставляет реакций. Как и следов.

И вдруг — оставляет. И спрашивает: «Что ты читаешь?»

Гасит экран. Смеется про себя над читающей сиреной. Ну и хобби для мальчика-амфибии…

Задумавшись, Стах хочет спросить, к какому классу относится Тим. К земноводным или как… Хладнокровный он или нет?

Но Стах медлит… Он не хочет лишний раз обидеть. И, может, поэтому предупреждает: «Мне скоро выходить. Отвечу дома». Чтобы Тим его не потерял.

V

Стах задает вопрос о книгах. Тим даже видел почему. Это выходит за рамки помощи. И за рамки его «научного интереса». Он спрашивает не о Тиме-сирене. Он спрашивает о Тиме-человеке.

И Тим не понимает, как отреагировать. Может, одернуть Стаха, сказать: «Что ты делаешь?»

Но Стах задал не глупый, хороший вопрос. Тиму есть что на него ответить. Правда, он не знает, честно или как… Тим вот из недавнего прочитал Гаррарда Конли и Кэрол Брант. А еще он очень любит Джона Бойна. Тим не знает, как в таком сознаться. Но сознается и спрашивает: «Это не стыдно рассказывать?» — не уточняя, почему — стыдно.

VI

Тим честно ждет. В шесть утра ему прилетает сообщение. С видом из окна. За окном у Стаха бетонные высотки. За высотками низенькие крупные холмы, чуть тронутые осенью. Весь горизонт горбатый. Стах обзывает холмы: «Сопки».

Тим зависает на фото… Стах как из другой вселенной.

Стах решает Тимовы проблемы емким и уверенным: «Это не плохо, что мы обсудим. Лучше поздно, чем никогда. И лучше сделать и пожалеть, чем пожалеть о том, что не сделал».

Стах не понимает: «А что стыдного?» — особенно когда дело касается книг.

Потом он отправляет дробь сообщений из мыслей, с которыми ехал домой:

«Твоя мама живет с вами?»

«Ты можешь говорить с родителями?»

«Я просто так понял, что ты можешь говорить, но не пользуешься голосом, потому что есть последствия».

Тим отвечает только на последнее:

«Мама ушла. Давно».

«Могу говорить с папой. Ну… когда получается…»

«Обычно не получается?» — спрашивает Стах.

«Не знаю, я не очень разговорчивый на самом деле».

Стаху немного смешно: «Сложно говорить, когда приходится молчать». Он спрашивает: «На отца не влияет твой голос, потому что ты его ребенок?»

«Мама украла его сердце… Больше нечего красть. У него ко мне вроде иммунитета».

«А как это проявляется? Ну, что она „украла“…»

«Он без нее ничего не хотел, даже жить…»

Стах перестает отвечать. Тим не знает, в чем дело, но его прочитанное сообщение повисает в вакууме — и надолго. Тима это нервирует. Он не спал ночь, и общаться со Стахом очень переживательно.

Тим проверяет оповещения полчаса. А когда осознает — оставляет телефон и сбегает от собственного ожидания в бассейн. Тим погружается под воду, замедляя сорванный пульс… замедляя так сильно, чтобы дыхание тоже почти прекратилось. И, убаюканный мерным гудением генератора, он засыпает на дне, свернувшись в клубок.

VII

Стах пишет только в обед: «Я жить точно хочу. Даже без тебя, не обижайся, — и смеется. — Значит ли это, что я в порядке? Может, последствия зависят от дозы? Ну, если немного услышал, то ничего. А чем больше — тем хуже».

Стах говорит: «Я попробую поспать в обед. Если дадут». И добавляет: «Дома вечно парят».

И предупреждает: «На учебе чаще смогу отвечать».

Через пять минут Стах, посмотрев на замолчавший телефон, пишет вдогонку: «Ты где-нибудь учишься?»

VIII

Тим просыпается, потому что папа волнует воду и стучит по бортику бассейна. Тим показывается головой на поверхности. Промаргивается со сна. В этом участвуют оба его века и прозрачная мигательная перепонка. Глаза у него с узким зрачком и похожи на две луны. С волос и ресниц течет.

— Тиша, не спал бы ты в бассейне. Ты же не кит…

Папа улыбается. Выходит грустно и встревоженно.

Тим может дышать под водой, у него есть для этого жабры. Но он не спорит. Он подтягивается на руках и садится на бортик, ссутулившись. Мотает в воде черным хвостом, пока потихоньку тот не распадается на два…

Тим спрашивает:

— Сколько времени?

— Полпервого. А что?

Тим трет глаз — снова синий — кулаком и пожимает плечами.

Интересно, ответил ли Стах?

IX

Тим забирается в постель. Он никогда не мог сказать откровенно о своей бытовой жизни. Но вдруг может. И, увидев кучу сообщений, а еще причину, почему Стах замолчал, Тим облегченно выдыхает и пишет вперед ответов: «Папа выгнал меня из бассейна в кровать. Я бы лучше спал в бассейне. Это не стыдно рассказывать?»

Тим пытается оправдаться: «Там очень спокойно. И я не мерзну».

Тим добавляет: «Я очень мерзну, когда человек».

Он надевает носки с мехом. И вдруг застывает с телефоном. Он фотографирует свои ноги в тепле. А потом из окна — бассейн.

Но Стаху присылает только бассейн. В обмен на сопки. Затем Тим выбирает стикер кота, чтобы выразить тоску по воде. Кот у Тима в печали.

«Может, — пишет Тим, — если ты совсем немножко меня слышал, ничего страшного? Я рад, если ты в порядке, но меня пугает, что мы теперь общаемся, не знаю почему, я совсем не против, просто…»

Тим говорит: «Я не учусь, как ты, но я много читаю и смотрю. Тебе интересно в школе?»

Тим забирается с телефоном под одеяло и долго смотрит в застывший экран.

Стах залетает на пару минут. И сначала подвисает. А потом говорит: «А бассейн тоже сделал твой отец?»

И, конечно, не сдержавшись, Стах размышляет вслух: «Ты на суше теплокровный, а в воде — нет?»

«Я не знаю, как перестать пугать тебя. Если бы я мог что-то сделать, я бы сделал, только скажи».

«Могу поклясться на крови, что никому не выдам наш секрет».

«Это шутка, но на самом деле я серьезно».

Тим зависает, уткнувшись носом в подушку. У Тима очень колотится сердце. Ему нравится, что его личный секрет вдруг стал общий. Но это не та причина его испуга…

Стах продолжает писать — об учебе:

«Я не в школе, а гимназии. Это не принципиальная разница, просто нагрузки больше».

«В гимназии лучше, чем дома».

«Жду первое сентября, чтобы свалить отсюда».

Когда Стах замолкает, Тим пишет, запоздав с ответом: «Я боюсь за тебя больше, чем за себя».

Стах говорит: «Какие глупости. Я могу о себе позаботиться. Даже если ты сирена».

Стах смеется: «Не поймаешь».

А Тим отвечает что-то очень соленое, темное и глубокое, впуская в диалог море: «Проблема в том, Арис, что меня не покидает чувство, будто я тебя уже поймал…»

И когда об это сообщение спотыкается сердце, Стах выходит из соцсетей уличенный и с заалевшим лицом. Он замирает в тишине, спрятавшись под одеяло, как Тим. Гасит экран и остается в темноте.

Через минуту Тим делает то же самое. И закрывает глаза. И ему снова очень хочется плакать.

Тим говорит: интерес Стаха ненастоящий. Тим думает, во всем виноват его голос. Стах спрашивает только утром: «С чего ты это взял?»

А Тим спрашивает в ответ: «Почему ты так хочешь со мной общаться?»

И Стах не знает, в чем дело, но этот вопрос — обидный. И Стаха тянет ответить из гордости: «После таких вопросов не хочу». Не отправляет… Стирает подчистую. Затихает.

Стах идет по улице в холодеющем летнем солнце. Он с утра пораньше вышел на пробежку. Вместе с телефоном. Слинял из дома — чтобы спокойно обсудить.

Он записывает Тиму голосовое:

— Я не очень-то уже помню твой голос. Это был короткий звук. Ты мне не пел, не говорил со мной… ну, в жизни.

И вдруг Стах вспоминает, как Тим входил в его сны без спроса. Тим — магическое существо. И если он может такое, почему Стах надеется, что Тим беспокоится напрасно?

Стах удаляет неоконченное голосовое и записывает с намерением построить, а не рушить:

— Слушай, Тим. Я ведь написал, чтобы мы оба разобрались. Я не почувствовал, что что-то случилось. Можешь спросить у своего отца, как это было с ним? Я думаю: должно же быть какое-то ощущение, когда я услышал твой голос. У меня особо не было. Я испугался, что поранил тебя. Это всё. И я нервничал, когда ты исчез. Потому что было много крови. И мне до сих пор стыдно за это. Я не хотел тебе навредить. Просто мне надо было убедиться, что я не свихнулся, понимаешь? Я тебя видел. Ты занимал мои мысли всё лето. Я не понимал, что ты такое… — Стах спотыкается на своем «что». Торопится сказать: — Не обижайся. Я даже не был уверен: ты мерещился мне или как? Это парило меня не один месяц. Целых три. И парило до того, как ты что-то мяукнул в тростнике и я услышал твой голос. Может, дело не в голосе? Я вот о чем. Может, мне просто интересно. И да, я хочу общаться. Хочу спросить у тебя о куче вещей. Как ты живешь, чем дышишь — и, блин, — Стах усмехается, — во всех смыслах… Но если ты уйдешь, я не буду бежать за тобой три дня и три ночи. И я много чего хочу. Особенно жить. А будем мы общаться или нет — это уже другой вопрос…

Стах отправляет длинную запись. Тим почти сразу ловит ее пальцем и слушает. Голос у Стаха надтреснутый и низкий. И предложения — чеканные и даже резкие.

Тим пишет, цитируя: «Мяукнул в тростнике…»

Тим вредничает: «Чем дышишь…»

Тим отправляет логичное и безапелляционное: «Воздухом».

Стах говорит:

— Да понятно, что воздухом. Чем — это в другом плане… — Стах теряется. — Носом или, я не знаю, может, у тебя есть жабры… Странно такое говорить, конечно…

Тим признается: «Я ни с кем об этом не говорю».

— Кроме папы, о тебе никто не знает?

Тим отвечает: «Угум».

И Стах вспоминает что-то, о чем спросила бабушка в начале лета. Он пишет Тиму, потому что не может произнести вслух: «Тебе не одиноко?»

Тим не понимает: «Что ты такое спрашиваешь?..»

«Просто подумал, что ты один. Ты не пытался связаться с матерью? Или найти кого-то, кто на тебя похож?»

Тим молчит, поэтому Стах добавляет: «Ну или хотя бы… узнать, откуда ты родом. Я всегда думал, что кто-то вроде тебя скорее бы жил в океане, чем в какой-то реке».

Стах вроде вышел на пробежку, а в итоге стоит с телефоном посреди тротуара. И пялится в экран, на котором иногда начинают перестукиваться точки… а потом замирают совсем.

Тим пытается что-то сказать — и замолкает.

Потом он всё-таки отправляет: «Не знаю. Я, кажется, уже привык один».

Тим — соленый как море. И так же щиплет. Стах садится на забор и говорит:

— Вышел на пробежку, а вместо этого пишу тебе. Скажешь: поймал?

Или, может, напишет: «Украл сердце»… Это страшно. Даже подумать. Стах усмехается.

Тим пишет: «Мне с тобой тоже интересно», — и надламывает Стаху пульс.

И Стах журит его:

— И в чем дело? Тебя пленил мой голос?

Тим отвечает: «Только если… Потому что временами говоришь ты как дурак…»

Маленькая скромная скобка обнимает конец предложения. Тим улыбается. И Стах тоже.

И, улыбаясь, записывает:

— Что, сильно я тебя обидел, да?

«Чем именно?»

Стах пишет: «Всем понемногу».

И Тим соглашается: «Да».

«Придется учиться. Политкорректности. Мне. Или тебе — учиться смирению, если я буду лажать».

«Что-то мне подсказывает, что я точно буду».

Тим даже соглашается. И спрашивает Стаха: «Ты бегаешь по утрам?» — чтобы сознаться во многом. В том, что никогда не встанет в такую рань, особенно на пробежку, потому что еще даже не ложился. И в том, что обычно спит днем, а не ночью. И в том, что не может бежать слишком долго и много.

Стаху всё любопытно до жжения: может, Тим ночное существо? Есть же виды, активные лишь по ночам. Или Тим просто сова и это биоритмы? Всё как у людей. Стах вот жаворонок и не может жить со сбитым режимом.

Тим вспоминает к слову: есть, например, ночная птица киви, она не умеет летать и ее перья очень напоминают шерсть.

Тим вбрасывает этот факт между парой голосовых, в которых Стах интересуется насчет способности Тима к бегу: «У тебя хвост сильнее, чем ноги? Разве мышцы не одни и те же?» и «Можно я спрошу, как ты переходишь из одной формы в другую?».

Стах еще сообщает, что пробежка вместо бассейна. И это всё — не смолкая. Невпопад. Вразнобой.

Тим игнорирует вопросы про хвост и переход. Зато бассейн — это что-то общее. И они вдруг общаются о том, что Стах бывший пловец и состоял в олимпийском резерве. И о том, как Тим увидел сон… в котором Стах лежал в больнице. Со сломанной ногой. И о том, как Стаха после перелома выперли из спорта, а отец перестал говорить с ним… О том, что это — очень личное, и может, не совсем этично, что Тим вот так влез. Но, кажется, это не слишком плохо, что Тим знает…

И вдруг, когда устанавливается контакт, они долго-долго зависают у экранов, не переставая — говорить. А потом Стах несется домой со всех ног. Потому что шляется непонятно где непонятно сколько. Потому что мать уже извелась и начала названивать. Стах второпях пытается объяснить: «Мои предки немного двинутые. Или много».

А потом бросает на ходу: «Сейчас будет как в том анекдоте. „И где ты был?“ — „Бегал“… Допрос с пристрастием».

Тим смеется. Стаху от этого легче. Стаху вообще совершенно легко, потому что оттаял и успокоился Тим, потому что клеится диалог, потому что им обоим этого диалога ужасно хочется и потому что, кажется, голос сирены в этом не виноват.

I

Со второго сентября Стах выходит на свободу и пишет Тиму: «Наконец-то». Тим улыбается скобками: «Спасся из дома?»

И он вдруг знает. Больше, чем кто-либо. А они общаются всего несколько дней.

Стах записывает голосовое:

— Еще не спишь? А я уже. Не выспался — кранты.

И, между прочим, из-за Тима. Вчера так получилось, что Стаха дергали до ночи, и только после двенадцати, когда отстали, можно было поболтать.

Стах говорит:

— Сейчас в бассейн пойду сначала. Я теперь не плаваю как раньше. Это так… для души и тела. Ты пойдешь? Со мной.

Тим идет.

II

Стаху хочется ему всё показать. Бассейн, дорогу до гимназии. Себя — растрепанным. Но Стах показывает только себя — и уже после бассейна. Он записывает Тиму видеосообщение, где не поправляет, а наоборот, лохматит спутанные, жесткие и вьющиеся волосы, а они ложатся как хотят. И вспыхивают пламенем, и золотятся, потому что светит солнце.

Стах крутится вокруг своей оси, чтобы Тим рассмотрел — что позади, за ним. Но Тим смотрит только на Стаха. Который говорит:

— У вас, наверное, тепло. А тут скоро первые заморозки. К середине сентября лужи заледенеют, а под конец — снег выпадет. И до весны как до Китая. На девятое мая всегда какая-нибудь вьюга. Я уже скучаю по лету.

Стах щурится на солнце и прикрывает один глаз. И говорит, переключая камеру вперед:

— Как тебе северное солнце? Наверное, через экран не передать. Оно, зараза, холоднее.

Стах усмехается. И отправляет. Он не знает: Тим смущается, глядя на подвижную мимику и почему-то всегда хитрую улыбку. Глаза у Стаха — карие, подсвеченные «северным» солнцем. Глаза у Стаха — каленый янтарь.

Тим решает: «Тебе надо было в актеры…» И добавляет: «Я бы смотрел с тобой фильмы».

Стах Тиму записывает «фильмы» с собой в главной роли.

— Ну смотри. Эксклюзив. Потом продашь за бешеные деньги. Ладно, шутка. Я не собираюсь в эти так называемые «творческие профессии». Меня дома не простят. Сразу повесят. Скажут: иди-ка в армию. Стану военным. Буду ходить в форме. Я и сейчас.

Стах расстегивает ветровку, чтобы показать белую рубашку.

— У нас такая тема… Типа, форма изумрудная. И шьется под заказ.

Стах опускает камеру на темно-зеленые брюки. Потом поднимает и говорит:

— Я сегодня без пиджака пошел.

Тим окончательно смущается. Потом смущает Стаха словами: «Ничего такой фильм…»

III

В гимназии на переменах громко, на уроках — скучно. Тим знает, потому что Стах водил его с собой.

Тиму понравилась библиотека. Он там сидит со Стахом в обед и борется со сном.

Стах ему говорит:

— Теперь могу читать. На переменах. Загуглю твои книги. Узнáю, почему за них может быть стыдно. Может, прикупить? Что посоветуешь?

Он смеется… а Тим честно говорит: «Лучше не покупай… Если твоя мама увидит — может плохо кончиться…»

И Стах смеется:

— Что ты читаешь, Тим? Там восемнадцать плюс?

Тим говорит, улыбнувшись скобкой: «Бывает…»

Если Стах поищет эти книги, то поймет… Тим боится его реакции. И ждет. И хочет улизнуть — подальше от всего этого нервного.

Тим записывает Стаху видеосообщение. Очень тихое, немое. Он на нем сонный, лежит щекой на подушке, потом — тычется в подушку носом. Закрывает-открывает синие глаза. Подпирает голову рукой, проводит худенькими пальцами по лицу, ерошит угольные волосы. Переключает камеру, показывает Стаху бассейн через окно. Обрывает видео. И пишет: «Пойду спать под воду… Никому не говори».

Стах до сих пор не видел Тима. Вот так, на видео или на фото, а не в жизни… Стах понимал, что Тим волшебный. Но подзабыл — насколько. У Тима кожа белая. И тонкий профиль. И мягкие черты. Плавные линии высоких скул. Что-то кошачье — в глазах, особенно когда прищурится. И что-то трогательное — во всем, когда он такой… засыпающий.

Стах повторяет видео. Потом еще раз.

Ради приличия он пишет Тиму: «Спокойных снов».

И снова смотрит на него. До бесконечности. Вернее — до звонка.

IV

Когда Тим уходит, становится немного пусто. Стах ищет его книги, чтобы почитать. И выбирает по названию почти что-то родное: «Скажи волкам, что я дома». Он говорит Тиму, что начал и что книжка какая-то «бабская». Всё это очень потешно. Потому что Тим читает такие книжки. Потешно, пока Стах не понимает, в чем подвох…

I

Стах пишет Тиму: «Инцест и мужеложство». Стах укоряет Тима: «Котофей…»

И говорит: «Хоть бы предупредил».

Потом Стах сознается как будто в шутку, но на самом деле не совсем: «Меня бы за такое чтение из дома выгнали. Возможно, в монастырь. Или в военную академию, как повезет. Были бы пышные проводы со скандалом и розгами».

Между тем Стаха заваливают учебой. Классной и внеклассной. А мать заваливает вниманием, почти как грудой камней. Книга Тима быстро уходит на вторые планы, и Стах заходит в сеть поздно вечером со словами: «Мы можем куда-нибудь смыться? А то меня засекли. Говорят: я слишком часто бываю онлайн. Надо создать какую-нибудь левую страницу и заделаться в конспирологи. Или в простые параноики, как карта ляжет».

Тим пишет: «Как-то у тебя всё очень строго…»

Стах усмехается: «Не то слово».

Они находят, в какой интернет-чулан перебраться и спрятаться, чтобы Стаха не палили онлайн. И разговоры становятся еще секретней и потаенней. Как если бы в комнате погасили свет и закрыли двери. И они остались вдвоем в полумраке — разговаривать шепотом.

Стах Тима втягивает в бытовуху. Просто чтобы говорить с ним. Он спрашивает: «Выспался?» Рассказывает, что мать приготовила на ужин. Интересуется: а что ел Тим? А что он вообще ест?

Тим отвечает: «Почти то же, что все». И добавляет: «Кроме рыбы. Я ее не люблю. В смысле есть…»

Стах думает об этом несколько минут… как о чем-то, что сказало бы ему, что человека в Тиме больше, чем мифического существа. Хотя всеядные косатки могут слопать даже птиц…

Стах спрашивает Тима: «Что насчет мяса?»

Тим отвечает: «Если вкусно приготовить…»

Стах улыбается скобками: «Привереда». Ему это нравится. Нравится, что человека в Тиме больше.

Тим сворачивает бытовое. Он спрашивает: что читает Стах? И тот теряется. Да ничего особенного. В основном зарубежную классику двадцатого века. И немного фантастику вроде Стругацких и Лема.

Тим спрашивает про фильмы и музыку. Но Стах не смотрит и не слушает. Потому что нет ни времени, ни личного пространства: его дни загружены от рассвета до заката — и живет он по режиму. И он бы правда с Тимом поболтал еще, но очень хочет спать.

Стах выходит из сети в пол-одиннадцатого. Не упоминая книгу Тима. То ли он бросил читать в целом, то ли слишком замотался. Но, кажется, не понял, почему читать такое — «стыдно». Хотя вроде попытался. И даже ткнул пальцем в одну из причин, и почти угадал. Тим видел, что его смутило, но… вроде не отпугнуло.

В пол-одиннадцатого Тим остается в одиночестве гадать: Стах нейтрально относится к нетрадиционным отношениям или у него просто столько всего в сутках, что это просто пролетело мимо?

II

Тим пишет под утро: «Я, кажется, немного по тебе соскучился». Стах обжигается об уведомление, когда проверяет, сколько времени. Он отключает будильник за пару минут до того, как тот прозвенит. Потому что после такого — ни в одном глазу.

Стах отвечает в шутку: «Предлагаю спать со мной по ночам».

Тим решает, что: «Предложение, конечно, соблазнительное…»

И обещает: «Я подумаю…»

Стах прячет телефон от греха и матери подальше во внутренний карман рюкзака. Уши у него алеют.

III

Стах вылетает в прохладу улицы. Идет в бассейн со странным жжением внутри. Тим его нервирует. Стах ковыряется в рюкзаке сто лет, достает телефон — и застывает.

Тим просит: «Пойдем плавать?»

Стах говорит: «Уже в пути». И думает, что правда бы поплавал с Тимом. Не отдельно, а вместе. И ему неловко. Он сразу вспоминает свои сны… в которых Тим его ловил и обнимал. Еще — утягивал с собой на дно. И Стаху, может быть, хотелось — поддаться.

Что-то на сиреновском… Остатки или будет прогрессировать? Стах боится сказать Тиму. Потому что может потерять его. Он не знает: это симптом или нет? Его тянет признаться: «Я не хочу, чтобы мы перестали говорить». Или: «Я писал бы тебе до утра. И это не про голос… Про тебя».

Но вместо всего этого он спрашивает: «А ты контролируешь переход из одной формы в другую или это реакция на воду?»

Стах — трус. И то, что он пытается отслеживать свои чувства, не сильно ему помогает с ними.

А Тим уже привык к внезапным, бестактным вопросам. И отвечает: «Ну… в основном я контролирую… но вода провоцирует и облегчает».

Стах интересуется: «Чисто теоретически, если ты нырнешь, можешь остаться человеком?»

Тим не понимает: «Зачем?..»

Для Стаха всё логично: «Чтобы не выдать себя, например».

Для Тима — нет: «Не проще избегать людей?.. Чтобы такого не пришлось».

«Ты ведь не знаешь, в какой ситуации окажешься. Проще сделаться человеком в воде, чем быть пойманным. И никто не докажет».

Тим говорит: «Мне проще уплыть…»

Но Стах вспоминает: «Когда ты попытался от меня, ты поранился».

«Я просто не должен был… подплывать так близко».

«А почему подплыл?»

Тим долго молчит. А потом пишет: «Было любопытно…»

Стаха это утешает. Что не он один испытывает любопытство, что это — общее. Он смеется: «Выходит, я всё же поймал тебя», — и Тим замолкает.

Стах прячет телефон в карман. Идет по улице с тишиной — в этом самом кармане.

Потом представляет смешное: Тим в ванне. Хвост у него не помещается и свешивается за борт. Стах спрашивает: «Вопрос дурацкий, но… А как ты принимаешь душ?»

А Тим вдруг спрашивает: «Зачем?»

Стах принимает душ перед бассейном и после. Еще по вечерам. Это — привычка. И он теряется: «Чтобы помыться?»

И что-то между ними — очень хрупкий мост — разбивается. Если разговоры о еде приблизили Тима к человеку, то разговоры о такой простой веще, как душ, отдалили. Вода для Тима не то же, что для Стаха. Это не способ поддерживать гигиену. Это способ поддерживать в нем жизнь.

Тим как будто чувствует неловкость — за себя. Он хочет оправдаться: «Ну… сложно испачкаться, если находишься в воде чаще, чем на суше…»

У Тима одни ткани заменяются другими: кожа — на чешую. А Стах спрашивает у него: «Ты принимаешь душ, чтобы помыться?»

Стах извиняется: «Ладно, я дурак. Не обижайся».

Тим ничего не отвечает. И Стах больше не лезет. Хотя он бы еще спросил. Насчет кожи и чешуи. Насчет плавников и хвоста. Это же, выходит, кости перестраиваются внутри? Но Стах держит язык за зубами — и тишину в кармане. Он учится быть сдержанным.

Правда, у Стаха, в отличие от Тима, долго молчать не получается. И на подходе к бассейну он, задумавшись, вспоминает об аквапарке. Как бывал там в детстве. Пишет Тиму: «Было бы прикольно арендовать целый аквапарк, поплавали бы».

Тим говорит: «А там вода с хлоркой? У меня аллергия».

«Ладно, — решает Стах, — уже не прикольно. Но помечтать не вредно».

Потом он шутит: «Выходит, можно строить горки только у тебя? Ну, знаешь, если котофей не едет в аквапарк, аквапарк едет к котофею…»

Стаху очень интересно: «А как вы воду очищаете?»

Тим говорит: «У нас фильтр с озонатором».

Стах мысленно делает заметку и ставит Тима в известность: «Надо почитать потом, занятно».

Тим спрашивает: «Что тебе не занятно?..»

«Без понятия, я любознательный».

Тим снова замолкает. И Стах тащится по улице, уткнувшись в экран. И… потому только, что Тим снова замолкает, Стах пересматривает его видеосообщение. Это заставляет его краснеть и думать по второму кругу. Только ли голос сирены может зачаровать?

I

Стах Тиму написал, что его класс ссылают на природу, на пикник. С родителями и без телефонов. Свежий воздух, сплочение коллектива… Но телефоны все возьмут, конечно, и Стах Тиму наснимает фото. Фото для Тима — это, кажется, единственная причина, почему Стах вдруг подался в активисты. Он пишет: «Посмотришь на северную природу. Ну и я с тобой. А то я тут живу, но никогда не поднимался на сопки».

«Почему?..» —  не понимает Тим.

«Есть целых сто причин. С какой начать?»

Тим хитрит: «С главной…»

«Было неинтересно».

«А сейчас?..»

«А сейчас — не хочешь посмотреть на город сверху?»

Тим читает и молчит пару секунд. Может, пытается отгадать, что заставило Стаха поменять взгляды. Но Стах уже почти сознался. Это ради Тима, для него. Чтобы он что-нибудь увидел. Потому что у него только река и дом…

Тим отвечает на вопрос: «Хочу…» — и смущается. А Стах почему-то краснеет.

II

Стах долго уговаривает мать. Она бы — за любой кипиш, но отец против. Говорит, что она женщина приличная, не для пикников. Куда она — в своих вечерних платьях? Стах бы ответил: «Никуда, ты ее запер дома».

Но просит его сдержанно:

— А ты с ней не пойдешь? Классная сказала: вас давно не видно вместе.

Отец не понимает:

— Ей-то какое дело?

И мать принимается заботиться о статусе семьи. О том, что подумают люди, о том, как это выглядит, о том, как выглядеть должно. В общем, главная задача в ее жизни — поправлять красивую обертку. Над содержанием Стах лишний раз старается не думать…

III

В субботу вечером выдалось редкое тепло. Ветер, конечно, пробирал почти что до нутра, но солнце грело. Слабо, неохотно грело. Парни нашли какую-то поляну с ручьем. И было решено там организоваться. Стах бегал и от однокашников, и от родителей, чтобы украдкой писать Тиму. А затем, услышав, что кто-то решил прогуляться, отпросился у отца — с компанией. И даже честно прошел с этой компанией метров двадцать. В основном для отвода глаз.

Его попытались подловить:

— Ничего себе — кто нас почтил своим присутствием.

— Рыжий, ты перегрелся, что ли?

— Я бы на вашем месте, — говорит Стах, — так не обольщался.

Стах сворачивает в сторону. Он друзей не ищет. А прикрытия — вполне. У всех сразу очень кислые лица, как будто он им перешел дорогу. Стах не переходил. Его терпеть не могут за тотальное и вызывающее равнодушие. В отличие от матери, Стаху плевать на внешний лоск. Он ходит в гимназию, как на работу. Учиться. Чтобы принести родителям золотую медаль. Они в обмен снимут с него цепи и ошейник. И отпустят в Питер. Стах надеется. Такой план.

Избавившись от чужих глаз и ушей, Стах меняет тон, объясняет очень мягко и со сбившимся дыханием:

— Нет, это не горы. Сопки ниже и на севере.

Тим пишет: «Я бы умер там ходить…»

И Стаху смешно… Тим такой хрупкий.

IV

Стах хочет повыше. И скоро ему кажется, что небо почти давит на макушку — и до него рукой подать. Он знал, что северное небо низкое. Из-за него всё время было ощущение, будто оно раздавит. Вечной серостью, низкими тучами… противной моросью.

Сегодня небо чистое. Тугое, голубое — и очень близко. И облака на нем — рассеянные и рваные. Поднимаясь по тундре, тронутой осенью, Стах присылает Тиму много фотографий и записывает видео. На фоне нагих, почти инопланетных склонов, где вместо травы — мхи и лишайники. Здесь мало зелени, но очень много серого ягеля, красных и оранжевых кустарников; карликовых деревьев… а еще — целые каменные площадки. Одни камни, почти нагие, на много метров.

Стах показывает Тиму город с дымящими трубами; порт с желтыми грузоподъемными кранами, склонившими головы, как жирафы; корабли и блестящий залив.

И между делом пытается перебить ветер, который тем сильнее, чем выше Стах:

— Парни говорят, что здесь полно мелких озер — и они синие. Прям синие, а не какие-нибудь мутные, как наши реки… Так что мы не видами полюбоваться, у нас цель дойти.

Потом Стах вспоминает к слову:

— Я как-то смотрел видео туристов. На английском. Они там путешествовали в джунгли. Гид привел их к местной достопримечательности. Типа, водоем какой-то. И там, в общем, в этом «водоеме» мангровые деревья. Наружу корнями. Вот так.

Стах переключает на себя камеру и, демонстрируя корни, опускает кисть и напрягает пальцы, как будто держит невидимый теннисный мяч.

— Короче, вот растут эти деревья, и вода стоячая. И туристы восхищались, что эта вода цвета чая. Они натурально из-за этого пришли в восторг. А это же просто болото. Ну и люди. Сразу видно: иностранцы.

Тим смеется… дурацкими желтыми рожицами.

— У нас тут, кстати, Гольфстрим. Это теплое течение, знаешь? — Стах спрашивает, потому что Тим не учился в школе. — Из-за него залив не замерзает. Я не в курсе, что там за температура, но… ты бы поплавал между «гор»?

Вид очень хороший: между горбатых сопок пристроилась большая вода. Но Тим сомневается: «Под кораблями…»

— Ладно, лучше в озере, согласен.

Стах крутит на экране карту в поисках крохотного синего пятна и ускоряет шаг.

V

Озеро крохотное.

Стах шутит:

— Почти лужа…

Хотя глубина приличная. Метра два, а может, больше.

Наверное, по размеру это озеро как тихий омут Тима. Десять в ширину, в длину, наверное, все двадцать. Вокруг растет сухая пожелтевшая трава. Ветер ей шелестит… а вода очень гладкая, почти зеркалит небо. Иссиня-стальная, словно в нее добавили чернила.

Стах Тиму говорит:

— Смотри, цвет — как у твоих глаз.

Вода прозрачная. На дне, похоже, ил. Стах приседает на берегу и погружает руку. Наверху солнце чуть-чуть прогрело, но ниже, наверное, как в колодце. Стах в колодец не нырял, но уже предчувствует, что дыхание перехватит. Его спасает только то, что ему жарко. После своей пробежки вверх он бы прыгнул и в снег, не то что в северное озеро.

Он спрашивает Тима:

— Будем плавать?

Тим говорит: «Я понимаю, что ты в куртке и там холодно, но я бы согласился…»

— Да, такое место… — усмехается Стах. — Будто под тебя.

Уединенно, тихо. Только добираться утомительно…

Стах раздевается, попутно Тиму говорит:

— Как плаваю, на видео снимать не буду, а то как-то светиться голым… — он многозначительно замолкает. — Потом меня куда-нибудь еще загрузишь…

«Сохраню и буду пересматривать…»

Стах прыскает. И не шутит. Слишком неловко. Еще он переключается:

— Ты наверняка ныряешь нагишом? Тебе потом меняться…

Тим присылает смущенный стикер — в остановку сердца — и угукает текстом.

Стах решает больше никого не нервировать: ни себя, ни Тима. Оставляет телефон, раздевается и, задержав дыхание, прыгает в ледяную воду.

VI

Стах несется вниз, рискуя повредить колено. Оно и так уже поднывает после таких физических нагрузок… Он надеется, что успеет добежать до поляны до того, как вернутся мальчишки из класса, иначе мать точно что-нибудь заподозрит. Обычно он к авантюрам дышит ровно, но сегодня что-то случилось. Время. Место. И Тим. Соединились во что-то нужное. Подтолкнули к чему-то безумному.

Стах пишет Тиму: «Всё, возвращаюсь». И шутит: «Не скучай».

А Тим, расстроившись, что он уходит, отвечает что-то очень волнующее: «Заскучал во всех смыслах слова…»

VII

Вечером Тим пишет: «Мне сегодня понравилось… гулять с тобой по сопкам, никто такого для меня не делал, спасибо». Стах застывает у постели. Он собирался лечь, но так и замер. И улыбается. Долго. И не замечает — насколько.

Потом он падает в кровать с телефоном и всё-таки сдается: болтает с Тимом до утра. Потому что можно обсудить совместную прогулку. И потому что, между прочим, Тим вот чай пьет с сахаром или нет? Это очень важно, особенно в два ночи. Узнать, что надо положить Тиму три ложки — и он сладкоежка, и еще очень любит всякие конфеты, и пирожные, и торты.

Иначе просто не заснуть. Зато, заручившись этой информацией, особенно когда уже будильник, Стах спит как мертвый: ничего не слышит. А потом носится по квартире, потому что опаздывает.

Мать замечает:

— У тебя какой-то уставший вид. Всё из-за этого твоего телефона. Во сколько ты вчера лег?

«Сегодня», — мысленно исправляет Стах. Он дает себе слово ложиться вовремя. И пытаться выглядеть бодрым. Чтобы без Тима не остаться.

Но на всякий случай пишет: «Если я внезапно пропаду из сети, у меня отняли телефон».

Тим отвечает на такое: «Недоброе утро…»

VIII

По пути в гимназию Стах смотрится в экран, как в зеркало, ничуть не смущаясь, что это для Тима.

— Она сказала: у меня уставший вид.

Стах обличительно щурится в камеру. Он после бассейна открыл второе дыхание. Но синяки под глазами его выдают.

Тим говорит: «Ты правда немного уставший».

И предлагает: «Будем спать по ночам?»

Стах отвечает вслух:

— А когда общаться?

Тим пишет: «Не знаю. Днем?»

Стах усмехается:

— Ты же вроде ночное существо, котофей.

«Ну… Мне проще поменять режим, чем тебе».

— Я на уроках тоже не смогу особо отвечать.

«Можно на переменах, ничего?..»

Стах присылает расписание звонков.

IX

Тим дал обещание — и честно пытается вытерпеть день. И делится со Стахом, как всё это тяжело и грустно удается. Он проводит рукой по лицу. Он молчит, но очевидно, что он борется со сном и вышел на прогулку. Тим ежится в теплом свитере и ветровке. Переключает камеру. Он ходит вдоль омута, и трава под ногами у него еще зеленая, и листьев нападало всего ничего, а на нем уже теплые синие ботинки. И джинсы черные. Как его хвост.

Это происходит, пока Стах на алгебре.

Стах еще не знает, что Тим такое делает. Он только видит, что мигает индикатор: пришли уведомления. Стах проверяет, сколько до звонка. А потом замечает, что Тим наснимал ему видео…

Стах спрашивает:

— Можно выйти?

Он уходит с урока — смотреть на Тима. И показывает в ответ на его первые листья первый снегопад. Еще вчера было тепло и Стах купался, а сегодня как-то так. Он смеется: «Озяб?»

Тим не понимает: «У тебя вроде урок?»

Стах снимает себя в пустом коридоре. Вид у него, как обычно, очень хитрый. Он пишет: «Ладно, я пошел обратно».

Но у самого входа в класс Стах замирает и спрашивает: «Ты на омуте? Будешь плавать?»

Тим пишет: «Может… Если уговорю себя раздеться…»

Стаху смешно. И он с дурацкой улыбкой возвращается обратно в кабинет.

X

Диалог вечером Стах начинает с вопроса: «Разделся?»

Тим валяется в постели на животе, подперев рукой голову. Он растрепанный и смешной. Пишет Стаху: «Греюсь».

Маленький речной кот выплыл на берег и продрог, натягивая на себя одежду под осенним ветром. Да, на севере ему, конечно, делать нечего…

Стах спрашивает: «Зимой тоже будешь плавать?»

Тим пишет: «Ни за что».

Тим говорит, что у него «бассейн с подогревом».

«Я думал, ты не мерзнешь в воде».

«Но мне же потом вылезать и бежать домой…»

«Надо было бассейн делать под крышей, — решает Стах. — А сауна у вас есть?»

Тим отвечает: «Баня».

И Стах глупо шутит про березовые веники.

XI

После прогулки в сопках что-то меняется, и Тим показывает свою комнату, немного двор, немного кухню. Иногда он ходит со Стахом по дому. Не чтобы поделиться, как Стах, а чтобы провести его с собой. И Стаху нравится смотреть, и нравится, как Тим крадет всё его время.

Стах заполняет сутки Тимом, как резервуар — водой. Почти что до краев. И если Тима нет, и если нечего ему показывать или рассказывать, Стах берется за его книгу. Чтобы потом пообсуждать. Но обсуждения выходят странные.

Стах спрашивает по сюжету: «Зачем девчонке волочиться на встречу со взрослым мужиком, тем более если он неудачно трахнул ее дядю?»

Тим цитирует: «Неудачно…»

«Котофей… чел умер от СПИДа, это был смертельный секс. Секс-бомба замедленного действия».

«Всё было не так», — пишет Тим.

«Всё было не так», — повторяет за ним герой книги.

Стах говорит герою: «Да пофиг». А Тиму пишет: «Как скажешь». А потом полусидит в кровати, подперев указательным пальцем висок. С видом задумчивым, отстраненным и утомленным. Он читает. И непонятно, чего в нем больше — упрямства или интереса? Это ведь книга Тима. Стах пытается Тима понять.

И в процессе случается что-то неправильное и непоправимое. Стаха задевает герой: он очень одинокий, и его во всем винят, а он скорбит, и ему больно, и ему не с кем разделить и некуда податься.

Стах убирает палец от виска. Гасит экран, и всё становится очень серьезным. Может, глобальнее, чем он подозревает.

Стах встает с постели. Он бы походил — так легче думать, но боится призвать шумом мать. Она сразу прибежит, задаст вопросы, а Стах не очень хочет отвечать ей… Он садится на окно и прячется за шторой. Прижимается щекой к стеклу. Рассматривает подожженные светом окна в домах напротив, рассматривает сопки, по которым носил Тима. И думает. Если бы он испытывал только раздражение, было бы проще. Не читать… но оставаться при своем. Но разве не для этого литература? Пробуждать эмпатию, менять мировоззрение или хотя бы расширять.

Стах спрашивает Тима поздно вечером так, как если бы ждал осуждения и порицания: «Мне жаль этого героя. Тоби. Я на это злюсь».

«Почему?»

И Стаху сложно ответить. Он начинает — и стирает, не продолжив. За этим «злюсь» так много… Не только злость. Еще растерянность и страх. Понять такого человека — это страшно. Симпатизировать ему — еще хуже. У Стаха дома слово «гей» не произносится. А если произносится, то в таких выражениях, о которых Тиму лучше не знать.

Еще к Стаху в дверь стучится прошлое — пульсацией в сломанном колене. Стах никому не говорил об этом. Никогда. И всё еще не может…

Это даже легче… что Тим способен проникать кому-то в голову: не надо слов… Не надо из себя вытягивать воспоминания, как проглоченную веревку — с привязанным к ней крючком.

«Всё сложно, кот, — пишет Стах. И тут же меняет тему: — А ты только во сны проникать умеешь? Или это в целом телепатия?»

Стах не сознается, что он многое не говорил бы, а лучше показал. Не сознается, потому что и показывать — стыдно и неприятно. Но, может быть, это понятнее, нагляднее и глубже… если бы Тим там был, а не Стах пытался рассказать словами. Это как привести его на сопки. Только не в лучшем смысле.

Тим пишет: «Не знаю насчет телепатии… Но я могу… зайти в чужую голову, как в чужой дом… Я очень редко это делаю… и первый раз случайно получилось, с папой, так что я не очень знаю, как это работает… С тобой как-то само собой произошло, не обижайся, Арис, я не то что специально или со злым умыслом, я просто был очень напуган и не знал, что еще делать…»

«Я не обижаюсь. Я спросил к тому, что иногда, наверное, так проще. Ты всё видел. Ну, с ногой. Конечно, это был сон. И там много странного… типа темной пустой комнаты. Я ведь в жизни не сижу в такой, это понятно. Но это было по правде. В плане того, что я чувствую. И ничего не пришлось говорить. Я бы такое и не смог сказать… Я много чего не могу. Сразу начинаются скандалы дома. Так что, может, я немного как ты. Часто приходится молчать».

Подумав, Стах спешит добавить: «Хотя я, блин, сравнил палку с пальцем. Я молчу, чтобы не навредили мне, а не потому, что могу навредить кому-то. Это совсем другое, я знаю».

Потом Стах пишет вперед Тима, как извиняется: «Да нет, ладно, ни хрена я не знаю. Мне иногда ужасно стыдно, что я несу фигню и до тебя докапываюсь со своими идиотскими вопросами. Не представляю, как ты меня терпишь».

Тим отвечает Стаху: «Ничего, я уже, кажется, гораздо проще отношусь к твоим расспросам, просто поначалу было непривычно и немного страшно. Мне очень комфортно… не приходится скрывать всю свою жизнь». Тим присылает стикер «обнимаю». На самом деле он не обнимает Стаха, но тот алеет так, как будто — да. И закрывается рукой. Бежать на сопки ради Тима проще, чем терпеть такие тексты. Тим очень колется… и бьет своим темным хвостом у него где-то под ребрами.

I

К началу зимы Стах дочитал пятую книгу Тима и понял, почему, а главное — насколько, это стыдно. Иногда он думал выкинуть телефон, а иногда — выкинуться из окна. Еще, бывало, кусал подушку. А бывало — Тима. Тима, конечно, не буквально.

Тот относился с пониманием. С того самого разговора, как Стах сказал, что всё сложно. Как будто Стах мог оправдаться этим своим «сложно». Иногда они спорили, и каждый раз эти споры выводили Стаха на тупую и неловкую откровенность. В основном о семье. И о том, как много Стаху нельзя. Даже думать. И Тим отступал. Он всегда отступал первым. А потом «обнимал» Стаха в тексте.

И Стах начал подозревать, что у них не дружба… На фоне этих дурацких книг. И потому, как страшно ему становилось — и как нервно, и как невыносимо… и потому, что он возвращался. В эту переписку с Тимом. Бежал сначала от него, потом к нему. Бесконечно мечась.

II

Если, начав общаться с Тимом, Стах принялся всячески избегать теории, что привязался к нему из-за голоса, то теперь, наоборот, пытался объяснить свою тягу к нему тем, что он — сирена. Правда, конечно, мыслей о пленившем голосе Стах избегал. Он искал ответ в другом. Например, в сути самой сирены.

Звучало это, разумеется, по-идиотски. Первый заход Стаха был такой: «Слушай. А вот сирены же обычно девушки?»

Тим сказал: «Еще в легендах они птицы».

Это всё сломало. Стах сломался. Он пошел читать о сиренах, потом о русалках, потом о прочих мифических существах. И, отвлекаясь — от чувств к Тиму, закидывал его информацией до поздней ночи. Тим стойко терпел.

В другой раз Стах попытался узнать, есть ли пол у рыб. Чтобы не спрашивать Тима: а в воде он девочка или мальчик? Теория, конечно, оказалась сказочно безнадежной.

В последний подобный разговор Стах подумал, что, может, фокус в том, что сирены пленяют только мужчин и спросил: «А на девушек твой голос действует?»

Тим сказал: «Наверное, это без разницы… Я никогда не говорил с людьми вслух».

Стах не понял: «Даже когда был маленьким?»

«Только с папой».

Вывод, напросившийся сам собой, раньше бы утешил, но теперь — наоборот. Стах спросил: «Тогда с чего ты взял, что твой голос вообще действует на людей?» — и если не действует, это еще страшнее. Стаху тогда оправдаться нечем…

Тим сказал: «Мама много жизней унесла… И папину тоже, только не так, как другие… Я не буду проверять, я не хочу вредить кому-то».

Иногда переписка с Тимом… становится соленой и холодной. Тим напоминает Стаху, что его проблемы… ну не то что ерунда, но эгоизм. Стах заткнулся. После этой фразы — насовсем.

Стах не чувствовал, что его жизнь «уносят»… или вытягивают из него. Может, наоборот… обогащают. Это не то же, что плен… Это свобода — приходить к Тиму и общаться с ним.

III

Все просветления Стаха закончились с разговорами. Потому что телефон у него всё-таки отняли, и вдруг стало некому смягчать и облегчать его слова, мысли и чувства. Целый месяц — в тишине — Стах отрицал и злился. Потому что он измучился — анализировать и взвешивать, копаться в самом себе. Он начал винить во всем и дурацкий Тимов голос, и самого Тима, и даже его книги.

Началось с того, что мать зашла в комнату и сначала заговорила про ужин, а потом вдруг прикопалась, что Стах плохо ест и похудел. Он невольно вспомнил, как бабушка спросила летом: «Сташа, ты не влюбился?» — и внутренне вздрогнул.

К счастью, мать не смотрела так же проницательно. Она решила: всё из-за этих «гаджетов». Она заявила, что знает: Стах не спит иногда по ночам. Во что он вляпался, с кем общается? Что скажет на это отец?

Отец особо ничего не говорит. Обычно сразу бьет. Стах сдался без сопротивления, сдал телефон. Не то чтобы он не был к такому готов… Он ведь знал, в каком доме живет. Он заранее надежно спрятал Тима. Именно спрятал, как сокровище, потому что мысль о том, чтобы каждый раз стирать переписку с ним, была отвратительна. Стах изобрел «сейф», в котором смог бы хранить свой секрет. Мать ничего не нашла… Но это не помешало ей «воспитывать» его месяц.

Лишенный телефона, Стах сначала переживал, что Тим будет сильно волноваться. Потом злорадствовал: ну и пусть. Потом чуть не взвыл от тоски и свалился в стадию отрицания, после нее — в стадию гнева. И вот тогда началось по полной: насчет голоса, Тима и книг…

А затем Стаху вернули телефон…

IV

Он долго, до самого вечера держался, оттягивая свое возвращение. То ли потому, что это было слишком важно, то ли потому, что был напуган, то ли потому, что хотел доказать, что способен — держаться. А затем он зашел в сеть со свихнувшимся пульсом.

А там ворох сообщений… И все — в разное время, в разные дни.

«Доброе утро. Что-то случилось вчера? Не заходишь».

«У тебя всё-таки забрали телефон?»

«Надеюсь, ты в порядке».

«Я так сильно по тебе соскучился».

«Всё еще встаю по утрам, чтобы поплавать вместе».

«Напоминаю себе Хатико… или жену декабриста. Пошла вторая неделя. Я правда надеюсь, что ты в порядке».

«Если я не зайду, когда ты вернешься, значит, я умер от тоски, и это не смешно».

И вдруг все эти сообщения — они навалились на Стаха волной очень многого. По отношению к Тиму. Ужасно защипало в носу от всего его моря. Чуть не случился потоп, чуть на началась слякоть посреди северной зимы.

Стах только сумел написать: «Я тоже соскучился».

Тим почти сразу появился, почти сразу как будто выдохнул с облегчением это свое «Арис»… Стах зажал пальцами переносицу, а затем — глаза. И вся эта злость, всё отрицание кончились. И он понял, что втрескался. Всё стало еще более жутким, чем когда он только предполагал.

Стах написал в ответ сухое «привет». Хотя оно было не сухое, а вмещало в себя целый, чтоб ему пусто было, океан. И после этого посыпались сообщения. Обо всем, что накопилось за месяц (кроме самого главного). Стах объяснял ситуацию, говорил о родителях, об учебе, об очередной олимпиаде.

Тим рассказал, сколько всего успел прочесть и посмотреть, добавив режущие «без тебя». И это его «без тебя» словно подорвало дамбу, и Тим начал жалобно мяукать, что это был ужасный месяц.

…и теперь, пережив всё это, Стах спрашивает: «Можно тебя увидеть? Я позвоню. Не будем ничего говорить».

V

Уже поздно и все спят. Стах тоже молчит. Просто смотрит. Он смотрит, как стесняется Тим в кадре. Закрывается тонкими руками. Прячет глаза, прячет улыбку. Опускает голову. Стах смотрит на него с таким выражением, так серьезно, что Тим не знает, куда себя деть.

Стах больше не кажется Тиму хитрым, он — сосредоточенный, что-то решивший, на что-то решившийся.

Тим видит, как он пишет: «Я к тебе приеду на новогодние каникулы. Не выставишь?»

И Стах видит, как Тим читает. Сначала освещается, смущается, а затем… расстраивается и боится. И не знает — как отказать. Потому что хочет.

Стах усмехается — и выдает раздраженно: «Будешь знать, как совать мне свои гейские книжки. Ты думаешь, тебя теперь спасут страшилки про голос сирены? Я к тебе приеду, ясно?»

Тим прячется за камерой лицом в подушку. Потом опять берется за телефон. Перед голубым экраном мерцают только его синие бездонные глаза. Он пишет Стаху: «Приезжай».

А затем поднимает взгляд. И наблюдает, какой Стах боевой и взъерошенный. Тим улыбается — больше всего этими бездонными глазами. Он говорит: «Хочу пригладить тебе волосы…» — и Стах плывет, как поздний майский снег…

I

Стах собирается к Тиму ответственно. Возводит целые легенды, строит заговоры с учителями, бабушкой и дедушкой. И конструирует Тиму волшебный морской ночник в якобы дополнительные занятия. Потому что, не успел Стах исчезнуть, как Тиму начали сниться кошмары. Тим сказал, что включает лампу на столе, когда ложится спать.

Стах выбегает из бассейна, выдыхает паром в камеру и рассказывает:

— В общем, легенды таковы. Я вроде как еду на конференцию от гимназии. И она настоящая. Ну… почти, — он снова хитро улыбается, как будто ничего не изменилось. — А потом, как дела кончатся, можно и погостить у бабушки с дедом. Типа. Это всё приходится выдумывать из-за отца. Он не отпустит меня просто так. Ему не очень нравится, какой я возвращаюсь от Лофицких. Ну, Лофицкие — это по маминой линии. Мои бабушка с дедушкой. Короче, я типа буду в Питере. Но я действительно поеду в Питер, а потом уже к тебе. Надо заранее там всё отфоткать, чтобы слать матери доказательства. Питер — отличное прикрытие, потому что ей нельзя сказать, что я в поселок. А то там всё замело и непонятно, доедет ли скорая, пожарная и полицейские. А ей везде мерещатся болезни, пожары и преступления… И да, я еще буду задерживаться в гимназии. Типа за подготовкой… к конференции, конечно. Но я занят кое-чем другим. Чем — не скажу. Сюрприз.

Стах похож на довольного лиса, ограбившего курятник. Подмигивает Тиму и улыбается во все тридцать два.

— Ладно, я пошел. Уже все пальцы отморозил, не теряй.  

Стах обрывает видео. Но тут же нажимает на микрофон:

— У вас как погода? Холодно?

II

Стах проверяет уже в гимназии, что Тим написал: «Оттепель». И только думает ответить, как Тим присылает еще сообщение, в котором сознается: «Не люблю зиму, очень сохнет кожа, хуже всего губам… Они растрескались и кровят…»

Стах говорит: «Похоже, тебе нужна повышенная влажность. А зимой в доме воздух сухой и теплый, особенно если сильно греют батареи».

Стах уточняет: «У вас батареи или печка?»

А Тим вдруг пишет про свои растрескавшиеся губы: «Наверное, ты не захочешь меня целовать».

Стах как раз поднимался по лестнице — и чуть не врезается носом в ступень, споткнувшись на ровном месте.

Стах врет: «Я о таком не думал».

И переводит тему: «Может, тебе купить какой-то бальзам? Я не в курсе, но, сто пудово, есть какой-нибудь смягчающий, для губ».

Тим пишет, что в поселке негде купить. Да и заказать особо тоже. Обычно покупками занимается папа, а Тим — беспомощный и несамостоятельный. Зачем он такой нужен Стаху, он не понимает.

Стах говорит: «Не прибедняйся».

А про себя думает: а если вдруг у Тима не станет папы? Как он будет жить? Он не может говорить с людьми и не умеет даже заказать себе такую стыдную вещь, как бальзам. Стах бы такое не попросил у отца…

В общем, Стах собирается к Тиму ответственно. И на первом уроке ищет бальзам для губ. И увлажнитель воздуха. Историю в браузере он после этого, конечно же, предусмотрительно стирает.

I

У Стаха тяжелый багаж. И не в прямом, а в переносном смысле слова… Он понимает, когда оставляет сумку в своей комнате, в квартире бабушки с дедушкой. Эта сумка набита подарками больше, чем вещами. И почти половина — Тиму.

Стах прикладывает палец к губам и показывает свою комнату. Очень тихо, без слов. Рабочий стол с серой миллиметровкой; деревянные макеты самолетов, подвешенные под потолком; высокие окна — с большими подоконниками. Вид из окна.

Стах говорит: «Я дома».

Тим пишет: «Почти как у тебя на чердаке…»

И добавляет: «Ты не показывал свою комнату, когда жил с родителями…»

«Там нечего показывать, кот. Голые стены. Как в тюремной камере». Стах смеется, хотя Тиму не смешно.

Тим спрашивает Стаха: «Ты можешь здесь остаться? В Питере или у нас?..»

Стах еще не думал — оставаться. Но теперь как будто есть причина… более веская, чем дом.

II

Стах безнаказанно и на ходу сворачивает блин в трубочку; макает в сметану прямо так, стоя возле стола, и откусывает в пути. Такие фокусы он позволяет себе только у «Лофицких».

— Ты бы присел, Сташа, — просит бабушка.

— Не, я побегу сейчас. Мне надо сделать фотоочет. Для матери. Прогуляюсь.

— Один?

Стах затихает. Затихает подозрительно. Он усмехается:

— Я давно нигде не был сам по себе. Даже в собственной комнате. Она как ветер: везде.

— Ты куда пойдешь-то? — спрашивает дедушка. — По улицам болтаться или по музеям?

— В океанариум хочу.

Дедушка выходит вместе со Стахом в коридор и достает из куртки бумажник. Он не спрашивает, он ставит в известность, протянув пару тысяч:

— На карманные расходы.

Стаху сложно брать деньги. Даже у дедушки. Потому что не взять у отца. Потому что, если возьмешь, будешь как минимум обязан. Дедушке Стах никогда ничем не обязан. Но привыкать к этому — заново — тяжело каждый раз.

— Спасибо.

И всё равно вырывается:

— Буду должен.

Дедушка не воспринимает это всерьез. Но Стах бы хотел вернуть. Может, и не деньгами. И, попав в такую ситуацию, он думает: быстрее бы стать взрослым. Чтобы ни от кого не зависеть.

Стах делится этим с Тимом, сбегая по лестнице вниз. И выясняет, что для Тима деньги — вещь абстрактная и не совсем понятная. И Стах вспоминает, что Тим — другой. О нем нужно заботиться, а не грузить какими-то бумажками. Стах бы позаботился. Чтобы у Тима всё было.

— Ну что? Пойдем в океанариум? Сразу предупреждаю: на камере будет не так, в жизни гораздо лучше. Может, ты как-нибудь тоже приедешь в гости? Ну, со мной, конечно. Не один. Я тебя привезу. Я бы тебе всё показал.

Стах и так всё уже показал: и свою комнату с видом из окна; и большущую домашнюю библиотеку в спальне; и дедушкин кабинет, где все стены в часах — и всё тикает; и даже ванную, когда мыл руки. Только унитаз что-то застеснялся — но это, наверное, слава богу.

Стах спрашивает:

— Хочешь куда-нибудь еще? В зоологический музей? Смотреть на твоих любимых киви и ракушки.

Тим пишет: «А там чучела животных?..»

— Да, а что?

«То есть это как будто кладбище…»

Стах прыскает:

— Ну да… В музеях так всегда? Могильник памяти… Ну ладно, можно и без зоологии. Рыб-то пойдем смотреть? Рыбы в хорошем состоянии, в живом. И у них там неплохая жилплощадь: аквариумы чистые, еда по расписанию. Акул закормили настолько, что они даже есть не хотят. Ну и там очень красиво. Всё магическое, как ты.

Тим улыбается скобками. «Обнимает» и «целует» Стаха. И соглашается:: «Пойдем».

III

Стах водит Тима среди синих подсвеченных аквариумов и говорит: «Тебе бы точно понравилось. Как будто другой мир. Как будто твой. Там еще медузы. Медузы лучше всего».

Тим Стаху отвечает: «Лучше всего ты».

Стах отбивается на это глупым «А я даже не медуза».

Он переходит на голос и переводит тему:

— Ты долго можешь без воды? Может, у нас получится сходить в какое-то такое место… Не сейчас. Когда-нибудь.

Пока Тим отвечает, Стах смотрит, как маленькие рыбы плавают в аквариумах и блестят спинками. Стах бы, наверное, смог жить в каком-то таком месте, где вода — повсюду. Успокаивает вид…

«Я не знаю, Арис… Я много времени провожу в бассейне и реке, вряд ли я бы смог уехать. И у тебя всё время шумно и людно, я не уверен, что смогу, не обижайся».

Стах говорит:

— Да всё нормально, я понимаю. Но ты правда не хотел бы выбраться? Куда-то съездить. Ненадолго. Где потише. Посмотреть на что-то. Не по интернету. На что-то, кроме дома, кроме реки. Есть много хороших мест. Можно смотаться на необитаемый остров. Будешь там плавать. Ты ведь не был на море? Представь, ты можешь плавать в море — и там всё по-другому, там другая вода. Ты просто иногда мне пишешь про «речную форму». Вдруг есть «морская форма». Может, у тебя такой организм, который сумел бы приспособиться. Тебе не интересно, как бы это было?

Стах отправляет сначала одно голосовое сообщение, а за ним — сразу другое. Потому что вспоминает:

— Я видел, у тебя много записей про Новую Зеландию. В Новой Зеландии горячие источники и гейзеры. Наверное, очень здорово.

После этого Стах предлагает:

— Нашли бы там бухту. После темноты. Поплавал бы со мной?

И спрашивает:

— Ты видел, как планктон по ночам светится?

И, подумав, записывает еще:

— Я, вообще-то, не настаиваю. Просто говорю, что если бы ты захотел… мир такой большой.

А затем он сознается, усмехнувшись:

— Я тоже не особо что видел. На планктон бы точно посмотрел.

«Арис… у меня нет документов. Никаких. Ни паспорта, ничего… Фактически, меня не существует… Мне не купить билетов, не уехать, ничего…»

Стах никогда не думал… о том, что Тиму нельзя «быть», потому что другие могут узнать, кто он такой. Ему опасно проходить медосмотры в тот же военкомат, заводить документы и объяснять, почему не завел их раньше… Стах останавливается, задумавшись…

В какой бы город ни рванул, если, конечно, не в ближайший, — нужен паспорт. Если надумаешь где-то остановиться (например, в отеле) — тоже.

Но всё решаемо. И Стах снова хитро улыбается в камеру:

— Знаешь, если едешь на своей машине, документы не нужны. А на своей машине — хоть по всей России. Россия, вообще-то, большая. И красивая. Можно начать с нее. Можно недалеко… Я, кстати, ну так… к слову, — Стах усмехается, — планирую сдать на права после гимназии. Так что если захочешь… всегда есть варианты. Подумай…

Тим затихает. Ему нечем отбиться. Затем он «обнимает» Стаха. И говорит: «Наверное, я мог бы попытаться… когда-нибудь потом». И еще: «Но я очень жду тебя здесь, в своей комнате. Это не плохо?»

— А что плохого? — Стах понижает тон. И спрашивает укоризненно: — Ты там на кровати голый?

Тим смеется: «Боже, нет…»

А потом не понимает: «Это плохо?»

И уточняет: «Если я голый на кровати…»

Стах краснеет и не знает, в какой аквариум засунуть голову, чтобы остыть. Поэтому он шутит текстом: «А ты на кровати человек или с хвостом?»

Тим присылает многоточие, и Стах исправляется: «Это не плохо, котофей. Я бы хотел в твою комнату. Ничуть не меньше, чем куда-либо еще. А может, больше. Только я нервничаю. И лучше бы ты был одет».

Тим смеется. И опять «обнимает» Стаха.

Стах говорит: «Всего заобнимал…»

А Тим пишет: «Еще даже не начал».

Стах пялится в экран. Чуть не врезается в кого-то. Тут же приходит в себя, отходит в сторону, осматривается, чтобы понять, куда забрел.

И, осмотревшись, показывает Тиму:

— Это самый большой аквариум. С туннелем. Там плавает что-то около двадцати акул. И тут, в туннеле, дорожка движется. Поедем?

Стах встает на дорожку, снимая видео для Тима. Мимо и над его головой проплывают акулы.

— Мне кажется, это библейская тема. С подводными туннелями. Представь, вода расступилась перед инженерной мыслью, как перед Моисеем.

Тим пишет Стаху: «Дурак».

А Стах еще добавляет:

— Я, кстати, знаю в тему богохульный анекдот. Плывет себе рыба на работу, а тут море раздвигается. Вечером босс у нее спрашивает: «Ты почему опоздала?» А рыба ему отвечает: «Босс, ты просто не поверишь…»

Тим пишет: «А у меня есть карикатура…»

— Я весь внимание, давай.

Тим присылает карикатуру, на которой Моисей раздвигает море, а всё дно — как свалка.

Стах хмыкает:

— Это можно брать на презентацию об экологии.

Тим не понимает: «Ты точно отличник?..»

IV

Стах снимает Тиму аквалангиста, который спустился в аквариум, чтобы кормить акул. Мимо проплывают большущие плоские скаты и стайки рыб.

Стах спрашивает Тима:

— Ты бы поплавал? С акулами?

Тим пишет: «Я бы поплавал со скатами. Скаты милые».

«И, может быть, вкусные, — решает Стах. — Это морские блины. Высадимся на необитаемый остров, поймаем ската и пожарим. Будешь?»

Тим пишет укоризненно: «Арис…»

А Стах продолжает:

— Интересно, как бы на тебя отреагировала акула?

Тим без надежды выдает: «Как на еду?»

Стах в ответ предполагает очень глупое: «А на акулу бы подействовал твой голос?»

Тим снова говорит: «Дурак».

«Нет, правда, это же занятно», — не унимается Стах. И Тим показывает ему средний палец. Точнее, палец показывает нарисованный кот. Стах не уверен, есть ли у кота пальцы… даже если он картинка.

Стах говорит: «Ладно, не обижайся».

У Стаха нет стикеров, чтобы «обнимать» Тима. И он отправляет скобку. Одну скобку — и всё.

Может, Стах обнимет Тима, когда приедет… Он не уверен. Очень колотит под ребрами. Стах не знает, что будет делать, когда Тим окажется рядом… У Стаха даже отношений не было. Не то что с парнем, а вообще… И Стах правда ужасно нервничает. Он не помнит, когда так нервничал в последний раз.

V

— Ну в Эрмитаж тебя особо не отвести. Картины снимать — такое себе. Хочешь, по городу погуляем? Или посмотри в интернете, что тебе интересно. Мы в поселок едем только завтра, времени до вечера — вагон.

Тим тоже переживает насчет предстоящей встречи и пишет: «Я сегодня точно не засну…»

Но у Тима хотя бы есть седативное место. Стах улыбается: «Можешь спрятаться под водой».

Тим может — и затихает. Стах не пристает. Он идет по заснеженному парку и снимает видео.

Через пару минут Тим пишет: «Я прочитал, что в Питере можно гулять по крышам. Это не страшно? Там, наверное, высоко…»

— Главное, чтобы не сдуло, кот. Тут сильные ветра. Еще и холодно.

Стах добавляет:

— Если надумаешь погулять по крышам, я буду крепко тебя держать.

Тим соблазняется: «На таких условиях я даже задумался, не погулять ли мне с тобой по крышам…»

Стаху смешно:

— Но это только вместе. Лично. Телефон держать не буду, даже не проси. Можно по улицам. Правда, зимой здесь всё равно не так хорошо, как летом…

Тим к слову о зиме спрашивает: «Не замерзли пальцы?»

Очень замерзли. Но Стах говорит: «Да так…» — потому что отпускать Тима не хочется.

VI

— В общем, — рассказывает Стах. — Представь, тебе позвонила мать. И ты на моем месте. Ты — за меня. Она спрашивает у тебя: «Ты почему на улице? Куда ты идешь?» — и промолчать нельзя.

Тим уже начал сечь фишку: «Сказать, что ты гуляешь, — это слишком просто, да?..»

— Ага. Ты говоришь, что гуляешь. И она спрашивает: «С кем?» Самый безопасный вариант: бабушка с дедушкой. Но тогда она может сказать: «Дай им трубку».

Тим присылает многоточие.

— Вот именно, — соглашается Стах. — Поэтому я соврал, что в магазин. Но соль в том, что она ответила: «Перезвони, как будешь дома».

Тим снова присылает многоточие.

— И тут я выдаю: «Может, поговоришь со мной, пока я иду? Как-то скучно».

Тим присылает Стаху магистра Йоду. Стах — Тони Старка с разведенными в стороны руками на фоне взрыва.
— Аплодисментов не надо. Теперь ты соучастник преступления.

Стах почти кланяется в камеру:

— Спасибо-спасибо, аплодисментов не надо. Теперь ты соучастник преступления.

Когда Тим «соучастник» в жизни Стаха — вот так, словно они вместе по-настоящему, а не в сети, можно пережить даже звонки матери. И выбраться сухим из воды. Или почти по ней пройтись.

Стах водит Тима с собой целый день. И первый раз за эти месяцы вот так — с утра до вечера. Это очень заметно и нужно, особенно после поезда. Стах почти сутки ждал от станции до станции, чтобы связаться и перекинуться парой слов. Да и Тим сразу размяукался на поезд за отсутствие сети.

А теперь можно говорить с ним сколько угодно. Или позвонить ему и молчать…

Стах звонит, когда ест. Просто потому, что так удобнее, чем постоянно брать телефон в руки.

— Будешь смотреть, как я жую на фоне Питера. Романтично?

Тим смеется. И говорит: «Погоди, я тоже себе возьму».

Тим несет Стаха на кухню, прислоняет телефон к стене и заглядывает в холодильник. Стаху видно, что Тим в смешной плюшевой пижаме. Он очень домашний. Совсем не для Питера.

Тим ставит контейнер с мороженым прямо перед Стахом, накладывает в стеклянную миску и… пихает в микроволновку.

Стах усмехается:

— Котофей, что ты делаешь?

Тим вдруг смущается. И пишет: «А что?»

Стах помнит, что Тим мерзнет, но это какое-то извращение… Впрочем, Стах не комментирует. Мало ли какие у Тима причуды.

Тим вызволяет миску из микроволновки, ставит перед собой, устраивается удобнее и улыбается, прикусив ложку.

Стах говорит:

— Я, кстати, тоже посмотрел, куда можно сходить: в Питере есть музей воды. Хочешь?

Тим соглашается. А Стах рассказывает, что было бы здорово побывать в Петергофе летом. Летом тепло, работают фонтаны, плавают лебеди… На территории несколько птичников. Тиму бы, наверное, понравилось. И кстати, в местном зоопарке очень много птиц… больше, чем всех остальных. Зоопарк, конечно, маленький и тесный…

— …и слегка похож на зоодурку. Ну знаешь… ты приходишь, а там все животные таскаются по кругу. Как будто они спятили. Лиса вообще копала подкоп. С таким равнодушно-задолбанным видом, словно сама уже не верит в эту идею. Ну да ладно. Там еще рядом планетарий. Может, ты любишь космос?

Стах выжидает паузу, наклоняется ближе и понижает голос:

— Придумал кранты-шутку. Типа: «Может, ты любишь космос, потому что ты космический?»

Тим закрывается рукой и почему-то утекает под стол.

— Нет, ладно, извини. Я не настолько.

Тим подсматривает через пальцы и улыбается. Стах замолкает.

Тим качает головой, опускает руку, опускает взгляд. Потом берет в руки телефон и пишет: «Можно в музей воды… Я не очень люблю зоопарки. Мне, наверное, будет жаль птиц… и лису».

Стах усмехается. И согласно кивает.

— У меня есть видео с белым павлином. Скинуть?

VII

После музея Стах показывает Тиму вечерний новогодний Питер. В сверкающих огнях. Тим валяется в постели, под одеялом, в плюшевой пижаме, натянув капюшон по самые глаза.

Он пишет:

«Пойдем домой? Я замерз на тебя смотреть».

Стах идет. Но только потому, что замерз Тим. Но еще из-за того, что:

— У меня осталось три процента.

Тим округляет глаза. И пишет: «Арис, беги скорее». Стаху смешно. И он точно знает, что телефон не доживет… Домой топать еще час. Когда Стах вернется — во всех смыслах слова, Тим обязательно замурчит: «Я соскучился».

Это ужасная глупость. Стах раньше не понимал. Но теперь понимает… Эта глупость приятная. И правдивая. Стах скатился. Вниз по наклонной. Он никогда еще не влюблялся. Он никогда не чувствовал себя так… готовым проходить с камерой целый день… просто потому, что кто-то важный за экраном нигде не бывал и так хочется с ним делиться.

I

Тридцатого декабря рано утром Стах пишет: «Будем часа через четыре».

Тим присылает стикер, судя по которому он умер и упал; теперь лежит — без чувства. Тим говорит: «Ушел под воду», — и смывается из онлайна.

Стах съезжает вниз на заднем сидении. Какое-то время он отстукивает пальцами неровную дробь по дверце машины. Пока не понимает, что даже не может выдохнуть. Поэтому он заставляет себя выдохнуть и закрывает глаза.

II

Стах оставляет вещи и, встав посреди комнаты, пишет Тиму: «Встретимся на омуте».

Тим присылает Гэндальфа с фразой «Ты не пройдешь».

Стах не понимает: «Я думал, это в прошлом и мы больше не делим омут…»

Тим говорит: «Дурак». Тим говорит: «Туда правда не пройти, там снегу намело по пояс…»

Стах дурак и закрывается рукой. Потом пытается выяснить, куда — пройти. Долго крутит карту, но сдается.

«Ладно, разберемся на месте. Где тебя искать? Включи геолокацию».

III

Это очень страшно. Идти за маленьким кружочком с ежиком в тумане. Смотреть под ноги, чтобы не угодить в сугроб. Смотреть по сторонам, чтобы заметить издалека.

Стах замечает Тима издалека: он весь укутанный, прячется в капюшон. Меняет замерзающие руки, чтобы видеть маленький кружочек — с улыбчивым Стахом. Боится поднять голову.

Стах прячет телефон и ускоряет шаг. Он не предупреждает… Ему и без того слишком много. Ужасный стресс, хуже, чем перед выступлением.

— Кот?

Тим поднимает взгляд. Потом внезапно поворачивается спиной. Он прячется, он прячет телефон в карман — и руки с ним. Застывает, опустив голову.

Стах обходит Тима, чтобы заглянуть в глаза.

— Привет?..

Тим несчастно на него моргает. Тим в шарфе по самый нос, только глаза и видно. Они почему-то перепуганные, и влажные, и полные надежды, и еще радости… И вдруг одни эти глаза — целый волнующий океан.

Стах касается его предплечья сам, чтобы хоть как-то сблизиться, и пробует улыбнуться. Тим расстраивается и обнимает. Он прижимается, очень ручной, очень нужный, очень нуждающийся, и замирает. И Стах держит его сто лет, и сердце норовит пробить ему грудную клетку, но он честно терпит. Потому что вдруг становится понятно, что вот этой близости не хватало… с первого дня переписки.

Стах спрашивает:

— Замерз? Хочешь куда-то в тепло? Можно ко мне на чердак. Пойдешь?

Тим слабо кивает и отстраняется.

IV

Тим сидит у Стаха на матраце, почти на полу, подтянув коленки к себе, возле обогревателя. Он дрожит.

Стах спрашивает:

— Будешь сладкий чай?

Но Тим пишет онемевшими белыми пальцами: «Горячую воду».

Стах кивает.

Он убегает в кухню. Бесстыже тащит чашку с кипятком, не признаваясь, что она для гостя. Возвращается обратно и вручает Тиму. Заодно вспоминает про шоколадку. Стах ее заранее купил, потому что Тим сказал, что любит сладкое. Так что шоколадку тоже отдает. Садится рядом, трогает Тимовы руки — покрасневшие и сухие… с экземами.

Тим смущается, что с экземами. Это плохо выглядит. Кожа на пальцах у него потрескалась, как иссушенная почва, а кое-где покраснела от язв.

— Такая же фигня. Но у меня от клея. А у тебя на холод?..

Стах гладит Тима шершавыми подушечками. И на всякий случай показывает. Тиму словно легчает, когда он видит такие же пальцы. Немного получше, но тоже в грустном состоянии.

Стах спрашивает:

— Принести тебе плед? Чтобы стало теплее.

Тим откладывает шоколадку и останавливает Стаха, чтобы он не суетился. Останавливает за руку — вместе с пульсом. А потом потерянно размыкает губы… и не знает, как попросить…

Можно Стах его снова обнимет?..

У Стаха горячие руки, и весь он очень теплый. Тим гнет брови: «Пожалуйста». Он немного склоняется ближе, и Стах всё понимает. Обнимает Тима, и тот словно весь прячется у него в руках. Стах зарывается носом в черные мягкие волосы. Они пахнут чистой водой и улицей. И немного чем-то горчащим, северным. Стах выдыхает нервное… и они еще долго вот так сидят.

Тим очень магический. В жизни — намного сильней, чем на видео.

I

Тим отставляет опустевшую чашку на пол, набирает сообщение. Он спрашивает: «Ничего, если мы пойдем ко мне ночью?»

У Тима виноватый вид, он сознается: «Я не смог сказать папе».

— Ты тоже моя тайна, — усмехается Стах. — Тебя никто не видел. Чашка одна.

Тим улыбается. Еще смущается. Касается пальцами. Стах забирает его руку и греет своими двумя. И украдкой поднимает взгляд на его лицо. Как выточенное волной, с плавными и тонкими чертами. Тим опускает черные пушистые ресницы — и тянется ближе. Прижимается к Стаху. Маленький нежный кот.

Стах удерживает его рядом и тихо спрашивает:

— Сможешь весь вечер без воды?

Тим включает телефон и, не выпутываясь из объятий, пишет: «Не знаю… Попробую».

Помедлив, он набирает: «Только… я могу помыть руки?»

— Конечно. Но это надо спускаться в дом. Придется тайком, как будто мы шпионы. Согласен?

Тим улыбается и кивает. Стах с готовностью поднимается с места и вытягивает следом Тима. Забирает его с собой, следит, чтобы он хорошо спустился с лестницы, придерживая за спину.

Они одолевают холодные сени, и у самого входа — в теплую часть дома — Стах просит:

— Погоди, я всё проверю.

Тиму смешно, и он соглашается. Стах оглядывается по сторонам, просочившись в прихожую. Манит Тима пальцами, пропускает в ванную. Запирает дверь.

Тим беспомощно замирает возле кранов. Долго пытается настроить горячую воду, удерживая одну руку под струей. И вдруг Стах замечает, как эта рука начинает серебриться… словно по коже у Тима перекатывается слабое мерцание.

Стах садится на бортик ванны и смотрит, как Тим погружает под воду пальцы — в экземах. И как мелкие трещинки растворяются в этом мерцании, а ранки затягиваются. Тима врачует вода…

Стах говорит:

— Хорошая суперспособность.

Тим этого почему-то вдруг стесняется, а Стах спрашивает:

— Долго заживало?.. когда ты из-за меня поранился.

Тим кивает. Потом замечает, что Стах затих серьезный, и, еще немного подержав руки в воде, выключает ее. Кожа у него мгновенно высыхает, словно впитывает все капельки…

Тим обнимает Стаха, встав с ним рядом. Как будто горит ему: «Ничего». Это неловко… когда он вот так выше и прижимает к себе.

Стах смеется:

— Теперь точно заобнимал…

II

Стах Тима ото всех скрыл и спрятал. Никто не заметил, и их шалость удалась. Они поднялись на чердак, уселись на постель. Стах тянет Тиму подарок и говорит:

— Я хотел на новый год, но подумал, что сейчас будет актуальней. Открывай.

Тим расплетает ленту. Стах всё старательно упаковал, чтобы презентовать в оберточной бумаге и с бантом. Это определенно того стоило: Тим весь разомлел, освобождая коробку.

Стах говорит:

— Это увлажнитель. Он светится всеми цветами радуги. Я только сгоняю за водой для него. Может, тебе станет получше.

Стах поднимается с места, и Тим ничего не успевает: ни поймать, ни задержать. Тим только смотрит ему вслед очень тронутый всей этой суетой… и еще немного напуганный. Он обнимает коробку и падает с ней на кровать. Над ним — треугольник чердака, деревянные балки, нагие лампочки без плафонов и подвешенная модель самолета, тень от которой падает чуть-чуть на постель…

Стах возвращается с целым графином. На случай, если Тим захочет пить. Потом помогает извлечь увлажнитель из коробки: продолговатый и коричневый, под дерево, похожий на радиоприемник.

Стах заливает воду, подключает увлажнитель к зарядке от телефона — и тот оживает. Пар подсвечивается и превращается в язычки пламени…

— Вот. В общем, тут регулируется эта подсветка. Можешь сделать огонь зеленым. Или синим. Какой ты хочешь?

Тим сидит очарованный и притихший. А потом поднимает взгляд — и вдруг тянется к Стаху, уложив руку — на его руку. Тим целует Стаха в губы, обхватывая их своими.

Стах не ожидал — и застывает изваянием.

Тим отстраняется. Опускает ресницы и голову. Потом проверяет: как Стах?

Стах показательно хватается за сердце — и падает. Почти замертво. Тиму восемнадцать лет, и Стах его смешит этой глупой выходкой. И смущает. Тим закрывает лицо рукой. Потом смотрит какое-то время на увлажнитель и ложится рядом, поставив его у своей головы.

Тим поворачивается набок и печатает. Потом вручает Стаху телефон. Тот читает: «Спасибо». Прочитав, ранено усмехается. И говорит:

— Это еще не всё. Я остальное подарю под новый год. Я бы хотел встретить с тобой. Но ты, наверное, будешь с папой?

Тим отрицательно качает головой.

— Почему?

Тим поворачивается на живот. Стах поворачивается за ним, заглядывает ему за плечо и наблюдает, как Тим набирает текст: «Папа уйдет… Я его прогнал… Он вроде встретил хорошую женщину. Я бы хотел, чтобы всё получилось…»

Стаху… иногда за Тима очень грустно. Он пытается всё исправить и шутит:

— Значит, у меня есть шансы?..

Тим пишет: «Если придумаешь, как уйти…»

— Я притворюсь очень больным. Как Карлсон.

Тим смеется и закрывается рукой от Стаха. И тот хватает худенькую кисть пальцами. Смотрит на улыбчивого Тима… Не знает, как перестать. Тим — неземной.

И еще очень холодный.

— Надо все-таки плед. Полежи.

Стах забирает красный плюшевый плед со стула, накрывает им Тима и укладывается поближе. Тим тянется к нему снова — и крадет еще один поцелуй… А кажется, что сердце. Но Стах согласен… хотя очень страшно. И даже немного больно — от того, как нервно. Еще случится какой-нибудь приступ… вроде инфаркта.

Стах спрашивает Тима шепотом:

— Получше?

Тим кивает и еще целует. В уголок губ. Совсем невинно. И Стах лежит перед ним взъерошенный и красный, даже ушами. Тим приглаживает ему волосы и опять беззвучно смеется.

I

У Тима день рождения седьмого октября. Стах в тот день зашел, только чтобы поздравить. Ничего особенного… Тим только спросил в ответ: «А когда у тебя? Ты не указывал…»

Стах отмахнулся, что в августе. До августа было долго, Тим не стал выяснять число. Может, отвлекся на чужие сообщения.

А теперь вдруг спрашивает: «Арис, а ты какого года?»

И Стах даже знает, в чем дело… Он очень остро реагирует на Тимовы нежности. Не только краснеет (с этим он уже почти смирился, хотя ужас как обидно, что Тим видит), а вообще… Он пока не понимает, как себя вести. Тим еще… очень саднит внутри и вызывает всякие… химические реакции в организме. Иногда еще эрекцию. Стах в эти моменты сразу хочет удрать. И уворачивается от губ и рук. А потом лежит пристыженный.

Стах усмехается:

— Ты пытаешься узнать, сколько мне лет?

Тим пишет: «Угум… Ты очаровательно стесняешься…»

«Очаровательно»… Это кранты. Это труба.

Стах забирает у Тима телефон и под его сообщением отвечает в отместку: «Ты тоже». И Тим смеется, и закрывается рукой.

Стах говорит:

— Мне было в августе шестнадцать.

«А когда?..»

— Двадцать восьмого. Я в тот день приехал обратно. Мы еще утром переписывались первый раз…

Тим вдруг теряется. И не понимает: «А почему ты не сказал?..»

— Не знаю… Потому что мне это не важно?.. Ты был важнее. Я не люблю все эти дни рождения. Сразу сказал, что дома вечно парят…

Стах как-то Тиму написал, что брат выкинул его самолеты в окно. Только не уточнил — в какую дату. Стаху тогда исполнилось пятнадцать. Это был худший день за целый год. Это всегда худший день. По многим причинам.

Стах спрашивает:

— Ты с папой отмечаешь?

Тим качает головой. «Не очень… Может, раньше…»

Стах кивает. Он не лезет, словно понимает. И потому, что понимает, Тим еще немного пишет: «Просто я устал, что он с этими мамиными подарками… — Тим зависает, прежде чем продолжить набирать текст дальше. — Он долго делал вид, будто она их шлет, и я сначала радовался в детстве, а потом, когда вырос, перестал, потому что это, скорее, превратилось в пытку… притворяться, что она есть в моей жизни, что она вообще всё еще есть, и я сказал, что повзрослел и больше мне это не надо… отмечать».

Тим добавляет: «Но на самом деле нет… в смысле, мне это важно, просто больно».

Стах молчит с минуту. Потому что иногда Тим — волна… Сносит потоком откровенности и прибивает к берегу.

— Хочешь отметить?.. По-нормальному. Только я в нормальности не очень разбираюсь, — Стах усмехается. — У меня тоже что ни праздник, то лажа…

Тим прыскает и закрывается рукой. Тим говорит: «Я бы с тобой отметил».

— Хоть сегодня. Будет день рождения. У нашей встречи. Ну или с опозданием у нас… Тебе было восемнадцать? Мне шестнадцать. Вот. Отличный повод… вроде…

Тим кивает. И соглашается: «Можно…»

— Только надо как-то с атрибутикой? Торт какой-нибудь там, свечи… выпивка? Я не пью, но… А ты?

Тим пьет — и даже очень часто: Стах принес ему графин. Тим хлопает графин по надутому стеклянному пузу. Стах смеется.

А Тим еще показывает шоколадку.

Пишет: «Ну почти что торт…»

— Так себе торт. Плоский такой… как будто кто-то на него присел.

Тим смеется: «Какой есть…»

Потом вспоминает: «У меня дома кекс лежит. И целая одна свечка для торта… Сойдет?»

Стах кивает. И решает:

— Это даже лучше… если вот так, из подручных средств. Без всей этой помпезности… Никаких шумных гостей, скандалов и застолья. Ты бы видел, что устраивают дома. Я могу, кстати, показать.

Тим сразу двигается ближе, когда Стах тянется за собственным телефоном. Стах тянется, заходит в галерею. Там сохраненный Тим… и он, конечно, замечает, что его сохранили, и сминает губы, чтобы сдержать улыбку. Стах его толкает. За то, что он всё видел. И за то, что это стыдно.

А Тим показывает Стаху, что он, Стах, у Тима на заставке телефона.

— Это ужасно, Тиша…

Тим спрашивает: «Почему?..»

Потому что Стах сейчас умрет от неловкости.

— Кранты…

Тим пишет: «Что ты так сильно покраснел?»

Стах поднимает на него тяжелый взгляд — и силится не улыбаться.

— Я тебя сейчас прихлопну, понял? — голос у Стаха мягкий и поплывший…

Тим крадет поцелуй — и Стах очень тяжело вздыхает. С остановкой сердца. А Тим, отстранившись, замирает нос к носу. Касаясь… и плавя.

Очень неудобно так лежать… со стояком.

Стах отклоняет голову. И отбивается:

— Ладно. Я показать хотел…

Стах долистывает до фотографий с дня рождения. Вообще-то, он такое не снимал. Они автоматически сохранились, мать пересылала… Стах не знает, почему не удалил. Он вообще обычно не заходит в галерею, только с Тимом начал, чтобы что-то показать… или на кого-то посмотреть…

Тим разглядывает лица. Стах перечисляет ему родственников. А Тим ловит пальцами фотографию и увеличивает Стаха. Причесанного такого… с намертво залаченными волосами. И с вымученной улыбкой. Вид у Стаха на семейных праздниках в высшей степени нелепый. Тиму, конечно, очень жаль… поэтому он смеется. Из сострадания. И прячет лицо, уткнувшись Стаху в плечо носом.

Это еще стыднее… Стах не знал, что может быть — еще. Он даже больше Тима не толкает… Потому что, блин, повержен.

А Тим вдруг приглаживает Стаху волосы. Они без лака и без геля игнорируют любые манипуляции. Но Стах… становится совсем ручной и тихий.

Тим пишет: «Ты очень похож на маму. Она красавица. Ты тоже».

Стах усмехается:

— Тоже красавица? Кранты.

Тим прыскает — и не знает, чем это парировать.

А Стах чуть серьезнеет и вспоминает:

— Я в детстве ей очень завидовал. Она могла замазывать веснушки. Я как-то стащил ее косметичку. Ну и досталось же мне потом от отца…

Тим перестает улыбаться. А потом пишет: «Я люблю твои веснушки, они вроде звезд на небе, без звезд было бы не то».

Тим пишет такие вещи… а Стах и так уже весь красный, хуже некуда. Тим целует его в разгоряченную щеку. Почти сочувственно. Прижимается губами ко лбу. Потом сообщает: «Температуришь».

Стах слабо усмехается:

— И кто в этом виноват?..

Тим улыбается. Он очень виноват. И снова тянется к Стаху, чтобы целовать ему лицо. Щеки и лоб. И нос — смешливо.

— Что ты заластился-то сразу, кот? Я тебя не прощу, даже не думай…

Тим пишет: «Ты очень хороший. Я хочу тебя всего зацеловать».

Стах устал краснеть и нервничать. И безнадежно вздыхает. С глупой счастливой улыбкой. И Тим снова над ним смеется, но выходит у него даже грустно.

Он спрашивает: «Не приставать к тебе сильно?»

Стах смущенно бубнит:

— Да, можешь… как-нибудь послабее…

Тим снова тычется носом ему в плечо, пряча лицо. Тим пишет ему: «Извини…»

Потом унимает веселье, потому что вспоминает: «Ты много говорил, что с этим сложно, я просто не могу сдержаться… Я не знал, что мне так нужно… Я много раз представлял, как всё будет, когда мы встретимся, и думал: я буду приличней и тише себя вести…»

Стах, прочитав очередной щемящий текст, падает лицом в подушку. Он не знает, что делать с Тимом. Он не знает — что делать с собой.

Стало лучше… за эти месяцы. В смысле… отношение Стаха ко всему, что между ними происходит. Но Стах всё еще чертовски напуган, что, вообще-то, Тим парень… очень неземной, магический, волшебный, но всё-таки парень.

Стах отнимает у него телефон. И говорит: «Да, я тоже… думал, что ты будешь приличней и тише…»

Тим читает и смущается. Потом смахивает уведомление. Тиму все время кто-то пишет. Сначала Стаху показалось, что Тим усердно избавляется от всплывающих плашек, потому что там что-то личное, не для Стаха. Но потом он понял, что Тим старается не отвлекаться… и что ему со Стахом интересней.

Тим замечает, что Стах как-то притих и отвел взгляд. Он объясняет: «Я бы отключил оповещения, но, может, напишет папа… Надеюсь, он меня не потеряет. Я тогда вернусь… Ну… я потом все равно приду, чтобы тебя забрать».

Стах усмехается — на формулировку:

— Что, украдешь меня под покровом ночи?

Тим прыскает. Ответственно кивает. Потом ложится набок — и разглядывает. Очень внимательно… и улыбаясь. Двигается ближе, почти носом к носу. Замирает… закрывает глаза.

Стаху неловко, что Тим так близко и приходится молчать…

К тому же его беспокоит:

— А ты мысли читать умеешь?

Тим не знает. Не уверен. Прижимается лбом ко лбу. Своим прохладным к раскаленному. Стах терпит недолго, почти сразу вырывается, и Тим сминает губы с очень лукавым видом.

Он спрашивает Стаха — из-за того, что тот так вырвался: «Ты думаешь о чем-то неприличном?»

Стах его толкает. С таким видом, как будто да… и Тим снова смеется. И Стах не знает, что делать: ему так нравится, когда смеется Тим…

II

Они валяются полвечера. Стах постоянно несет чепуху, а Тим — пишет всякое неловко-романтичное. У Стаха болят скулы от улыбки — никак не перестать…

И вдруг Стах слышит голос бабушки:

— Сташа?

Взобраться на чердак можно только по приставной вертикальной лестнице. Поэтому бабушка зовет снизу. Ей не видно, что тут происходит. Слышно только Стаха…

Она спрашивает:

— Ты по телефону с кем-то? Ужинать пойдешь?

Стах не уверен… и не знает, что сказать. Поэтому он просит:

— Я попозже спущусь.

— Мы садимся за стол, приходи.

Стах весь пунцовый. И куда ему таким — идти?

Он спрашивает Тима:

— Ты голодный?

Тим отрицательно качает головой. Стах, наверное, поел бы… Но оставлять Тима одного немного странно…

Стах решает:

— Я принесу сюда. Если захочешь — присоединишься. Ладно?

III

На чердак Стах возвращается с тарелкой. И суровой новостью:

— Бабушка спросила, почему я красный…

Тим закрывается рукой.

Тарелка одна. Вилка тоже. Зато теперь есть чашка с чаем. Можно чокаться нормально. Стах предлагает Тиму. А после — пытается накормить. Со своей вилки своей рукой… Тим на такое очень даже согласен.

IV

Стоит на полу пустая тарелка. Валяются Стах с Тимом. С выключенным светом. Переливается, будто северное сияние, увлажнитель, отбрасывая слабый свет. И горит экран… на котором Тим набирает текст.

Стах спрашивает:

— Где работает твой папа?

«Он ветеринар. Иногда его долго нет… Уезжает в город… или принимает роды у какой-нибудь коровы…»

Стаху смешно.

— У коровы… Кранты. И давно он здесь?

«С тех пор, как увидел маму… Ну… может, после университета. У него здесь, кажется, была практика или стажировка… Что-то такое, я не очень разбираюсь…»

— Он на реке увидел?

«Нет, на берегу… Мама была как человек… Он рассказывал, что влюбился в нее с первого взгляда».

Стах много думал о том, что у сирен магический не только голос. Еще с тех пор, как залипал на видео Тима… И теперь он задает Тиму вопрос об этом. Только голос?

Тим не знает. И хочет понять: «А что?»

Тим — неземной. Не отвести от него взгляда. Но Стах не знает, как ему сказать.

Тим спрашивает сам, заулыбавшись: «Тебе нравится, как я выгляжу?..»

Стах смущается и кивает.

— Я бы смотрел и смотрел на тебя… Какой диагноз, доктор?

«Я бы на тебя тоже…»

Может, это нормально, когда влюблен. Стах очень влюблен. Он даже не подозревал насколько, пока не оказался рядом.

Но вдруг Тим становится серьезным и тихим. Встревоженным этой мыслью. Его, Стаха, мыслью. Как будто тот всё испортил.

Стах замечает и сжимает холодную руку.

— Ну это вроде взаимно, да? Значит, ничего страшного. Если у меня, как у тебя. Иначе я тоже сирена.

Тим целует Стаха. Всего зацеловал уже… Тим очень ласковый. Стах начинает привыкать…

I

За окном совсем стемнело. Близится ночь. Стах ходит по комнате. Подкладывает Тиму вещи.

— Так. Держи. Это тебе… типа, главный подарок. Можешь открыть сегодня или завтра… Когда захочешь, а то у нас два праздника подряд… — Стах улыбается.

А Тим растерян и растроган. Он спрашивает об увлажнителе: «Это был не главный?..»

Стах смеется:

— Нет, конечно. Это так… для комфорта. А надо для души.

Стах почти щелкает Тима по носу, потому что тот сидит смешной. И говорит:

— Посидишь? Я в душ схожу.

Тим пишет: «Можно у нас в баню. Пойдешь?»

И Стах не понимает:

— Один или с тобой?..

Тим пожимает плечами. Потом пишет: «Можно вместе…»

Тим же будет там нагой… Стах что-то не уверен…

Тим вдруг улыбается и пишет: «Стесняешься? Можно в полотенце. Или плавках… Потом в бассейн…со мной, если захочешь, если это нормально».

— Да, всё в порядке…

Стах не боится Тима в речной форме. Наоборот… очень любопытно. Он не раз представлял. И ему приятно, что Тим доверится.

Тим просит: «Только, Арис, пообещай мне: никаких фотографий, ни общих, ни меня…»

— Я знаю. Не переживай. Я не настолько дурак… — Стах слабо усмехается.

Тим виновато изгибает брови, и Стах понимает, что он тоже волнуется.

— Слушай, кот. Если ты сомневаешься, можно потом… Как-нибудь в другой раз. Я не обидчивый. И всё понимаю.

Тим расстраивается. Хватается за Стаха. Он хочет вместе. Просто он напуган.

Стах тоже.

Он оседает перед Тимом на колени. Не из патетизма и надуманного рыцарства, а просто потому, что вдруг испытывает слабость перед ним. И потому, что Тим сидит почти на полу, на матраце, и надо напротив, надо на уровень взгляда, чтобы глаза в глаза. Стах берет Тима за руку. Усмехается. И не знает, как это сказать… Он трогает худенькие пальцы: на них снова появляются трещинки и ранки. Стах чуть касается их губами.

Тим не выдерживает и присваивает Стаха… Это так странно — что ему легче обнять. Это так странно, что поцелуи в губы для него не так же… интимны? как губы Стаха на его пальцах. Эта догадка почти ранит.

Стах закрывает глаза, удерживает Тима.

— Я не хочу быть идиотом, который хоть как-то тебе навредит. Я буду очень стараться, ладно?

Он клянется. Чтоб он прям тут провалился, если нет. Если хоть что-то испортит.

II

Стах собрал сменную одежду. Положил на всякий случай полотенце. Тим не возражал насчет последнего. Стах не уверен, что Тим может дома взять без подозрений, потому что есть большая вероятность, что сам он не вытирается после воды: его кожа слишком быстро впитывает влагу.

Стах застегивает рюкзак.

Говорит:

— Вроде всё.

Тим одевается. У него на куртке расходится молния…

— Заела? Давай помогу.

Стах наклоняется, долго водит собачку вниз-вверх. Просит:

— Погоди, тут разболталось. Я прижму.

Надев ботинки, спускается вниз. И через какое-то время возвращается с плоскогубцами. Зажимает собачку. Застегивает Тиму молнию.

— Вот так. Как новая.

Стах стоит прямо перед Тимом. Поправляет ему шарф и воротник. Потом — под благодарным ласковым касанием — он выключает обогреватель, забирает вещи и забирает Тима.

III

Снег скрипит под ногами. Стах старается идти помедленнее, потому что видно, что ноги у Тима слабые — и он не привык ходить, особенно по сугробам.

Чем ближе они к дому Тима, тем сильнее Стах переживает о том, что будет… Потому что это баня и бассейн. Ему казалось до сих пор, что было бы здорово… провести время в комфортном для Тима месте. А теперь он сомневается и трусит…

Они крадутся в дом. Оставляют вещи. Тим таскается из комнаты и возвращается обратно, потом опять уходит. Долго. Стах сидит у него, осматриваясь и свыкаясь. Он видел эту комнату кусочками из видео… Больше всего постель, потому что главное дело Тима на суше — валяться. И окно… с бассейном. За бассейном высокий забор. И вообще дом окружен деревьями, как какая-то крепость…

Тим снова возвращается в комнату, теперь уже совсем. Берет Стаха за руку и выводит во двор… У Тима отдельный выход из дома, через застекленную террасу. На улице слышно, как жужжит генератор. Стах заглядывает в бассейн, который казался меньше на фото: вода глубокая и темная…

— Сколько тут метров? Два?

Тим пытается показать на пальцах, что почти два с половиной. Бассейн уходит в землю где-то на метр. И всё это похоже на какую-то секретную базу, где с самого детства жил маленький одинокий Тим.

Он не ходил в садик, не общался с другими и скрывался от целого мира. И ему говорили, что его голос опасен для людей, а люди — для него.

Тим приводит Стаха к деревянному домику. Запирает дверь в предбанник. Раздевается. Стах отводит взгляд, потому что, конечно, догола… Тим никогда ни с кем не контактировал вот так, чего ему стесняться? Хотя, может, поэтому бы и стоило…

Тим прикрывается полотенцем и улыбается Стаху. Стах очень смущен и растерян. И у него так много всего… по отношению к Тиму и к этому месту. Даже не уместить в себе… Это всё еще нервно, и любопытно, и… грустно, почти тоскливо. У Тима такая жизнь…

Стах переодевается в плавки, заходит в баню, где сидит белый тонкий Тим с копной темных волос и синими глазами. Тим выглядит очень счастливым — и покусывает губы, оглядывая Стаха с ног до головы.

— Это неприлично… — смеется Стах. На вопросительный взгляд отвечает: — Ты так посмотрел…

Тим извиняется. И хочет что-то сказать жестами, но Стах не понимает. Правда, спрашивает:

— А ты знаешь язык жестов?

Тим кивает. И Стах думает: вообще-то, это классная идея. Тим может говорить без телефона.

— Мне тоже надо выучить, — решает Стах. — Ты, кстати, можешь притвориться немым… Если ты вдруг захочешь всё-таки… отправиться со мной куда-то… С кем-то познакомиться. Если будет не слишком страшно.

Стах почему-то чувствует… что это страшно, когда всю жизнь один, а потом появляется какой-то рыжий-конопатый и пытается похитить с секретной базы. Научить жить, как все.

Тим берет Стаха за руку благодарно и затихает, пригревшись.

IV

Надо было взять телефон. У Стаха так много вопросов… Баня работает постоянно? Вообще или только зимой? Кто ее топит? Наверное, папа? Стах старается так спрашивать, чтобы Тим мог ответить «да» или «нет».

В бане жарко и влажно. Тим нежится в тепле. Он очень довольный — и перестал дрожать. Стах старается не смотреть на него. Он чувствует себя неловко. Поэтому болтает, чтобы отвлечься от всяких мыслей:

— Я еще не был в бане. Знаю, как это должно работать. Ну, чисто в теории. Типа, в сауне сухой воздух, а в бане — наоборот. Тебе больше подходит, чтобы греться. Я еще знаю, что тут иногда бросают воду на раскаленные камни. Чтобы пара было больше.

Тим кивает. Он почему-то ничего подобного не делает. Даже не предлагает. Может, от большого количества пара его тело как-то начнет меняться.

Стах спрашивает:

— Ты не хочешь?..

Тим пожимает плечами. Он выглядит стесненным. Стах оглядывается по сторонам. Видит ковшик. Вздыхает:

— Сейчас я что-нибудь нелепо сделаю, будешь смеяться.

Тим и так смеется. Закрывается рукой. Опускает взгляд. Стах зачерпывает воду. И опрокидывает на камни. Пар тут же поднимается вверх большим облаком и расползается по маленькому помещению. Стах возвращается обратно на лавку.

Тим глубоко вдыхает… Иногда по его коже то и дело пробегает мерцание… Интересно, как это ощущается: когда весь организм готов перестраиваться каждую минуту?..

Тим замечает, что Стах наблюдает. И вдруг становится серьезнее. Помедлив, он показывает Стаху руку. Тоненькие пальцы прижимаются друг к другу, как будто пытаются стать одним целым. А потом Тим раскрывает их, и Стаху видно, как вытягиваются и срастаются полупрозрачные перепонки. На кисти у Тима «переворачиваются» пластинки кожи — и вдруг серебрятся маленькими чешуйками.

Тим внимательно смотрит на Стаха. Тот сидит пришибленный и тихий. Тим прячет руку.

— Погоди… — просит Стах.

Он усмехается и пытается поймать эту серебряную руку. И, подняв взгляд на Тима, говорит:

— Ты живое чудо…

Стах бы Тима спрятал. Чтобы никто никогда не нашел.

Тим опускает голову, скрывая улыбку. А потом тянет Стаха за собой. Рука в руке Стаха снова самая обычная. Только немного шершавая. Как будто иссушенная.

Стах хочет посмотреть на нее, но Тим выходит из бани. Сначала в прохладный предбанник, а потом — на ледяное крыльцо. Стах не подумал… надо было взять хотя бы шлепки, а то босыми ногами как-то… Он просто надеется, что не заболеет.

Тим отпускает Стаха. Он забирается по лестнице, не слишком торопливо для холодного воздуха. Вешает на бортик полотенце, и Стах отводит взгляд. Потом всё-таки смотрит. Как абсолютно белый Тим ныряет в черноту.

Стах поднимается. Сам не ныряет. Потому что не знает: сколько тут места? Не столкнется ли с Тимом? Он какое-то время вглядывается во взволнованную Тимом поверхность воды. Потом просто спускается за ним следом… с каким-то таким… странным опасением. Тим вызывает опасение, особенно из-за того, что долго не дает о себе знать и прячется в глубине. Это не страх, вернее не обычный страх. Он иррациональный, он какой-то первобытный. Стах может подавить его рассудком, оборвать словами: «Я ему верю, он не причинит вреда». Но всё-таки он есть, как если бы Стаха заманили в ловушку.

Вода в бассейне теплая и тихая. Дна не достать ногами…

Тим выплывает. Его лицо почти не изменилось, но нос как будто стал более приплюснутым. И глаза… в первую минуту Стаху показалось, будто они как две лунные монетки в прозрачной воде. А потом они снова потемнели.

— Ты в этой форме по-другому видишь?

Тим кивает. И опять ныряет вниз, обрызгав Стаха хвостом. Стах задерживает дыхание и погружается под воду за ним, не надеясь разглядеть… но… видно почти хорошо, видно достаточно: Тим весь серебрится, весь словно излучает тихое мерцание.

Снаружи падает снег. А Тим юрко скользит вокруг Стаха и трется боком, когда проплывает мимо, как кошка. На коже остается след от его разгоряченного в бане тела.

Стах выныривает, чтобы сделать вдох. И погружается за Тимом снова. Тим сворачивается в клубок на дне. И наблюдает снизу. А потом вдруг пружинит с места и уплывает так быстро, что Стах вздрагивает, когда он оказывается сзади и обнимает со спины.

Тим прижимается к Стаху и, склонив голову, смотрит на него. Смешного, задержавшего дыхание. Смеется, обнажив жемчужные зубы. Стах не слышит, но ему кажется, что смех Тима звенит…

I

Стах, укутавшись в полотенце, наблюдает, как Тим, схватившись за поручни лестницы, полощет в воде длинный хвост, который медленно расклеивается на два и стягивается в белые ноги. Зрелище такое любопытное, что Стах даже забывает, что они на улице и что Тим, вообще-то, парень… его парень…

Стах ловит Тима, когда тот спускается с бассейна, и забирает к себе на руки под полотенце. Тим тяжелый и притихший. Он обнимает Стаха за шею, и тот аккуратно ставит его. Тим жмется ближе, тычется остывающим носом Стаху в висок… Тут, конечно, уже вспоминается… всё сразу. До загоревшихся щек.

II

В комнате Тим сразу кутается в плед. Стах немного дрожит — и теперь бы точно погрелся в бане. А еще там остался рюкзак…

Стах говорит:

— Посидишь немного? Я схожу за вещами… Принести твои тоже?

Тим кивает.

Стах греется, прежде чем вернуться. Ополаскивает тело, вытирается насухо. Собирает вещи, свои и чужие. Надевает ботинки. Тимовы прихватывает с собой. Идет.

Его не было где-то минут десять. Не слишком много, но и не мало тоже. Когда он возвращается, Тим за ним наблюдает. Пристально. И кажется встревоженным.

Стах уточняет жестом: можно положить куртки на кресло? Пристраивает свой рюкзак, садится к Тиму на постель.

— Ты чего задумался?

Тим опускает голову и спрашивает Стаха: «Где твой телефон?»

— А что?

Стах хлопает по карманам джинсов. Потом возвращается обратно к стулу и ощупывает куртку. Залезает и в рюкзак. Но телефона нет. Он осматривается по сторонам. У Тима на столе… Лежал всё это время.

Стах извиняется тоном:

— Я по привычке выложил, когда пришел…

Тим заметно расслабляется и закрывается рукой. Он шумно выдыхает. Какую-то истерику… и Стах осознает, как сильно Тим боится доверять.

— Ты думал: я протоколирую, как ты живешь?

Тим отрицательно качает головой. Потом вздрагивает. Как от всхлипов. Беззвучно.

— Котофей…

Стах садится рядом, прижимает к себе Тима в пледе и шепчет:

— Что ты сразу расклеился? Ничего. Я должен был сказать, что задержусь. Я немного посидел сначала в бане, а потом уже собрал вещи… Я не думал, что ты будешь нервничать, кот. Не плачь.

Тим крепко сжимает Стаха и тычется в него носом. Зацеловывает ему всё лицо — молчаливо, безнадежно извиняясь. Стах всё понимает… и тоже чувствует вину.

III

Тим лежит рядом грустный и ручной.

И Стах, придумав, как исправить всё это некрасивое, спрашивает:

— У тебя отпечатки пальцев, как у человека? Ну, в твоей обычной форме.

Тим кивает, и Стах заходит в свой телефон. Ищет в настройках разблокировку экрана по отпечатку пальца. Набирает цифровой код и отдает Тиму. Тот сомневается.

— Давай, котофей. Я не говорю: следи за мной. Я говорю, что у тебя будет доступ. Ладно?

Тим, подумав, соглашается. Он много раз прикладывает палец, пока сканер не запоминает каждую линию. Стах улыбается и сохраняет. Называет отпечаток «Тим».

Тим останавливает его руку, просит телефон и исправляет свое имя на смешное, ласковое «Тиша». И почему-то переламывает Стаху пульс. Потом он долго ищет у себя в настройках, как дать доступ в ответ.

В общем, они обмениваются отпечатками пальцев. Тим Стахов называет «Арис». Потом благодарно и успокоенно обнимает. И Стах целует его в волосы. Всё сразу становится хорошо.

IV

— Ты еще хочешь отмечать?

Тим пожимает плечами. Насколько получается. Почти не получается: Тим лежит у Стаха на груди. Он пробует подняться, перелезает через Стаха. Ищет теплые пушистые носки, натягивает на себя плюшевую пижаму. В таком виде он уходит за свечами.

Сначала Стах хочет сказать: это совсем необязательно. Можно оставить только увлажнитель: тоже будет свет и романтика. Но Тим старательно зажигает маленькие свечи и расставляет их по комнате. Поэтому Стах подключается и помогает.

Затем Тим приносит… видимо, алкоголь, потому что у него еще бокалы. И тарелку с едой. Ничего особенного, просто картошка с мясом. И маленькое пирожное со свечой.

Стах никогда не пил. Даже не пробовал, даже глоток. Но что поделать?

— Твой папа не заметит, что пропала целая бутылка?

Из-под минералки.

Тим пишет: «Он давно не пьет. Это подарок…»

— И что это? Самогон?

Тим пожимает плечами.

Стах шепчет:

— Мы не отравимся?

Тим веселеет. Потому что не уверен.

— Отлично, — шутит Стах. — Интрига вечера.

Тиму неловко и смешно. Он разливает по бокалам. И торжественно поднимает между собой и Стахом маленький кексик со свечой.

Стах говорит:

— Давай насчет три.

Считает…

Они задувают пугливый огонек.

Стах произносит тост:

— За встречу.

В этот раз они чокаются как взрослые люди, а не как на чердаке. Потом Стах пробует настойку и морщится. Пить можно, но как-то не очень вкусно…

V

Стах заметил, что отошел. Перестал сильно краснеть, шарахаться от поцелуев и прикосновений. Вспомнил «к слову», что он даже почти не смутился, когда Тим нырнул обнаженный в воду. И когда Стах его такого — обнаженного — взял на руки и забрал. Ну просто… Тим не совсем обычный. В тот момент занимали другие вещи. Что-то, помимо наготы. Что-то, помимо Тима-человека.

Стах теперь мучает его расспросами:

— Вот ты скажи мне, Тиша, как из такого худенького тебя получается такой большой хвост? Не может ведь он ниоткуда взяться, как по волшебству. Как же закон сохранения материи?

Тим пишет Стаху: «Я думаю, что тяжелее, чем кажусь…»

— Блин, кстати, да…

Стах его брал сегодня на руки. Тим не был легким. Не то чтобы Стах часто кого-то поднимал, но Тим определенно оказался тяжелее, чем он ожидал. Может, выше плотность тела?

Стах Тиму озвучивает и вдруг вспоминает старый диалог… Когда Тим сказал, что в воде проще уплыть, чем остаться человеком… И у Стаха закрадывается подозрение, что в своей обычной форме Тим не умеет плавать или даже физически не может. Сразу тонет…

— Тиша?.. А ты как человек можешь проплыть немного?

Тим качает головой и пишет: «Нет, меня как будто тянет вниз…»

Вот уж ирония… Сирена способна утонуть. Ну на самом деле, конечно, вряд ли, потому что, хочет Тим или нет, сработает инстинкт — и он обратится. Но если вдруг каким-то образом отключить саму эту способность обращаться — он пойдет ко дну и захлебнется.

— Это не больно? Когда ты меняешься?

Тим качает головой.

— Я сегодня подумал в бане: что это за ощущение? Когда всё твое тело находится в состоянии, когда готово перестроиться…

Тим пишет: «Похоже на приятную дрожь, на мурашки…»

Стах улыбается.

— Я так и не понял, у тебя кости так же остаются или меняются? Когда появляется хвост. Или, технически, это два хвоста, просто они срастаются?

Тим пожимает плечами. Задумавшись, говорит: «Я могу остановить процесс… и плавать с двумя. Но это непривычно…»

— Это, получается, как ласты. Может, их вот так придумали.

Тим смеется.

— А как ты видишь под водой?

Тим задумчиво застывает, видимо, чтобы подобрать слова. «Это по-другому… — пишет он. — Без цвета и немного… ярче? Свет по-другому выглядит. И всё его как будто излучает».

Стах пытается представить, склонившись к Тиму и читая. Он говорит:

— Наверное, красиво.

Тим соглашается. Он успокоился… и не пропускает вопросы, как было в начале общения.

— Ты уже привык, что я всё это у тебя выпытываю?

Тим пишет: «Смирился…»

А потом добавляет: «Я это ни с кем не обсуждаю. Иногда я удивляюсь… Ну, когда ты спрашиваешь что-то… а я даже и не думал… Мне кажется, что я в каком-то роде тоже узнаю о себе больше… из-за того, как ты на это смотришь».

Тим сознается: «Но сначала я немного злился…»

И они смеются, как над старой шуткой только для двоих.

VI

Тим сидит уже немного пьяный (больше всего его выдают затуманенные глаза) и покусывает губы, пока не понимает, что они кровят. Губы у него снова растрескались, особенно после того, как он побывал на воздухе без шарфа.

Стах извиняется:

— Я совсем забыл.

Он подрывается с места — к рюкзаку. Надо было раньше. Надо было еще на чердаке. Но тогда как-то не волновали мелочи… и Тим еще целовал… Он пил воду, может, было проще? Стах особо не замечал, что Тим царапает губами.

Стах возвращается и говорит:

— Это не подарок… Это так… Бытовая необходимость.

Тим берет. Он садится по-турецки в постели с баночкой бальзама в руках. И улыбается. Он читает, что там написано про масло ши и прочие глупости. Потом откладывает, чтобы спросить: «И чего делать? Просто мазать, пальцем?»

— Может. Я не знаю. Я таким не пользуюсь.

Стаху смешно. Тим — смешной. В очень хорошем смысле.

Тим наносит бальзам подушечкой пальца. Сминает губы, а потом размыкает. Они теперь влажно блестят. И очень тянет их поцеловать.

Стах отводит взгляд. А Тим наклоняется к нему и сам неловко чмокает. Веселеет.

Стах усмехается:

— Не за что… 

И, кажется, снова начинает краснеть…

— А новогодний подарок откроешь? Пораньше. Вроде после боя курантов принято, но… можно и сейчас. Если тебе, конечно, интересно… Я обычно жду изо всех сил. И мне обычно ничего хорошего не дарят. Ну, родители. Бабушка с дедушкой — да…

Тим старается не улыбаться, потому что это грустно больше, чем смешно. И соглашается.

VII

Тим включает ночник, и на потолке, на стенах начинают мерно колыхаться волны. Стах почти всё делал сам, на протяжении трех недель. Еще составил Тиму плейлист под такое дело.

— В общем, можно добавить звуки. Шум прибоя, пение китов… И никаких кошмаров.

Стах поднимает хитрый взгляд на Тима.

— А ты китовый язык понимаешь?

Тим опускает голову, толкает дурака. А после — затихает, положив руку Стаху на грудь. И смотрит на него несколько секунд. Потом тянется вперед и склоняет голову.

Стах перехватывает руку на себе — горячими пальцами. Она почти прожгла его — до колотящегося сердца. Стах крепко ее сжимает, отвечая на робкий Тимов поцелуй.

Тим обвивает руками и льнет ближе. А затем подбирает ноги и весь словно сворачивается в клубок. Стах кутает его в одеяло и притягивает к себе, прижимаясь щекой к влажным волосам.

Он глубоко вдыхает и выдыхает. И ему очень хорошо и спокойно. Даже если нервно из-за близости.

А Тим зачем-то отстраняется… Куда?..

— Тиша…

Тим расплывается в улыбке и обещает глазами: он сейчас вернется.

Тим — за подарком.

Он достает из шкафа тяжелую плоскую коробку. Очень тяжелую. Что там? Настолка? Стах распечатывает.

Корабль…

Тим открывает сохраненную заметку на телефоне.

«Ты говорил, что собирал модели самолетов, а потом брат их все выкинул, и я почему-то подумал, что было бы здорово подарить что-то похожее, но без плохих воспоминаний… У нас много связано с водой, и еще ты немного из Питера, и не немного из Мурманска — в общем, из портовых городов… Я очень надеюсь, что не промахнулся и ты хоть немного любишь эту тему… Думал над подводной лодкой, потому что она секретная и плавает на глубине, как я, но я заметил, что тебе нравится классика, поэтому парусник… Можем собрать вместе, если хочешь, и оставим у тебя на чердаке, чтобы никто его не тронул…»

Стах откладывает телефон. И не знает, что сказать, кроме:

— Спасибо, кот…

VIII

Пар струится с носика увлажнителя, волны колыхаются на стенах, губы у Тима чуть мерцают от влажного блеска. И весь он — разнеженный и счастливый. Стах бы всегда задаривал его подарками. И ответный его откровенно подкосил. Не в плохом смысле, а в хорошем. Потому что он идеальный. Потому что этот заготовленный Тимом текст сделал его еще лучше.

Стах смотрит на Тима и не знает: он в курсе? Насколько совершенный. Насколько он — для Стаха.

На часах четыре.

Стах неохотно отлипает и говорит, как уговаривает — и, может, себя больше, чем Тима:

— Ладно, кот, я бы еще остался.

Он бы — навсегда.

— Но мои рано встанут. И я тоже поднимаюсь ни свет. Еще заподозрят что-нибудь. Надо идти…

Тим удерживает Стаха. Не хочет отпускать.

— Я к тебе вернусь. Или ты сам зайдешь в гости. Корабль пока поживет в твоей комнате, что скажешь? Я правда вместе хочу собрать.

Тим слабо и расстроенно кивает.

IX

Прежде чем Стах уходит, ему на телефон прилетает сообщение. И если бы он не видел, что пишет Тим, он бы даже смотреть не стал. Мало ли кто? Но написал Тим.

Он написал: «Я очень люблю тебя».

Стах так и застывает у выхода. Подстреленный текстом.

Он поднимает взгляд. Какой-то онемевший. И Тим, вдруг испугавшись, пытается смыться в постель.

Стах ловит его за руку.

— Тиша…

Но сказать ничего не может.

Тим улыбается и отталкивает. Как если бы шутливо прогонял: «Иди». Он ничего не ждет в ответ… А Стах почему-то слишком… что? Он не шокирован, это другое. Это как если бы его глубоко и невидимо ранили. Удержали рядом. Вынули душу. Сжали в руку сердце. Это как если бы он сам отдал — чтобы сжали.

X

Стах возвращается к себе. Ложится. Чувствует Тима — фантомными касаниями губ и рук. Закрывает глаза — видит его. Очень смущенного на чердаке. В его комнате — в переливах сияния, почти северного. На улице, когда падал снег. Под темной водой — в магическом серебре.

Стах открывает глаза и пишет четыре сообщения, но отправляет только три.

«Я дома».

«И я тебя тоже».

«И я в тебя по уши».

«До завтра, кот. Спокойной ночи».

I

Стах попрощался и вышел из сети, а Тиму колко и не спится до утра. Он присылает Стаху видео. О том, как лежит в огнях и сиянии. Вся его комната переливается, как сказочный подводный мир.

Но лучше всего то, что Тиму действительно легче стало дышать с увлажнителем. Он делает глубокий вдох и пишет Стаху: «Может, я перестану задыхаться во сне». Половина его кошмаров связана с удушьем, а вторая — с тем, что люди узнаю́т, кто он такой.

Тим чувствует себя беспомощным и беззащитным. Но сегодня ему до странного… и спокойно, и наоборот — до сбитого пульса. Тиму очень нравится Стах.

Настолько, что Тим готов из-за него менять привычный уклад жизни. Он делится: «Я попробую поспать в кровати, как нормальный человек», — чтобы себя проверить, чтобы со Стахом быть.

Но ему не спится.

И он думает о вечере, волнуется: «Ничего, что мне всё время хочется тебя поцеловать?», и «Ты вроде перестал так нервничать после бассейна…», и «Я старался сильно не приставать».

Потом он спрашивает Стаха: «Папа уйдет после шести. Придешь ко мне пораньше?»

II

Стах краснеет с самого утра. И думает, как объясняться перед бабушкой и дедушкой. За то, что проспал до обеда…

Он проверяет: когда Тим заходил последний раз? И путем простых подсчетов понимает, что Тим спит всего часа два как и появится только к вечеру. Написал Стаху всякое и оставил скучать…

Спускаясь к завтраку в полдень, Стах заранее придумывает оправдания. Может, сказать, как Тим про него вчера? «Температурю», — и, сославшись на слабое здоровье, якобы остаться в постели в новый год. Но почти сразу Стах понимает: это какой-то скверный план…

Тим — тайна. И не потому, что у них чувства. А потому, что он так тяжело доверяется людям — и у него есть объективные причины.

Разумеется, Стах сомневается, что бабушка с дедушкой заподозрят и уж тем более расскажут. По Тиму ведь не скажешь, что он иногда с хвостом. А говорить не может — ну и что? Бывают ведь немые люди.

Стах бы сознался: «У меня есть друг». Стах бы сказал о нем, что он особенный. И отпросился честно — встречать с ним. Но вспоминает, как Тим вечером расплакался из-за того, что Стах всего-то задержался…

Стах пишет Тиму: «Я приду, только не знаю, во сколько получится».

А потом поднимает взгляд на сообщения выше… в которых Тим мяукает про поцелуи, приставания и бассейн.

— Сташа, ты чего так поздно?

Он вздрагивает, гасит телефон и оборачивается… и не пунцовый, а весь бледный.

Он говорит:

— Привет…

Почти не врет:

— Я странно себя чувствую.

— Не заболел?..

— Только матери не говори…

А то она устроит панику и больше не отпустит.

Бабушка тоже начинает беспокоиться:

— Ты температуру мерил?

Приходится мерить. После сна и некоторых переписок почти тридцать семь… Еще пара Тимовых сообщений — и будет почти тридцать восемь. Стах пишет Тиму: «Я из-за тебя правда температурю», — и присылает фотку с градусником.

Потом добавляет: «Мое алиби на вечер».

I

Тим поздно проснулся. Начал готовить. Спрашивает Стаха: «Что ты хочешь?»

А Стаха никто никогда не спрашивал о новом годе: что он хочет? Из еды, из «развлекательной программы»? Где и с кем? Это непривычно и приятно. А еще Стах чувствует растерянность. Он не знает: может, как обычно? Но только потому, что как раз на еду не было никаких планов и пожеланий… Еда — такая мелочь по сравнению со всем остальным…

Особенно когда Тим присылает видео. Какое-то очень обыденное и простое. Стах наблюдает, как со стороны: вот Тим. Он отставляет камеру и уходит сливать воду. Какая ерунда, какая бытовуха. А Стах не может теперь отлипнуть.

II

У Стаха везде выключен свет. Он сказал бабушке с дедушкой, что ушел спать, очень рано, в полдевятого еще. Он тайком собирает вещи и крадется из дома.

Стах пишет: «Не выходи, я запомнил дорогу». Чтобы Тим на улице не мерз. Потом еще будет дрожать, долго отогреваться, кожа вся иссушится… Стах сам.

Он открывает хитрую калитку, проникает во двор. И заходит со стороны Тима. Он включил геолокацию, чтобы Тим видел, где он. Поэтому, едва заходит, Тим сразу прилипает, обвивает руками, сжимает крепко.

Стаху колко от него, и волнительно, и… заводит еще, когда он так тесно, когда так близко. Стах отстраняется первым. И говорит Тиму:

— Привет.

Тим смотрит на него как-то и радостно, и встревоженно, и вдруг — всё мягче и глуше. Он прикрывает глаза. Размыкает губы с влажными бликами.

Поцелуй почти что со вкусом воска… У Тима мятное дыхание… Мятный язык. Тим проходится им по губам осторожно — это почти щекотно. А потом проникает глубже…

И Стаха что-то подводят ноги… Иначе почему он отступает, врезается в только закрытую дверь? И вдруг ловит чувство падения…

Тим видит: Стах вырывается из чужих рук и падает. Тим хватает Стаха. Перепуганно, прижимает к себе. Как будто тот и правда упал.

Тим видит: открытый перелом, панические попытки застегнуть брюки. Тим видит: скорую, врачей и очень много крови.

Стах говорил… что «всё сложно». И никогда не говорил — почему.

А теперь его накрывает. Старым. Почти забытым, отброшенным в сторону, чтобы быть рядом. А теперь он не может вдохнуть… и легкие сжимаются, и прошибает холодный пот.

Тим обнимает еще крепче. И Стах погружается под воду — как за ним… И вдруг…

делает полноценный вдох.

III

Стах сидит прибитый в кухне. Тим очень тихий и пытается готовить.

Стах хочет знать:

— Ты видел?

Тим не уверен, что видел. Не уверен, что правильно понял. Тим сходит с места. Моет руки. Берет телефон. И пишет: «Он тебя столкнул?»

Нет. Попытался изнасиловать. Или припугнуть. Стах до сих пор не знает — цель. Да и кто говорит такое вслух? Стах сам навернулся. Вырвался и свалился с лестницы. А этот придурок перепугался и сбежал. Даже не позвал на помощь; может, и слава богу.

Тим не спрашивает — кто. Да и что бы ответил Стах? Какой-то левый парень из компании брата. Какой-то его бывший кореш. Никто. Он — никто.

Стаха потом выперли из олимпийского резерва из-за травмы. Редкий перелом — открытый, на колене. Операцию делали несколько раз. И поначалу говорили: будет всю жизнь хромать. Стах оправился. Не хромает.

Правда, в семье решили, что маленький мальчик испугался большого спорта. И отец на три месяца замолчал.

Стах говорит:

— Когда ушел из спорта, начал клеить самолеты… Чтобы успокоиться, не знаю… Дедушка предложил.

У Стаха скопилось двадцать четыре штуки. Потом брат их выкинул в окно. Потому что не знал. И не узнает. Стах никогда не скажет. По многим причинам. И не от того, что у них отношения паршивые, а вся семья у Стаха — свора гиен.

Тим ничего не спрашивает. Он бросает готовку на полуслове.

Забирает Стаха за руку и уводит за собой. Он вручает ему свой корабль. Стах распаковывает сам… Знакомо пахнет деревом и клеем.

Тим садится рядом и пишет: «Ничего в жизни не собирал, даже скворечник не смог…»

Вместо салатов они берутся за деревянные тонкие дощечки, из которых выдавливают детали, и сидят пару часов с инструкцией по сборке.

IV

Потом они срочно-обморочно готовят. Тим совсем не пристает, не нарушает личного пространства. Не касается. Свыкается с новостью. С тем, какое у Стаха «сложно».

Когда они заканчивают, Тим встает к раковине мыть руки. У него тут дома водопровод, нормальные краны, туалет, даже есть душевая кабинка. И почти всё сделал папа… Конечно, помогали. Но основное — он.

Стах бы смог так жить. Без макетов, занимаясь домом. Горками, как в аквапарке, может…

Он берет Тима за руку, и по ней пробегает мерцание и мурашки. С Тимом Стаху не сложно… Ничего не нужно объяснять.

Тим сжимает его пальцы и грустно улыбается.

Стах спрашивает:

— Пойдем плавать?

V

Они пропускают бой курантов. Пока Стах пытается, задержав дыхание, расслабиться и затихнуть на дне бассейна, как Тим. Тиму почему-то надо. Научить его своему способу успокоения. Тим не знает: у Стаха почти такой же. Это всё понятное и близкое… Вода унимает боль. Физическую тоже.

Они возвращаются в дом часа в два. Ужинают без всяких там отмечаний новых годов, в волшебном подводном сиянии увлажнителя и ночника. Потом ложатся спать в одну кровать.

Стах не может уйти домой. Только не в этот раз.

Он обнимает Тима, прижавшегося сбоку, и успокоенно дышит.

Он говорит:

— Я оттуда уеду. Мне очень нравится здесь.

«Мне очень нравится с тобой». Этого Стах не добавляет, но Тим доверчиво жмется ближе. И спасает своим теплом. Вызволяет из дома, полного ругани, из ночных кошмаров и выматывающих будней…

На столе у Стаха лежит телефон с тремя пропущенными от матери. Но он пока еще не знает. Пока нет.

I

Бабушка с дедушкой честно отстояли Стаха перед его родителями. Сказали, что он устал после конференции.

Мать спросила:

— Сташа, где фотографии? Я думала, ты пришлешь. Тебе выдали грамоты? Хотя бы за участие?

И если от грамоты еще можно как-то отмазаться, от фотографий — нет. Стах говорит: «Фотографии будут позже», — и надеется, что будут. Какие-нибудь, черт бы их побрал. Может, он найдет. А потом скажет: «Блин, мам, я не попал в кадр». Она начнет что-то подозревать…

Но пока Стаху не до ерунды.

И он опять сбегает под вечер гулять. Под вопросительными взглядами бабушки с дедушкой. Они точно начали подозревать. Стах немного нервничает на этот счет. Но в основном ему так параллельно, что хочется врезаться в зеркало и одернуть себя. Стах. Перестань копать себе яму, слышишь?

Не слышит. Ничего, кроме гулкого стука в груди и висках.

II

У Тима в комнате корабль. Всё как положено: с мачтами и парусами. Стах Тиму объясняет термины: о том, что у каждой мачты есть свое имя; что канаты и крепления называются такелажем, а сами мачты и реи, пересекающие их, — рангоутом.

Не то что Тиму правда интересны все эти слова, но у Стаха так глаза горят, когда он собирает модель и делится… Тим улыбается и очень хочет поцеловать его. Но всякий раз осекается и просто касается. Рукой руки. Губами щеки. Стах сразу становится тише, иногда — до полушепота, иногда — до молчания.

Макет доделали. Но Стах сразу притащил смешную ниочемную гирлянду на батарейках. Он закрепил все лампочки внутри корабля — и осветил палубу. Он сказал, что можно и самому сделать проводку — и принялся рассказать о своем недавнем проекте на конференцию, тесно связанным с Тимовым ночником. Стах говорит про физику и электричество так, что даже Тиму интересно слушать, хотя он в доску гуманитарий — и эти точные науки не для него. Да Тим и не стремится: умеет в арифметику — и хватит.

«Этому вас в гимназии учат?»

Стах с Тимом сидят за столом, перед ними — корабль. Тим трогает его пальцем, когда слушает, отложив в сторону телефон. Он все ниточные натянутые канаты, весь такелаж на ощупь уже исследовал. Погладил фрегату нос: хороший фрегат.

— В гимназии тоже кое-что объясняют, конечно. Но там больше теории. В основном меня дедушка научил. У него как-то ловко выходит всё, что руками можно сделать. Летом он чинил старый радиоприемник. А вообще, ты же видел, он часовщик. Дедушка классный. Я бы вас познакомил.

Стах хитро Тиму улыбается, и говорит, пока тот не успел опомниться и напугаться:

— Если бы ты захотел. Придумали бы про тебя тоже легенду.

Тим рассеянно опускает черные ресницы. Смаргивает что-то невысказанное. Спрашивает: «Например?»

— Скучную обыденную. Может, ты от рождения немой. Учишься здесь, дома, дистанционно. И ни с кем почти не общаешься… Похоже на правду?

Тим кивает. Очень похоже. Почти так же грустно.

Тим пишет: «Я бы хотел учиться. По-настоящему».

Стах вполголоса включается в авантюру:

— Может, есть способ подделать тебе документы. Нет, это против закона и всё такое… Но ты представь: пропустишь самое нудное — школу, сразу пойдешь со мной в универ.

Тиму смешно… А потом он задумчиво затихает.

Стах садится и говорит всерьез:

— Если ты когда-нибудь что-то захочешь, пусть даже самое безумное… Приходи. Я всё организую.

Тим слабо улыбается. Он не очень верит, но он благодарен. За то, что рядом со Стахом у него чуть больше возможностей. Пусть даже только в теории… это всё равно очень приятно.

— Что ты расстроился, кот? — спрашивает Стах. — План был совсем другой… План был тебя приободрить.

Тим задумчиво смотрит на Стаха. Потом вздыхает. Он берет телефон. Ерошит себе волосы, пытаясь подобрать слова.

Он пишет: «Может, я слишком… ну, всерьез… это воспринимаю. Сразу думаю, что это опасно и если поймают, со мной всё будет очень плохо… Папа говорит: не надо рисковать, не надо никуда ходить. Я думаю, он прав, но просто…»

Просто в жизни Тима появился Стах. Сказал: «Если захочешь — мир такой большой».

Стах убежденно выдает:

— Я бы не допустил, чтобы тебя поймали.

И Тим ранено усмехается, закрывшись от него рукой.

— Нет, Тиша, послушай. Конечно, это слишком… Ну, документы и прочее. Но есть же безопасные способы посмотреть. Побывать где-то. Куда-то выбраться. Можно хоть ко мне домой. Ради эксперимента. У нас нет камер. Руки помоешь за закрытой дверью. Легенду я уже придумал.

Тим — маленький шуганный кот. Он почти вжимает голову в плечи.

— Не все плохие… Конечно, когда так живешь, за высокими стенами, и очень долго прячешься, кажется, наверное, что да… Но так можно свихнуться. Потому что всё время будет страшно. Мне не нравится мысль, что тебе всё время страшно. Поэтому, если только ты что-то захочешь, я всё сделаю как надо, по рукам? Давай мне руку. Вот так.

Стах забирает ломкую Тимову руку, которой тот скрывает лицо и чувства. Сжимает ее покрепче. Он хочет сказать: «Я сделаю мир для тебя безопасным. Насколько это возможно».

А Тим почему-то опять очень грустный…

— Тиша… Ну что ты расстроился?

Тим качает головой: не расстроился. Прижимается ближе. У Стаха от него остановки сердца, сбитый пульс, острая боль где-то глубоко под ребрами. Тим на стуле весь, как комок, с коленками возле груди, ступнями — на сидении. Стах его вот такого обхватывает, тянет в свою сторону, к себе. Зарывается носом в волосы.

Стах бы всё Тиму отдал: и моря, и океаны, и каждый корабль, спущенный на воду, захватил бы. Подделал бы документы, ограбил бы паспортный стол и банк в придачу, а затем перебил бы всех, кто посмеет даже как-то косо посмотреть.

Стах ничего такого не сказал бы, разумеется. Не вслух. Не Тиму. Но только потому, что Стах — часть безопасного мира. Может быть, самая важная. И должен вызывать доверие, а не отпугивать желанием достать до звезд.

III

Стах возвращается домой. Ложится на кровать. В кармане у него мурчит телефон. Стах оживляет экран. На экране написано ласковое «Тиша».

«Я очень тебя люблю, и каждый день всё сильнее, что ты такой хороший?»

Стах сжимает телефон пальцами, уронив руку на грудь, и закрывает глаза.

Потом включает экран и спрашивает: «А ты?» — вместо тысячи слов, вместо «я тебя тоже», вместо «сильнее уже нельзя».

Стах не знает, как уезжать… как вообще — отниматься от Тима. Как перестать ходить к нему. Не видеть… Не касаться. Он не знает. Он попытается сюда вернуться. Как можно скорее и насовсем.

I

Чтобы приехать, Стах наврал родителям о конференции (это он честно рассказал) и, напросившись отмечать на даче, наврал о самочувствии под новый год бабушке с дедушкой (это уже не рассказал).

Стах очень вырос за последние полгода, вытянулся, похудел — и телом, и лицом; ярче проступили скулы. Он игнорирует ужины, не выпускает телефон из рук, улыбается невпопад и регулярно бегает тайком из дома.

Короче, бабушка спрашивает у него за завтраком:

— И как ее зовут?

Стах ничего не понимает. Дедушка делает вид, как будто глубоко не в теме. Стах смотрит на него и ясно видит: слился.

Стах с опаской выдает:

— Кого?

— Девочку, которую ты прячешь с лета.

Стах бы театрально подавился, но сидит как вкопанный. Он бы сказал: «Это не девочка, а друг»… но это что еще за палево?! Стах опускает взгляд и напряженно ковыряется в тарелке.

Дедушка говорит:

— Тоня, оставь. Мне лично всё равно. Только предохраняйтесь. А то выйдет плохо, если она залетит, а ты бросишь учебу — это с твоей-то головой.

С головой, про которую половина педсостава говорит: «Тебе надо в науку».

Стах вспыхивает, уставляется на них обоих, возмущается:

— Что вы заладили?

Стах вскакивает с места с недоеденным. Чтобы вскочить и что-то делать — это в мать. Она, когда начинает нервничать, не остается ни одной грязной тарелки… Стах сливает содержимое в раковину. Потому что каша. И включает воду.

И почему-то, по какой-то из десяти тысяч невыразимых вслух причин, он бы хотел выдать легенду, что Тим — немой и учится дистанционно, что у него неполная семья, дом в поселке на отшибе. Если бы мать узнала хотя бы один факт из этого, она бы закатила. Насчет инвалидности, способа обучаться и отца-одиночки. Даже из-за дома. Мальчик — деревня. На кого равняться сыну?

Она сказала бы: «Почему не одноклассник? У тебя такой хороший одноклассник». Она точно знает, какого Стаху надо в друзья.

Он тяжело молчит. Потому что сознаться в Тиме — это то же, что предать его доверие. Потому что Тим всего и всех боится… и если Стах всё разболтает, это может быть последним, что он сделает.

Стаху вдруг становится… никак. И еще тоскливо. Он перестает намыливать тарелку и опускает руки.

II

Стах пишет: «Бабушка с дедушкой решили, что я хожу к девушке».

Потом он вспоминает, закрыв лицо рукой:

«Деда сказал: предохраняйтесь…»

Стах шлет длинное многозначительное многоточие.

А Тим, мгновенно прочитав, — смущенный стикер. И пишет: «Чтобы предохраняться, нужно заниматься чем-то, кроме сборки корабля…»

Стах падает обожженным лицом в подушку и замолкает. Признание только что обернулось крахом.

Телефон дважды вибрирует. Стах смотрит в экран…

А там что-то очень стыдное:

«Ты бы хотел что-нибудь попробовать? Со мной…»

«Ну… необязательно секс».

Во рту мгновенно пересыхает. Потому что Тим только что выжег Стаху тело и душу. Стах пылает, но честно пишет: «Не понял…»

Тим присылает смущенные смайлики. Это очень не к добру. И Стах уже начинает догадываться, что если не секс, то, наверное, около того…

Стах повышает на Тима буквы: «ТЫ ОБЕЩАЛ КО МНЕ СИЛЬНО НЕ ПРИСТАВАТЬ».

«И я очень скромно себя веду…»

Это правда. Тим даже меньше целует после того, как немного заглянул в прошлое Стаха своими бездонными магическими глазами. Стаху не на что жаловаться. Быть с Тимом комфортно. Они даже как-то вместе спали — и ничего… Стах не умер… И ему очень нравится, когда Тим касается. Даже если Тим сразу пускает по венам электричество. И целоваться тоже… Даже если от его губ и… этих ужасных сообщений сразу паника.

Стах выделяет вопрос, которым Тим мягко уточняет: «Не хочешь что-нибудь попробовать?» — и отвечает честно и серьезно. Он говорит: «Не знаю». И не добавляет, что к тому же очень страшно.

«Не знаешь в том смысле, что не уверен и мы можем немножко проверить, хочешь ли ты попробовать? Или не знаешь, потому что скорее нет, чем да?..»

Стах молчит. Сверлит взглядом экран. Пар почти валит из ушей. Стах почти валит из онлайна.

Пальцы заплетаются, набирая и стирая какую-то бессвязицу. Потом замирают, когда Тим опять печатает.

«Можно даже в одежде… ну… не раздеваясь, касаться друг друга…»

Стах понимает, в каком плане «касаться». Или думает, что понимает. Что Тим такое предлагает?..

Конечно, Стах врубается, что у Тима такое же тело. Стах в курсе, очень явно и безнадежно, что Тим — не девушка. Это не отталкивало, когда они были вместе… В смысле, Стах об этом даже не шибко думал, когда Тим лежал рядом. Тим — это просто Тим… колкий, нервирующий, волнующий, ласковый…

Но есть один крайне важный момент… Стах ему в штаны рукой не лез. Тим в ответ — тоже.

Стах набирает: «Я не уверен… В том, что я хочу. И в том, что я смогу тебя „касаться“…»

Как это правильно сказать? И кто вообще такое говорит? Стах ничего не отправляет. Он зависает.

И пытается представить… что потрогает Тима так… через смешную плюшевую пижаму. Накроет ему пах горячей ладонью. Почувствует, какой он…

Стах завелся почти с ничего. От дурацких Тимовых вопросов, от одной фантазии. И лежит с пылающим лицом на боку. Он выделяет сообщение, в котором Тим пишет: «…можем проверить, хочешь ли ты». Стах ставит точку под ним. На него — ставит точку. Утвердительный знак. Согласие.

Хотя что там проверять…

Если Стах не знает, что ему теперь делать…

А Тим спрашивает: «Придешь?..»

Стах обреченно пишет: «Как идти со стояком…»

Тим присылает многоточие… непонятного содержания. Потом говорит: «Желательно быстрее…»

Ужас. Паника. Кошмар. Кранты.

Но Стах поднимается с постели и подхватывает куртку.

I

Идея казалась Стаху хорошей. Жизнеспособной. Пока он не вышел на улицу. Чем ближе к дому Тима, тем холоднее голова и явственнее отрицание. Щеки остыли. Сердце у Стаха где-то в пятках. Где-то, блин, в подвале. Загнанно ухает: «Что ты творишь?»

Стах снова загорается щеками. Всё то время, что идет. Никакой геолокации он не включает. Ушел посреди утра-дня. Плетется по белу полю. Кранты.

Стах доходит до Тимова дома. Замедляется возле бассейна. Шаги становятся мельче и мельче…

Это очень плохая идея…

И еще можно повернуть назад. Стах не написал, что идет. Он просто спрятал онемевший телефон и вылетел из сети.

Можно повернуть назад, пока не поздно.

Стах встает на месте и уже думает о тактическом отступлении… И в эту минуту слабости, спалив его в окно, Тим стучит по стеклу. Стах вздрагивает, а Тим стекает на постель в приступе хохота.

Вообще не смешно. Стах бы под землю провалился. В ад. В самую знойную пустыню на третьем поясе седьмого круга Данте.

II

Стах прячет руки в карманы куртки, встав на террасе. Ну разумеется, он приперся. Если бы он еще и позорно свалил домой после такого, он бы потерял к себе остатки уважения. А терять уже почти больше нечего. Ни гордости, ни чувства собственного достоинства… Только девственность.

Стах кажется себе идиотом.

Тим открывает, опускает голову и прячет улыбку.

Стах понуро наступает на пятки ботинок, стягивая обувь. Входит. Руки всё еще в карманах. И почти не весело. Зато ужасно неловко. Тим пытается быть понимающим. Он наверняка видел тяжелое принятие решение — идти или остаться — на поглупевшей морде Стаха, когда тот застыл, как вкопанный, с мыслью: «Может, удрать?»

Стах продолжает рыть себе яму попытками объясниться:

— Я, конечно, тут сорвался, но, походу, всё перехотел, пока до тебя шел. И мне еще неловко, и я не уверен — ни вообще, ни в целом, и ты еще молчишь, и смотришь так… Не обзывайся, я всё слышу.

Стах смешит Тима. Но Стаху не смешно.

Он пытается сказать:

— Всё это как-то глупо, если специально…

Стах видел в фильмах. Случается «момент»: долгий, там, зрительный контакт, неловкое молчание, признание в любви… Потом случается всё остальное. А Стах стоит. Пришел. Что-то там проверять.

— Это странно, что мы так договорились, и я приперся, как в анекдоте… Я сейчас кончусь как человек, кот, перестань уже ржать.

Тим очень старается. Потом подходит и молча целует Стаха в пылающую щеку. А тот стоит как изваяние, с места не сдвинуть.

Тим вздыхает. Плетется к постели, ищет телефон. Садится, как падает, подогнув под себя ногу. Набирает текст…

Стах стягивает шапку, сжимает ее в руках и чувствует себя, как Мартин Иден в открывающей сцене: не знает, куда деться. Только Стах без суеты, стоит как вкопанный… Всё-таки сын военного, всё-таки выправка, выдержка, навык — никого не нервировать, особенно мать. Она и без того всегда находит повод докопаться…

Тим дописывает — и поднимает взгляд. Где там Стах застыл? На пороге. В куртке.

Тим расплывается в сочувственной улыбке, изгибает брови жалобно. Или жалостливо. Просяще. Потом копирует заметку, вставляет в сообщение и отправляет Стаху. В другой конец комнаты. Чудеса технологического века…

Телефон муркает в кармане. Стах поднимает взгляд на Тима. Тот указывает пальцем на свой: «Читай».

Стах неохотно достает телефон.

«Арис, если ты не хочешь, всё в порядке».

Это не то же что «не хочет». Это то же, что «страшно до потери пульса». Стах не знает, как это сказать, даже пальцами, а не ртом. Еще шапка эта дурацкая… Куда бы ее повесить?

Стах выдает:

— Неудобно, что у тебя нет крючков. Не хочешь? Где-нибудь здесь, у входа.

Стах прикидывает — куда. Наощупь. А Тим замирает со странным выражением недоумения на лице, не уронив при этом улыбку. Стах, похоже, нашел о чем позаботится в такой момент. Крючки. На стену. Для его стиснутой пальцами проблемы.

Тим поднимается с места. Чтобы предложить ему свой шкаф и вешалку. Для куртки. Стах снимает, пихает злосчастную шапку в карман, отдает.

Тим смотрит на него еще пару секунд — пытаясь не смеяться. Он понимает. И пишет: «Значит, займемся кораблем?..»

— Так он доделан…

Стах уже даже присобачил ему лампочки на палубу.

Поэтому он говорит:

— Но ты вроде хотел скворечник…

А еще Стаха… Но это уже накрылось, так что Тим просто кивает.

III

Тим лежит на полу, подперев голову рукой. Под ним газеты. Газеты, потому что Стах решил распилить пару предоставленных ему досок. Тим пьет простую теплую воду, без всего. Ставит чашку на опилки.

Всё это кажется неважным… даже Стаху. Но надо чем-то занять руки, голову, пространство.

Он пристыковывает стенку к стенке. И думает о том, что, когда закончит, Тим благодарно поцелует.

Тим бы и так… И смотрит пристально.

Тим знает почему. Не то чтобы кому-то из них было легче от этого, вовсе нет…

Тим останавливает руку Стаха. Пальцами — по пальцам. Самыми подушечками по костяшкам. До электричества и до мурашек. Стах эти пальцы хватает. Чтобы перестали. И не изводили — так.

Потом освобождается, ищет телефон в кармане джинсов. Пишет Тиму: «Всё нелепо. Я нелепый человек».

Отправляет. На метр вперед. Тим читает у себя в телефоне. И задумчиво стихает. Он говорит: «Я бы хотел помочь или облегчить, но не знаю чем… Мне жаль, что всё это с тобой случилось… и я не только о причинах».

Он — о последствиях. О темных комнатах, которые всё время снятся. Стах запертый и брошенный. Поломанный — в прямом и переносном смысле. И пытается тут что-то починить, построить…

Он Тиму не рассказывал, что у него за самолеты. Пережившие крушение. Не говорил, что увидел по телеку, как первый из них упал и разбился. Тогда документалку показывали вроде. Стах потом спать не мог. Пока дедушка не забрал к себе. Забрал, выдал модель и сказал: «Соберешь — будешь спать».

Стаху больше не снится, как падает самолет…

Иногда снится Тим. Вот сегодня ночью опять… Весь серебряный, под луной. Нырял в реку. Стах за ним плыл — и просыпался от того, что тонет. Слишком много. Всего сразу. Можно захлебнуться. Много — и мало одновременно. И Стах не умеет всё это словами.

Звонит телефон. Стах берет трубку.

— Сташа, ты обедать-то придешь?

Бабушка не ругается, но у Стаха такой вид, как будто — да. И он тихо говорит:

— Приду.

Он отключается. Потом поднимает взгляд на Тима. Усмехается — уличенно и глухо.

— Меня на обед зовут… и даже без допросов с криками…

Стах так привык к допросам с криками. К тому, что, когда у матери кончаются слова, она попросит отца использовать силу. Она никогда сама не била. Только не физически. Зато ментально порет каждый день… И Стаху непривычно, что он может врать вот так — и безнаказанно. Поэтому он сам себя наказывает. Чувством вины. И тем, что так — от самых близких — прятаться невыносимо.

— Не хочешь в гости?.. В дом.

Вообще-то, Стах не верит, что Тим согласится. Да и Тим качает головой. Он — в ужасе. Стах тоже — но по другому поводу.

Хреново как-то всё обернулось.

Стах отставляет в сторону запчасти будущего домика для птиц. Поднимается на колени. Пытается убрать весь беспорядок. Тим останавливает, испугавшись вдруг. Глаза у него наливаются отчаянием. Почти в мгновенье.

— Ты чего?..

Тим поспешно пишет с тремя опечатками: «Не вернешься?»

— Что за глупости? — не понимает Стах. И повторяет: — Ты чего, кот?

Тим сейчас разревется…

Стах хочет доказать, что ничего не поменялось, что не о чем переживать. Поспешно хватает Тима за воротник пижамы и почти припечатывается губами — к губам. Он не сбегает. Он не настолько испугался близости… Тим сразу обнимает, обмякает и смягчает. Охотно отвечая на неловкий, как всё остальное, поцелуй — касанием языка. Стах шумно выдыхает через нос, удержавшись рядом всего на пару секунд… и отстраняется обожженный.

Тим отлипает и стихает.

— Мне надо собираться… Но я вернусь. Честное слово. И нет, я не принуждаю, ничего… Только спросил, может, ты хочешь?.. Извини меня, Тиша.

Нелепого такого человека. Которому скворечник проще сделать, чем обнять. Или сказать о своих чувствах.

Тим обнимает сам. Потому что у него — наоборот. И пишет, что любит. Вот таким. С тупыми шутками, паршивым прошлым, горящими глазами и горящими щеками. Все эти уточнения он, конечно, не добавляет. Но Стах знает. Знает и так…

IV

Стах уже отошел от дома Тима, когда тот нагнал. Нагнал — и спотыкается на ровном месте. Приходится ловить, и ставить на ноги, и всматриваться в него — тяжело дышащего, второпях одевшегося, со сползшим с носа шарфом. Стах поправляет шарф, застегивает куртку до конца. Тим прячет взгляд…

Решился всё-таки…

И Стах выдает как-то ошарашенно:

— Ну ты кранты, кот…

Тим поднимает глаза — с вопросом. А у Стаха к нему — невыразимое, что-то такое большое-большое, распирающее изнутри… А он не может даже в благодарность. Тим ему и так душу выворачивает наизнанку, Стах самостоятельно, повторно и словами для него — не в состоянии.

Он уходит вперед, а Тим цепляет его пальцами за самый краешек рукава. Плетется следом. Боится отпустить — и одного, и в целом… Стах прячет его руку — замерзающую — в собственный карман. И всё равно, как это выглядит…

I

Тим замедляет Стаха в сенях и просит подождать. Он останавливается, удерживая горячую руку. Закрывает глаза. Тим никогда не общался с чужими людьми… Он обычно удирает, как дикий зверь, а не подходит поближе, чтобы познакомиться…

Стах оборачивается на него. И говорит:

— Ты можешь отказаться… и подняться на чердак.

Тим отрицательно мотает головой. Может, он не хочет… «чтобы всё время было страшно».

Стах открывает дверь. Пропускает Тима вперед, в тепло. Помогает повесить куртку, поставить ботинки. Говорит с ним вполголоса, и бабушка выходит, чтобы посмотреть.

Стах застывает. И отвечает на ее молчание:

— Привет.

Он оборачивается на Тима. Обхватившего пальцами запястье левой руки — Тим скручивает, скручивает пальцы вокруг, поверх рукава. Почти панически. Смотрит куда-то вниз, отступив ближе к Стаху.

— Это Тиша…

Только он очень напуганный…

Стах говорит мягче и глуше, потому что — Тиму:

— Это моя бабушка. Антонина Петровна.

Стах касается прямой напряженной спины, и Тим отмирает. Кивает на вопрос: «Пойдешь мыть руки?» — и Стах провожает его мимо бабушки — застывшей. Заводит Тима в ванную из прихожей, чуть прикрывает за ним дверь.

Стах говорит две вещи:

— Он немой и ему жутко быть в гостях.

Бабушка окончательно теряется.

Стах входит в положение:

— Я знаю, что это внезапно… Мы это не планировали, просто получилось… Чтобы я больше не бегал молча…

II

Стах заходит в ванную. Тим держит руки под водой. Он очень грустный и взволнованный. Гнет черные брови. Стах запирает дверь, делает ближе шаг и обнимает его со спины. Наблюдает за ним в зеркало. Тим закрывает глаза и подается назад. И Стах его целует. Сначала в щеку, потом в шею — благодарно.

Тим немного улыбается, сжавшись, и просит рукой: отодвинься. Он вдруг смущенный.

Стах веселеет:

— Чего?

Но послушно отстраняется.

Моет тоже руки. Потом отступает, когда Тим целует в губы. Стах чмокает в ответ шутливо. И смеется:

— Ты мне мстить решил? Не мсти.

Но Тим снова целует Стаха, чуть прикусив ему нижнюю губу. И Стах опускает голову, уворачивается. И шепотом просит:

— Всё, кот, отстань. А то мы так не выйдем…

Тим тяжело вздыхает, потому что в итоге всё равно выйдут. И смотрит на губы Стаха с тоской. И на всего Стаха тоже. И чуть царапает пальцами, и держит расстояние почти скорбно. Стах расплывается как дурак. На безмолвно размурчавшегося Тима.

Уже на выходе Стах ловит Тима за руку. Не знает, как сказать, насколько это важно и насколько ценит.

Пытается. Но получается одно:

— Спасибо, кот…

III

Бабушка не выскажет. Даже если Стах надеется. Он думает: накажут — станет проще.

Он не знает, что, когда она заходит в кухню после разговора с ним, что-то случается — между ней и дедушкой — из-за всего одной фразы:

— Сташа привел друга…

Дедушка меняется в лице. Они простили бы ему за один этот факт всю его тишину.

Стаху шестнадцать. На вопросы о друзьях он отвечал: «Это не для меня», «Неинтересно», «Я лучше почитаю», «Да я скорее заведу собаку» и «Вокруг одни пропащие». Последнее звучало тем чаще, чем старше он становился. Он словно бунтовал — против общения вообще. Они переживали, что он слишком независимый и отстраненный, что он идет вперед, не оборачиваясь на других.

И вдруг у него кто-то появляется. И он скрывает. А потом вот так приводит..

Кого-то тихого, и скромного, и хрупкого, а еще нелюдимого — очевиднее, чем Стах. А Тим к тому же поневоле молчит… Заходит в комнату, не зная, куда прятать взгляд, руки, всего себя.

И вечно суетливый Стах с ним медлит. Изучает взглядом: как он? Всё ли у него в порядке?

И вечно громкий, он вполголоса с ним говорит. И говорит про дедушку:

— А это местный мастер на все руки, Василий Степанович, — и усмехается. Потом поднимает взгляд — с надеждой на что-то хорошее: — Знакомься, деда, это Тиша.

Дедушка привстает, чтобы подать руку.

— А полным как звать? Тихон, что ли?

Стах отвечает:

— Тимофей.

— Тимофей?

Тим поднимает взгляд — на свое имя, переспрошенное. Дедушка держит руку перед ним в приветствии, а Тим стесняется пожать, теряется и рассеянно размыкает губы. И, помедлив, выждав почти трагическую паузу, хватается за грубую ладонь тонкими своими пальцами. На фоне чужой кожи — белыми, как воск. Отпускает и застывает.

Стах отодвигает Тиму стул, как девушке. Тим садится бледный и прямой. Он всего страшится. Даже этого предложенного стула. И не держит зрительный контакт.

Бабушка спрашивает: что он будет, что он вообще ест? Она предлагает разное, и чай, и кофе, и первое, и второе, и даже «десерты».

Она не задает вопросов: как познакомились и как общаетесь?

Она не лезет к Тиму в душу с интересом: как он живет и с кем; где учится, чем занимается?

Стах может рассказать про него важное:

— Тиша мне корабль подарил. Мы собирали пару дней. Такой… гордый фрегат.

Тим тянет уголок губ — и оттаивает. Когда карие глаза — такие же, как и у Стаха, хитрые — глаза его дедушки загораются в ответ. И всё становится почти терпимым, почти даже… обычным. Словно Тим — обычный, словно может прийти в гости, словно может тут сидеть, как все.

— А ты что Тиму подарил?

— Ночник. Я сделал сам. Он типа волны проецирует на стены. Тим тоже плавает, как я. Мы не поделили омут прошлым летом.

Тим слушает внимательно: не выболтает ли Стах лишнего? Но Стах привык, что лишнего — нельзя. И у него так складно получается: почти всё правда, только без дателей. Скучная история, понятная. Нетривиальная.

— Тиша с людьми не сходится. Книг насоветовал.

И Тима спрашивают вдруг, втягивают в диалог:

— Каких?

Стах отвечает, даже не моргнув, что:

— Современных.

— Сташа… — бабушка пугается: что с внуком?

А он хмыкает.

И она интересуется о чем-то, что когда-то стало маленьким мостом — не первым, но серьезным — между Тимом и Стахом:

— Что вы читаете?

А Тим из последнего читал не «стыдное», а классику. Его, Стаха, фантастику. Стругацких с Лемом. Он может поделиться. Стах словно сделал так, чтобы Тим мог чем-то делиться.

И вдруг мир Тима — он даже не понимает как — становится немного осязаемей и тверже. И чтобы этот мир совсем обрел под собой почву и фундамент, Тим, покинув дом и не успев подняться на чердак, долго держится за Стаха, долго обнимает. Он всё еще ужасно перепуган — всем этим стремительным, большим. Но страх начал отступать и отпускать… и тем слабее становиться, чем сильнее Тим сжимает пальцы.

— Ты меня душишь, что ли?

Тим качает головой, немного ослабляя руки. Он не душит. Он — хватается. Как если бы Стах был единственным плотом — на много километров океана.

Стах это понимает. Не осознанно, не головой. Но, может, сердцем.

Он Тиму шепчет:

— Хорошо держался…

Хвалит. И гордится. И Тим опять сжимает так, что не вдохнуть, но в этот раз Стах только молча усмехается.

I

Стах определяет Тима на чердак. Сразу ему включает обогреватель, складывает его вещи на матраце, приносит воду и плед. Укутывает, когда садится рядом. Тим бы всего его зацеловал — в каждую веснушку… Что же Стах не дается?

Тим скользит взглядом мимо его лица, мимо губ, мимо шеи — и замирает, уткнувшись носом в ключицы. Стах покрывается мурашками — на теплое дыхание, на слабую улыбку — после. Тим опять сжимает на нем пальцы. Вместо всех прикосновений, которых не хватает им обоим.

Стах Тима почти чешет за ухом и целует в макушку. Тиму это понятно и приятно, потому что Стах зовет его «котом». Тим просится ближе — почти каждой клеткой тела. Стах очень горячий, особенно руки, а Тим всё время мерзнет.

Стах обнимает его покрепче и успокоенно выдыхает. Тим заметил: он часто так выдыхает — когда они рядом и всё становится хорошо. Тим устраивается удобней и затихает. Он бы так всегда сидел, всю жизнь.

II

Тим валяется в постели и гладит Стаха по руке. Медленно и невесомо ведет пальцами, исследуя каждую выпуклую вену. Кожа на запястье тонкая и чувствительная. Это немного щекотно… Стах периодически ловит пальцы, которые такое делают.

Потом усмехается, говорит:

— Немного вывел тебя в «свет»… Как ощущения?

Тим ищет телефон.

«У тебя хорошая семья, они как-то с пониманием ко всему отнеслись, и я не знаю, как всё выразить… Мне было очень сложно, не из-за них, а в целом… Еще я думаю, что папа был бы в ужасе, узнай, что я с кем-то знакомился…»

— Ну первое время, наверное, и будет сложно. Если ты не контактировал вот так с людьми. А твой папа… он, похоже, как моя мать. Хочет как лучше, поэтому с удовольствием бы закрыл тебя в комнате. Но ты ведь не можешь всю жизнь взаперти сидеть…

Тим замолкает, как будто в этом сомневается. И, помедлив, пишет: «Я привык думать, что это правильно… и безопасно для меня и других».

— Тебе папа так сказал?

Тим качает головой. «Может, отчасти…»

— Мы вроде хорошо посидели? Внизу. Я имею в виду: ты не причиняешь никому вреда, и есть люди, которые ни за что не причинят тебе. Наоборот… будут заботиться.

Стах считает: рано или поздно это всё равно должно было случиться. Чтобы Тим вышел из своей маленькой комнаты, чтобы убедился. Всё нормально, ему нечего бояться. Особенно со Стахом.

«Я волнуюсь, Арис, что, если слишком долго притворяться обычным, можно поверить и упустить момент, когда перешел черту…»

Стах никогда не думал быть похожим на других. И спрашивает:

— Ты бы это хотел? Быть обычным, как все?

Тим кивает.

— Зачем?

«Это проще…»

— Да. Но простота не украшает человека. Ни в каком из смыслов.

Тим смеется.

Колется вопросом: «Любишь меня сложным?»

Стах забирает его телефон, исправляет: «Особенным, глубоким, многогранным, исключительным и единственным».

Тим читает, заглянув через плечо, опускает голову и тычется в это самое плечо носом. Липнет.

— Что ты заластился сразу?

Тим пишет: «Я бы тебе отдался из благодарности, даже жаль, что ты не возьмешь…»

Стах закрывает глаза. Проводит по лицу рукой. Смотрит в потолок. Не моргая. Он уточняет:

— Это в пошлом смысле?..

Тим нависает над ним, подперев щеку ладонью, заглядывает в глаза и чуть кивает… Стах краснеет ушами. Тим смеется и приглаживает ему волосы.

III

У Тима звонит телефон. Стах раньше не слышал, чтобы звонил. Тим вдруг пугается, выпутывается из рук…

— Тиша…

Тим гнет брови, но не успевает объясниться. Он наскоро надевает ботинки и спускается вниз, даже не схватив куртку. Стах берет ее сам. И думает: наверное, папа?..

Он спускается следом, а Тим вылетает на улицу. И вдруг Стах замирает в сенях, потому что слышит… слышит его голос… хриплый, тихий, проседающий посреди слов. Стах отступает назад… и думает только о двух вещах: Тим ему не простит, что он спустился, и не простит, если узнает, что слышал.

IV

Когда Тим поднимается назад, он весь озябший — и губы у него кровят, и руки снова в экземах. Стах поднимается с его курткой, помогает ему попасть в рукава и обнимает со спины. Ловит руки, которые никак не могут поймать собачку — так дрожат. Тима всего колотит.

— Иди-ка сюда.

Стах тянет на себя, хочет его усадить, в тепло обогревателя, в тепло своего тела. Тим мотает головой — и чуть не плачет. Пытается почти лихорадочно — справиться с дурацкой молнией.

— Ну всё, всё, я сейчас застегну.

Стах целует его в висок. Спокойно. Отпускает, чтобы самому застегнуть. Но замирает на полпути. Шарф… Стах забирает мягкий шарф с постели, одевает Тима, как ребенка. А потом ловит за руку, чтобы не убежал раньше времени.

Поднимает чашку, просит:

— Пей.

Тим пьет, смачивает языком все трещинки на губах. Стах выливает остатки воды ему на руки, удерживая их в своих ладонях. Тим сжимает его пальцы — и делает шаг навстречу. Встает нос к носу. Почти касаясь.

— Не провожать тебя?

Тим отрицательно мотает головой. И, перестав паниковать, целует. Долго и тягуче. И в этот раз Стах сам прихватывает эти раненые губы и тоже касается их языком. Словно пытаясь залечить их влагой.

А отстранившись, он замечает, что у Тима появились трещинки на щеках. Выглядит очень плохо. Как будто его кожа — тонкий слой облупившейся краски. Как будто Тим из фарфора и как будто он весь может разбиться.

Тим закрывается рукой — и вырывается, натягивая шарф повыше.

V

Это жутко. И Стах первое время гоняет мысли о том, что Тима надо куда-то в теплые страны и здесь ему делать нечего.

Потом вспоминает, что слышал его голос. И на этот счет размышляет так: по сравнению с остальным, это вообще пустяки… Ничего страшного не случилось… Кроме остановки пульса. И это всё равно, что Стах слышал, даже если у Тима магический голос. Хотя он не звучал магически, скорее — очень слабо и надсадно. Звучал очень обычно… Ничего сверх того. Стах испугался по понятным причинам. Не примагнитился, не стал просить добавки на коленях… И Стаху нечего терять, он и так прочно связан с Тимом. Ну и пусть пленяет. Стах согласен. Это не важно. Больше нет.

Зато Тим сможет говорить… не только с папой. И на улицу бегать вот так не будет… мерзнуть. С ума сошел.

Стах спрашивает: «Ты добрался? Всё в порядке?»

VI

Тим отвечает только через час: «Мне папа позвонил…»

Стах говорит: «Я понял».

«Он вернулся раньше и спросил, где я… и я сказал, что гуляю… Он напугался и попросил побыстрее возвращаться, думал, что я собрался… ну, не знаю, как будто свести счеты или вроде того… Мне уже лучше, Арис, правда, я пойду в бассейн, прости меня, я напишу попозже».

Стах бы всё бросил и пришел. Чтобы убедиться: Тим в порядке. Он бы всё бросил и пришел — но он не может. Он не может ни заявиться, ни забрать Тима в другой климат, ни слышать его голос. Ничего не может. И как же он злится — на свое бессилие, на бестолковость, и на то, что абсолютно ни на что не может повлиять. Стах швыряет телефон и закрывает лицо руками.

Он вспоминает, как у Тима растрескались щеки… Стах еще никогда не ощущал чужую хрупкость и недолговечность так явно. Он еще никогда ни за кого так не боялся. Он еще никогда не был настолько виноватым.

И как же он ненавидит себя за то, что предлагал — путешествовать и учиться, что звал в гости, знакомил, выдергивал с «секретной базы».

«Ты не причиняешь никому вреда», «Простота не украшает человека»… Дурак. Какой же он дурак.

I

Тима нет. Ответа тоже. Стах два часа назад написал: «Я приду, когда стемнеет, ладно?» — и до сих пор тишина. Стрелки тянутся невыносимо. На экране трещина: телефон летал над чердаком… Стах режется пальцами, когда в очередной раз проверяет, не пришло ли сообщение.

Два часа и три минуты. Небо едва темнеет. Стах не может просто тут сидеть, как пес на привязи, и гадать, в каком состоянии Тим. Поэтому он одевается.

Потом садится обратно. И пытается убедить себя, что несколько идиотских поступков уже было совершено — и усугублять не нужно.

Два часа и четыре минуты.

Стах решает так: он войдет тихо. И аккуратно. И…

«Господи, Тиша, я поседею раньше времени».

Ежик в тумане загорается зеленым буквально через несколько минут. Тим пишет: «Папа поседел в двадцать пять, теперь я, кажется, знаю, в чем дело…»

Тим тут же расслабляет Стаха. Шуткой даже больше, чем своим появлением. Стах падает на спину — выдохнувший и опустошенный нервотрепкой. Спрашивает: «Как ты?»

«Ничего… Я знаю, это плохо выглядело, у меня такая кожа, но вода уже поправила… Тебе было противно?»

Стах не понимает: «Что ты придумал, Тиша?»

Что он вообще спросил?

«Я беспокоюсь, ясно?»

«И еще я разозлился, что это из-за меня… Я бы ввязался с самим собой в драку».

Стах не просто осознал — он увидел, прочувствовал, как легко лишиться Тима. И как легко с ним расслабиться и облажаться. Стах-то тешился иллюзией, что может выправить его стеклянную жизнь, смягчить, облегчить, улучшить… Трещина на телефоне — толстый намек на тонкие обстоятельства.

«Ты же не знал, что папа так рано вернется… или позвонит, — Тим пытается сказать, что Стах не виноват, что он не может контролировать всё. — Арис, я хочу, чтобы ты понял, я не мог проигнорировать… Если он позвонил, значит, везде меня проверил, он бы очень распереживался».

«И ты выбежал на улицу. Чтобы не говорить при мне».

Тим замолкает. Замолкает надолго. И Стах понимает, что сглупил. Но: «Это уже без разницы? Если я услышу. Со мной и так всё ясно».

«Нет, Арис, — Тим не соглашается, — всегда будет разница… Я хочу, чтобы у тебя был выбор, оставаться со мной или нет».

«Но я уже сделал выбор».

«Ты не понимаешь… — пишет Тим, и Стах действительно не понимает. — Тебе нужно делать этот выбор каждый день, и однажды, если ты решишь уйти, я хочу, чтобы ты мог».

«Предпочитаю выбрать раз и навсегда, а не метаться в поисках несуществующих вариантов». Потому что Стах в Тима влюблен. Он ни к кому никогда не испытывал ничего похожего. «Ты всё знаешь, Тиша, — говорит он. — Что ты так боишься?»

А Тим отвечает что-то слишком взрослое, серьезное, горчащее, соленое, холодное: «Тебе всего шестнадцать… Ты можешь передумать сотню раз, выбрать учебу и карьеру, остаться в Питере с родными, поехать заграницу…»

Без Тима Стах бы отказался. Зачем без него? И после всех своих предложений он спрашивает: «С чего ты взял, что мне это нужно?»

А Тим спрашивает точно так же: «С чего ты взял, что тебе это не станет нужно через год или два?»

И Стах на него бесится. За то, что Тим заранее отпускает. За то, что не хватается, как сегодня в моменте. За то, что не держит крепче, за то, что дает свободу. Стах бы отказался от нее. Она его калечит. И он не понимает: «Что ты пишешь ерунду? Еще со мной расстанься. Так и скажи, что не уверен ты, а не я».

Тим обрывает его гнев одним вопросом: «Арис, ну ты дурак?..»

И это заставляет покраснеть. Стах не дурак. Ему больно. Ему больно, что Тим оставляет отходные пути для него, что допускает мысль, будто Стаху когда-нибудь станет важнее кто-то или что-то.

«Мы общаемся всего четыре месяца, а ты хочешь вынести себе приговор на всю жизнь…»

Тим пытается спустить Стаха на землю. Но Стах сопротивляется. Всё, что между ними — это слишком остро, слишком ярко, слишком нужно, чтобы просто взять и отказаться в каком-то слабо обозримом будущем. После встречи стало еще хуже, чем когда они только переписывались. И, фигурально выражаясь, Стах вообще не может сейчас стоять на земле. Он как та девчонка из «Дома странных детей Мисс Перегрин»: его отрывает от этой самой земли, как дурацкий воздушный шарик, как будто он не имеет веса.

И он обижается: «Что ты отказываешься от меня?»

«Я не отказываюсь, я люблю тебя, а ты дурак».

Стах поворачивается набок и ощущает себя мгновенно размякшим. Как если бы он был бумажным кораблем и Тим спустил его на воду — и под воду. И почему-то очень тянет и сквозит под ребрами. Стаху надо к Тиму. Утолять образовавшуюся силу притяжения.

Он переправляет свое сообщение: «Я приду к тебе, когда стемнеет, ладно?»

«Ты ничего не ответил…»

«Папа хотел со мной побыть… Он тоже считает, что виноват в сегодняшнем, как будто меня бросил и я сразу собрался умирать… Вы всякое надумаете, а мне мучайся…»

Стах усмехается. И спрашивает: «Ну после того, как ты с ним побудешь, можно?»

«Я напишу».

Тим «обнимает» Стаха. И тот посылает стыдный смайлик. Якобы целует. Вот так. Ужасно.

Тим сразу смущается. И тоже в ответ «целует». Хуже не придумать, просто сахарный сироп. Аж сводит зубы.

Стах выключает телефон. Сверкает трещина на экране… и ползет по нутру… с таким тихим треском, словно лопается аквариум, словно скоро хлынет и зальет. Стах даже не хочет думать, как без Тима, что без Тима. Почему Тим вынуждает?.. Если ничего лучше со Стахом не случалось.

«Всего четыре месяца»… Он так это сказал, как будто мало. Он так это сказал, как будто это просто глупая влюбленность — и пройдет, словно простуда. И Стах злится, что Тим умаляет это чувство. Что же он за человек такой?.. И почему не может отдать Стаху свое «навсегда»? Если тот не согласен на меньшее.

II

Стах скучает по Тиму весь день и вечер. Проверяет, где он. Спрашивает у него: «Какие у вас планы?»

Тим сидит на кухне с папой, пока тот готовит. Они немного разговаривают, потом садятся смотреть фильм. Стах не может представить себе, что вот так что-то смотреть сядет с отцом. Или даже с матерью. Его сразу спросят: что, мало дел? уроки кончились? времени свободного в избытке?

Стах не понимает: «Вы хорошо общаетесь?»

Тим отвечает: «Да, только… иногда это непросто».

«Почему?»

«Я очень похож на маму, внешне тоже, и папа часто говорит, что больно на меня смотреть».

Тим пишет: «Когда она ушла, это почти свело его с ума, он ничего не ел и как-то почти до смерти напился… Он давно не пьет, и всё в порядке, но я говорю к тому, что ты зря обижаешься, потому что я не со зла и не от того, что меньше чувствую, чем ты ко мне, я просто не хочу тебе такой же жизни, потому что жизнь у папы еще хуже, чем моя».

«Он же вроде встретил женщину».

«Да, только очевидно, что он никогда не сможет ее полюбить… но я надеюсь, что ему просто будет не настолько одиноко, как раньше, вот и всё…»

Стах не уверен, что смог бы полюбить кого-то, кроме Тима. И сейчас, и в целом. Он не знает: это симптом или что?

Он спускается в гараж, где дедушка сидит с часами, и надолго молча зависает рядом. Потом отвечает на пустые вопросы о сегодняшнем обеде и о Тиме. Такие глупости, мол, почему он немой, но слышит? Стах просто бросает: «Наверное, что-то со связками».

Легенда обрастает мишурой и рюшами. А Стах пришел, чтобы сказать о папе Тима и спросить: «А так вообще бывает?» — у людей, без вмешательства сиреновской магии.

— А почему же нет? Я себя тоже без твоей бабушки не вижу. Я бы, наверное, тут и загнулся, в гараже и мастерской, один. Никто бы не следил, ходил ли я на ужин или подышать на воздух, — дедушка усмехается, сведя всё к работе и быту, к тем мелочам, из которых и состоит совместная жизнь. Он говорит: — Тебе, наверное, тоже нужна такая… чтобы заботилась и отвлекала от твоих проектов. Самолетов, кораблей…

Стах криво улыбается. Такая не нужна. А нужен Тим, сидящий рядом. Чтобы находился вместе со Стахом, плечом к плечу, и разделял с ним всё — от самолетов с кораблями до бассейна. Чтобы заботиться нужно было о нем. Строить ему всякое, дарить и радовать.

А с работой и бытом Стах и сам как-нибудь справится. Ему женщина не нужна. Ему нужен друг и товарищ. Это иначе.

III

Никто так и не спросил у Стаха, почему он молчал. Как будто бабушка с дедушкой понимают. Хотя Стах заранее подготовил самый очевидный ответ, до которого, наверное, и додумались близкие: «Я не знал, как сказать. Я до сих пор не знаю, как мне говорить о нем». Может, они даже почувствовали что-то в Тиме… что-то, что могло бы объяснить им всё без Стаха.

Но, придумывая оправдание, Стах пришел к еще одному честному ответу, который он, наверное, никому бы не выдал: «Я боюсь, что, если начну говорить, потеряю его». И Стах не очень понимает, в каком смысле это «говорить»… Если уже сказал. Пусть и не всё…

Он мучается мыслями, пока Тим не обрывает их словами: «Мы всё, хочешь со мной поплавать?»

А Стах после такого дня хочет одно: только обнять, держать до самого утра в руках, как будто времени не существует.

Но он говорит: «Иду». Словно этого хватит.

IV

Снег скрипит под ботинками, на улице давно темно, и даже фонарей никаких нет, так что приходится использовать фонарик в телефоне. Стах всё никак не перестанет загоняться. «Я переехать к тебе хочу, ты меня слышал?» — и бросить всё: престижную гимназию, какой-нибудь вуз питерский. Мать всегда боялась, что он влюбится и натворит. Влюбился.

Но он пытается понять: и что? Что ему эта учеба и карьера, что этот огромный и холодный Питер, если не делится ими с Тимом? Если нельзя будет к нему вот так прийти.

Стах прячет телефон в карман. Заходит на террасу, и Тим обнимает первым.

— Я холодный с улицы…

Тим отлипает, только чтобы расстегнуть на Стахе куртку — и прижаться, пропустив руки под нее, ближе к телу. Греется… Стах сжимает его и выдыхает…

И ничего ему опять не говорится…

I

Стах ныряет в бассейн. Погружается на глубину, почти достает дна руками. Проплывает метр или два, когда Тим проскальзывает прямо под ним, кожа к коже… Он словно приподнимает воду, взвивает ее вверх. Обнимает и замедляет. Стах смотрит в его побледневшие глаза, и ему кажется, как будто они светятся, как луны, в этой темноте. Только глаза — и больше ничего…

Тим поворачивает Стаха спиной ко дну, оказываясь сверху, прижимается лбом ко лбу — и время словно останавливается совсем.

Стах надолго может задержать дыхание, он Тиму никогда не говорил. Но на три минуты может. И он остается с Тимом… положившим ладонь ему на грудь… Под этой ладонью замедляются удары сердца.

Стах думал: это страшно — попасть под гипноз сирены… Оказалось, что это покой… Тихий и всеобъемлющий. Тревога и страх отступают, расслабляется каждая мышца. Стах закрывает глаза.

Ни звука. Только тепло и Тим…

II

Тим соскучился. После бассейна он валяется на животе в постели, у Стаха под боком, рассказывает всякое сегодняшнее. Говорит: «Папа нашел скворечник, очень удивился… Хорошо, что он не видел твои чертежи, точно бы догадался».

Потом рассказывает, что они смотрели какой-то тоскливый фильм про феодалов. С плохой концовкой. О человеке, который поднялся с низов и вошел в историю. Он честно трудился и жил по совести. Но в итоге всё оставил. Почти как потерял.

Стах решает:

— Он сдался.

Тим качает головой: «Он отпустил».

— Я бы не отпустил. Иначе всё это впустую…

Тим пишет: «Может… А если жизнь стала пустая? Только работа, без всякой цели… Зачем трудиться дальше? Насилие над собой…»

Стах замолкает на пару секунд и говорит:

— Я сегодня долго думал. О том, как мне не нравится, что ты меня «отпускаешь». Как будто вообще не держишь. Как будто тебе всё равно.

Тим хватается за Стаха и гнет брови. И всё его лицо — расстроенное, перепуганное: «Что ты говоришь?»

— Нет, дослушай. Я знаю, что это не так. Я же сказал «как будто». Я не про то. Я понял, что с тобой есть много целей. Хороших. А не только один труд. Никакого насилия, — Стах усмехается. А потом серьезно говорит: — Я не знаю, в чем бы еще был так уверен, как в том, что сюда вернусь и останусь. Я хочу, чтобы ты тоже был уверен. И не надо мне рассказывать про варианты, учебу, карьеру и прочую фигню. Ты от меня так просто не избавишься. Я с тобой надолго. Я бы навсегда хотел. Это всё. И нет, мне не принципиально, чтобы ты говорил вслух, если ты так боишься и не хочешь. Но мне принципиально, чтобы ты меня держал. И если тебе снова позвонит отец — просто отправь меня в дом, нечего бегать на улицу. Что ты настолько мне не веришь?

Тим опускает глаза — и не соглашается.

Стах продолжает:

— А можешь никого из нас не гнать, а остаться и поговорить при мне… если ты когда-нибудь решишься, через год или два, или когда ты там убедишься, что можно… не важно, что будет дальше. У меня или тебя. Пусть ты даже меня разлюбишь, а я не смогу. Я бы хотел о тебе позаботиться. Что-то для тебя делать. Ты никому больше не рассказывал о себе, и это между нами, насовсем. Я не уйду, потому что у нас это есть. Ты мой лучший друг, и ты соврешь, если скажешь, что я тебе — нет. Так что если ты меня разлюбишь, я это переживу, потому что всё равно много останется… Как там Тоби говорил? «Я сделаю всё, что попросишь, и это не просто слова»?

Тим отгораживается рукой. От Стаха… а то он произносит вслух такие вещи. И Стах забирает себе эту руку — которая прячет. Тим сжимает в ответ его пальцы, и глаза у него влажно блестят от проекции, от волн, мерно колыхающихся на потолке. Тим гасит телефон и обнимает Стаха. Так крепко, как получается. И тот опять успокоено выдыхает… выуживая у Тима незаметную улыбку.

III

Тим пишет: «Я, наверное, не захочу с тобой дружить… Это же значит, что нельзя поцеловаться…»

Стах в шутку предлагает:

— Можно и по дружбе.

Тим спрашивает: «А что еще?..»

— В плане?

«Что еще можно по дружбе?» — уточняет Тим и отправляет смущенный стикер, но не выглядит так же смущенно даже вполовину.

Стах смотрит на Тима… Тот обнажает зубы в улыбке. И опускает голову почти что виновато. И почти что грустно пишет: «Ну в общем… ты не уверен, что хочешь, потому что больше нет, чем да?..»

Стах становится серьезней. Опасно такое писать, когда вместе, но… Стах вынимает свой телефон из кармана. Может, потому что так… как будто безопаснее. И потому, что текст, и потому, что переписка. Да, они рядом лежат, но Стах это отправляет: «На самом деле больше да, чем нет».

Стах пытается сказать: «Я просто типа… ну, сбит с толку? И не знаю, что мне делать. В плане — со всем тобой что делать».

«Да и с собой тоже…»

Тим замирает озадаченно и вопросительно.

«С собой — в каком смысле?..»

Стах приподнимается, почти садится и стучит пальцем по торцу битого телефона, не зная, как сознаться… что он не может кончить. Осознанно. От руки. Всё остальное стыдное во сне не в счет…

Стах молчит, и Тим не понимает: «Ты стесняешься, когда я рядом, или чего…»

«Тут такое дело… — пишет Стах, и Тим, не удержавшись, пялится ему в экран, не дожидаясь, когда точки в диалоге перестанут перестукиваться и Стах отправит чистосердечное. — Я не могу, даже когда один. Но в основном потому, что один я бываю редко. Даже если в душ иду, сразу преступление какое-то, что я там больше десяти минут».

Тим бессовестно спрашивает: «Десяти недостаточно?..»

Стах закрывается рукой, и Тим сминает губы, чтобы не разулыбаться.

«Арис…» — отправляет Тим.

Он спрашивает: «Это чего… ты не дрочишь?..»

Он пишет: «Тебе шестнадцать лет…»

Стах передумал с Тимом разговаривать. Хоть в переписке, хоть как. Что Тим тут вещи называет своими именами? Стах сейчас сгорит на месте. Провалится под землю — прахом. И его призрак отпляшет чечетку на этой спонтанной могиле. Чтоб неповадно было.

Стах гасит телефон и складывает на нем руки в замок. Сидит. У Тима на кровати. Прижавшись спиной к подушке. И думает, что ему — крышка. В каком-то непонятном смысле.

Тим на него смотрит. И в упор. И снизу вверх. Вопросительно и в ожидании. Стах даже в сторону от него отклоняется.

— Что?..

Тим, глядя на Стаха и не глядя на клавиатуру, набирает почти в шоке: «Ни разу?!»

Стах читает и закатывает глаза. Сползает ниже. Закидывает ногу на ногу, щиколоткой на колено. Пишет: «Я пытался… А потом кто-нибудь начинал таскаться по коридору, или заходить ко мне, или стучаться в ванную».

А когда никто не тревожит, Стах просто не может кончить. Но это — отдельная песня и психотравма.

Стах усмехается и вспоминает:

— Короче, есть старый фильм. Там такой момент…

Стах ищет видео стыдным набором слов. Включает сценку. По лужайке идут двое: один — мужик с велосипедом, а второй — священник.

И священник говорит:

— Ну вот скажи, разве у тебя не бывают такие моменты, когда плоть восстает и требует своего? Эти импульсы трудно подавлять в себе, бренность своего требует, ей невозможно противиться! Ты вспомни. Тебе должны быть знакомы такие…

— Знакомы, конечно.

— Ага, ну и что ты делаешь?

Мужик с велосипедом ставит локоть на руль и, вздохнув, отвечает:

— Да просто в сарае колю дрова…

Тим утыкается носом Стаху в плечо.

Мужик спрашивает у священника:

— А ты что?

— Звоню в колокола…

— Хм… И часто звонишь?

Священник понуро показывает руки… и Тим смеется. Стах выключает видео, а заодно и телефон. Ждет, когда Тим навеселится…

А тот, чуть поутихнув, спрашивает Стаха: «А ты что делаешь?»

— Упахиваюсь до состояния нестояния… В прямом смысле слова…

Тим закрывается руками. Вздрагивают его плечи в приступе беззвучного хохота. Потом, поуспокоившись, он тоже садится и смотрит на Стаха. Задумчиво и как-то хитро. Словно бы обдумывая свое коварное предложение.

После этого он поднимается. И закрывает на замок обе двери: и ту, что в дом, и ту, что на улицу. Возвращается к Стаху опять под бок.

«Всё, никто не зайдет… Что еще?.. Хочешь романтическую атмосферу или визуально-музыкальное сопровождение?»

— Тиша, блин. И что всё это значит?

Тим спрашивает нормальным русским языком: «Свечи или порно?»

Стах его пихает. И возмущается:

— Ты хочешь мне включить гей-порно?!

«Ну можно с девочками… Тебе какое больше нравится?..»

— Я дома дрочить не могу, а ты спрашиваешь, какое мне порно нравится. У тебя в голове это стыкуется?

Перестает, едва Стах спрашивает. И Тим предлагает: «Включим на мой вкус?..»

Стах закрывается рукой. Прямо как Тим. Потому что это кранты. У кое-кого там вкусы есть. Какие-нибудь гейские еще.

Стах отвечает:

— Ни за что.

Тим пишет: «Что ты так смутился?»

— Я не понял. Тебе это доставляет, что ли?

Тим ответственно кивает. И прижимается еще, как будто его звали и манили. Скользит его рука по мягкой клетчатой рубашке, прямо под воротник, на плечо. Стах тяжело дышит. И весь, наверное, пунцовый.

Тим отлипает, чтобы написать: «А просто музыку включить?.. Ну, для релакса».

— Тиша, не обижайся, у тебя такая музыка, что под нее только намыливать веревку…

Тим смеется. И говорит: «Ну я нормальную включу…»

— Ну включи. Ты всерьез решил?..

Тим улыбается, обнажив зубы, и кивает. Набирает в поисковике: «Музыка для занятия любовью».

— Тиша…

Тим смеется. И прижимает палец к губам, мол, молчи. Включает. И спрашивает: «Можем еще выпить. Хочешь?»

Они тут уже нормально нашутили, поэтому Стах уточняет:

— Выпивку или тебя?

Тим прикусывает губы. И пишет, толкаясь коленкой, но так толкаясь, как будто больше прижимаясь: «А что больше?..»

Какой простой и глупый у него вопрос. Стах клянется, что после этого случается «момент»… как в фильмах. Это не вспышка-страсть-безумие. Это тягучее и темное желание — поцеловать.

Стах перестает смеяться. И улыбка Тима тоже гаснет. Потому что у Стаха такой взгляд… карих, почти черных в полумраке глаз, как будто он сейчас бросится. В каком-нибудь из смыслов. Но Тим точно знает — в каком.

Гаснет экран, и Тим откладывает телефон на подоконник. Ловит сам, тянет к себе, уложив пальцы на затылок. Стах целует его первым, и Тим шумно выдыхает через нос. Он углубляет, придавливает своим весом, когда забирается сверху. Приходится ноги опустить, чтобы он сел…

И он садится, и, почувствовав, что у Стаха стоит, улыбается ему в губы… Да. Тим тут гость очень желанный, и его рады видеть — обалдеешь как. Не мог он тут такие вопросы задавать совершенно без последствий… И смеяться, и касаться…

Тим сползает чуть пониже, скользит ладонью по ширинке, наощупь находит напряженный член, съехавший набок и прижатый к низу живота. Тим доходит пальцами до самой головки.

Стах хмыкает.

— Ты там что, рукой размер прикинул?

Тим отстраняется и смотрит синими лукавыми глазами. Принимается за ремень. Всё веселье сразу кончается.

И Стах спрашивает у него:

— Ну что ты делаешь?

Тим замирает, растерявшись. Он не понимает: так не надо? И ему, чтобы узнать, как надо, нужен телефон. Он вздыхает и бессильно прижимается. Потом, отстранившись, пытается жестами.

«Так оставить?»

Стах не умеет в язык жестов, но вопрос очень понятен. Только… он знает — как?

И они оба зависают. Снова становится смешно. Тим всё-таки берет телефон, причем телефон Стаха, потому что тот лежит поблизости. Треснутый. Тим смотрит на экран, потом на Стаха — вопросительно.

Стах пожимает плечами и беспечно отвечает:

— Ты только заметил?

Становится еще смешнее. Ни с чего конкретного. Просто опять нелепо.

Тим входит под своим отпечатком, набирает в диалоге: «Нам надо это обсудить заранее или ты будешь говорить, как хочешь?»

Стах тяжело вздыхает…

— Слушай, Тиша, я похож на человека, который что-то знает?.. чтобы обсуждать и говорить.

Тим прикусывает губу. И предлагает: «Ладно… если что — ты скажешь?»

Стах отнимает у него телефон. Придерживает Тима, подавшись вперед, чтобы тоже положить на подоконник. Тим застывает в близости. Он бы попросил вот так еще… чтобы Стах подался вперед, бедрами тоже, очень близко… Тим мучается, что никак об этом не сказать… И крепко обнимает, прижимаясь сам.

Стах выдыхает, уткнувшись лицом ему в плечо. А Тим немного на нем движется, вверх-вниз.

Стах шипит… Это неловко и очень приятно.

И он опрокидывает Тима — вперед, на спину. Тим весь прогибается, обхватывает и руками, и ногами. Держится… Стах же хотел — пожалуйста. Тим кусает губы. Смотрит почти с мольбой: «Еще».

А Стах смущенно усмехается. Он весь красный… Почти жалко. Тим его целует. Хочет уложить с собой рядом и обратно на спину, поменяться… Но кровать ужасно тесная. Еще рядом дурацкий подоконник… Стах врезается плечом. Смеется. Тим, улыбаясь, извиняясь, целует в губы. Он не садится сверху, он ложится рядом, сбоку, просовывает ногу между ног Стаха… гладит рукой…

Ужасно давит ткань… Стах сам вытягивает ремень из пряжки. И Тим, не отлипая от его губ, помогает вслепую. Расстегивает пуговицу, спускает вниз собачку. Просовывает руку, приподнимая член… Так удобнее. Пальцы Тима всё еще касаются не наголо, по ткани. Он опускает их ниже, на мошонку, и сжимает.

Стах стискивает в кулак плюшевую кофту на его спине. Задирает вверх. Кожа у Тима бархатная… а пальцы у Стаха как наждачка — и ее царапают. И Тим весь покрывается мурашками, но ладонь горячая, и он плавится. Тонкие пальцы сдавливают член. Тим шумно выдыхает и отстраняется, чтобы кусать свои же губы… Сдерживает то ли себя, то ли, может быть, стон…

А Стах зачем-то его дразнит… ощупывает его тело, поясницу и бока. Тим подается назад, разрывая близость. Тянет со Стаха джинсы… Ну решение логичное… но можно было так.

Стах соглашается, приподнимается, помогает. Тим сбрасывает джинсы на пол и возвращается обратно. Капюшон падает ему на голову. Щекотно от дурацкой плюшевой пижамы — по ногам…

— А ты не раздеваешься?

Тим медлит… Может, потому что он замерзнет тут раздетый… даже если окно рядом — утепленный пластик: никакого сквозняка.

— Что, думаешь, озябнешь? — Стаху смешно, но Тим кивает. — Ладно…

Стах прижимает его обратно, склоняет голову следом за ним, чтобы удобней было глубже целовать, переплетаясь языками.

Пальцы Тима невесомо проходятся поверх белья, едва царапают ногтями, вызывая дрожь, когда всё это — по чувствительной головке. Стах пытается отстранить руку, которая над ним почти что издевается, а Тим снова придавливает ладонью, проводит с нажимом. Лишает сил и… погружает под воду.

Стах не понял… как это случилось. И почему под лопатками пропала твердая поверхность, и почему он тонет… Почему всё потемнело, словно выключили свет. Он хватается за Тима. Тот отстраняется, раскрыв глаза, и всё вдруг обретает твердость.

Они в комнате… Довольно странно. Даже жутко. Словно не вылезали из бассейна — и Стаху эта комната мерещится.

Так, ладно…

Нет, на самом деле… Тим тоже испугался.

Стах спрашивает:

— Можешь так еще?

Тим рассеянно промаргивается, запирает помутневший взгляд за черными ресницами, за белыми веками — с переплетеньем тонких, слабых капилляров. Облизывает губы — припухшие, почти глухого вишневого цвета. Стах приподнимается, чтобы его поцеловать. С мыслью, что невозможно это взглядом вытерпеть…

Давит Тиму на спину, прижимает ближе… и опять теряет вес… как если бы он провалился в воду, как если бы кровать вдруг лопнула, а под ней — бассейн. Темный и глубокий. Уши заливает вакуум, в виски стучит собственный пульс.

Рука Тима проникает под ткань, сжимает в плотное кольцо член, опускает вниз крайнюю плоть, обнажая на холодном воздухе головку. Поднимается обратно, размазывая тонкую ниточку сорвавшейся вниз смазки.

Тим опускается ниже. Мажет губами по шее и ключицам. Задирает рубашку, комкает все ее клетки — наверх. Целует живот. Свет снова появляется… мерцает над зажмуренными веками… Стах поднимает руку и закрывается от мельтешения волн, утопив переносицу в сгибе локтя.

Горячий влажный язык проходится по уздечке, и Стах не успевает ни сказать, ни сделать вдох, когда Тим вбирает ртом, сжимает губы, опускается ниже, погружая в тесноту и жар.

Стах бы ему не простил, если был бы в трезвом уме. Но у него то и дело появляется чувство дурацкой невесомости и погружения под воду. Он касается Тима рукой, находит вслепую шелковые волосы, его затылок… Ужас как приятно… Он толкается, и Тим кладет ему ладонь на живот… почти роняя в воду.

Стах дергается — от этого чувства, от чувства, что срывается куда-то, но спускает ему в рот.

Тим двигает рукой еще немного, поднимаясь выше… Буквально тянет ртом вверх, создавая вакуум и давление. Он проглатывает, а Стах вдруг ощущает вес… как будто он теперь две тонны — и никак не меньше. Он выдыхает… и боится даже шевельнуться.

Тим бессильно ложится на несколько секунд, прижавшись сбоку. Потом аккуратно поднимается. И Стах садится вместе с ним. Тим раздевается прямо так, стоя. И Стах не понимает — зачем… В смысле… ради ответной услуги или чего?

Но у Тима виноватый вид… и небольшой опавший член… И, кажется, он кончил сам, от собственной руки. И он вдруг тоже покрасневший. Стах еще не видел, чтобы у него был такой румянец…

Тим удирает в ванную с вещами, нагой ниже пояса… А Стах думает: у Тима ноги ровные… без овалов и иксов. И очень белые. Тим какой-то совершенный.

Стах натягивает трусы, но выпутывается из рубашки, оставаясь в футболке. Он падает обратно в постель. Выдыхает… и не знает, как Тиму сказать, что он, зараза, головокружительный, потому что комнату теперь ведет…

I

День изрядно помотал, а вечер — расслабил. Всем понемногу. В основном Тимом. В основном это сделал Тим, сначала в бассейне, потом в кровати. Стах так и лежит с закрытыми глазами. Ему лень. Всё сразу. Но за телефоном к подоконнику он тянется… чтобы выключить стыдную музыку, под которую только стриптиз танцевать…

Он выталкивает воздух из легких — в тишину… Никогда бы не думал, что будет так. Что у него вдруг голова отключится, что не останется ничего, кроме ощущений. Даже музыка дурацкая над ухом заглохла… Стах про нее забыл, пока был с Тимом. С Тимом — до фейерверков под кожей. Он не в курсе, чё там за бабочки у других, но Тим — это искрящаяся волна, пущенная ему по венам.

Стах вспоминает, как Тим руку положил ему на живот — и уронил в воду. Поворачивается на бок пристыженный. Прячет нос в подушку… Ничего себе у Тима трюки…

II

Тим возвращается и тихо запирает дверь. Садится рядом, проверяя Стаха: спит? Почти склоняется, почти касается губами. Стах ловит его, тянет к себе. Тим улыбается и чуть не падает. Отталкивает — в шутку.

Стах лежит ногами к подушке. Как-то так произошло в процессе, что они вместе повернулись, Стах уже не очень помнит почему. Тим не тревожит, а просто перекладывает подушку на другую сторону и ложится рядом, спиной к груди. Стах сжимает на нем руку, почти в кулак комкая его одежду. Упирается носом в позвонки на шее, глубоко вдыхая. У Тима запах — застуженный, как тундра… Тим — крайний север: скованный и до костей промерзший.

Стах ловит ассоциацию… и думает об озерах в сопках. Темно-синих, как глаза у Тима…

Он слабо усмехается и шепчет:

— Вспомнил, как ходили на пикник в начале сентября. Я так и не поел тогда.

Зато поплавал в ледяной воде.

Тим, помедлив, оборачивается. Он смотрит задумчиво и вопросительно. И находится на расстоянии, не жмется. Стах открывает глаза.

— Чего?

Тим словно хочет попросить о чем-то — но не может вслух. Как будто ждет, что Стах поймет. И Стах выходит из состояния полной расслабленности — в готовность поддержать его в чем угодно, подать телефон, принести воды…

Он спрашивает:

— Что случилось, кот?

А Тим придвигается ближе, нос к носу. Кладет руку Стаху на голову, закрывая ладонью ухо, и на секунду кажется — по охватившей тишине, что они снова будто погружаются под воду…

И Стах ныряет — в ледяное синее озеро…

Воспоминание такое яркое и четкое, как будто всё это на самом деле. И так же перехватывает дыхание, и так же обжигает холодом вода. Тим вздрагивает и выдыхает Стаху в рот, а потом промаргивается, как будто ему заливает взгляд — этой прозрачной синевой…

Тим словно вытягивает, вычерпывает из Стаха воду. Любую. Она его тянет, она его зовет. Он ее может создавать касанием, он ее может помещать в чужую голову, из чужой головы извлекать.

Стах тянет его обратно, чтобы проверить.

— Иди-ка сюда.

Закрывает глаза и пытается восстановить в памяти… до секунды — от свистка до сирены на старт. Как поднимается на тумбу, чуть выставляет вперед ногу, цепляясь пальцами за ее край. Как наклоняется вперед, прижимаясь грудью к колену, отклоняя корпус назад. Как по сигналу толкается и прыгает, вытянувшись в струну. Он скользит несколько метров, а затем проплывает под водой дельфином еще десять, прежде чем вынырнуть, сделать вдох и совершить первый гребок.

Касание, разворот, обратно…

Соревнования и нервное напряжение — в воде всё исчезает. Стах всегда знал, как быть, едва войдешь в воду. Только он и вода. Один на один.

Часть его жизни, которая осталась в прошлом…

Стах отстраняется первым… Он точно знает, что Тим видел. Потому что, когда Тим проделывает этот фокус — подсматривает, делит, — он это словно переносит в реальность. Как будто всё настоящее. Движение, сопротивление воды, все ощущения…

Стах усмехается… Потому что жил бассейном с шести лет. Потом потерял его и продолжал тренировки в глухой тишине. Стараясь отвечать на вопросы тренера как можно короче. Чтобы не слышать сожаление. Чтобы не вспоминать про свой «загубленный потенциал».

Стах никогда не утрачивал связь с водой. Она была и остается его главным способом успокоиться. Но он чувствовал скорбь. Пока не пришел на омут тем летом. И тогда появилось много другого… интерес, опасения, жжение…

Он вдруг спрашивает Тима: какова вероятность, что они присмотрели одно и то же место на целой реке? Он спрашивает об этом вот так:

— Может, судьба? — и усмехается, чтобы смягчить — несерьезным тоном.

Тим закрывает глаза и робко опускает голову. И Стаху кажется, что он слышит тихое мысленное: «Может…»

I

Осталось очень мало времени. Стах смотрит на часы и дату. Скоро уезжать… А он даже вставать не хочет и уж тем более — от Тима отлипать…

Ночью им снился пустой погасший бассейн. Было закрыто. Они плавали наперегонки, и Тим постоянно побеждал еще со старта… с отрывом метров в сто на дистанции в сто пятьдесят. И смеялся, когда Стах брызгался и говорил: «А если без хвоста?! Ты жулик, Тиша».

Семь утра… Тим крепко спит, его лицо кажется очень бледным, словно обескровленным. Обнявшая рука выглядит плохо… и только из-за этого приходится сесть в постели, выпутавшись из близости.

Стах проверяет воду в увлажнителе, поставленном на подоконник. Всё-таки надо встать…

Стах поднимается, забирает со стола стакан и заливает увлажнитель водой. Потом садится на постели и проводит рукой по черным спутавшимся волосам. Тим жмурится, веки у него совсем тонкие и сонные…

Стах спрашивает шепотом:

— Попьешь?

Тим слабо морщится. Он ничего еще не понимает, но охотно тянется за стаканом. Стах придерживает его, пока он жадно глотает. Тим без звука, одними губами просит: «Еще».

Стах приносит еще и, когда Тим допивает, почти сразу выпутывает его из одеяла. Скользит ладонями по коже, задирая кофту, тянет с него, раздевая. Затем спускает штаны. И понимает, что у Тима почти нигде нет волос… и очень скромный, не то что небольшой, а даже маленький член. Стаху стыдно его разглядывать, особенно с каким-то подтекстом, а Тим еще вдруг становится такой беззащитный — и тут же озябший… весь сжимается.

Стах поднимает его на руки и говорит:

— Я отнесу тебя в бассейн, хорошо?

Тим цепляется покрепче.

Стах засовывает ноги в ботинки вслепую. С дверями приходится немного помучиться… и выходит он полураздетый — на холодный воздух, в зиму. В трусах и футболке. С Тимом на руках. Комедия.

Тим ежится, начинает дрожать и тут же просыпается. Стискивает пальцы.

Стах поднимается по заледеневшей лестнице к бассейну, и Тим, уже почти очнувшись, сразу ныряет. Он входит в воду, серебрится и мерцает в глубине… всё его тело волнообразно движется по кругу, пока ноги, вытягиваясь, не становятся единым целым, превращаясь в хвост. Тим в воде как будто без костей… и, закружившись на дне, сворачивается клубком.

Маленький речной кот…

Стах улыбается и отлипает от бассейна. А потом бежит обратно в комнату, потому что ужасно холодно.

II

«Напиши, когда проснешься».

Стах топает домой, на завтрак. Он переодевается в домашнее, ерошит себе волосы. Делает вид, что он едва проснулся, и спускается.

Но в кухне бабушка его журит:

— Ты теперь не ночуешь?

— Привет, — Стах уличенно усмехается и застывает. — Я не заметил, как вчера уснул там…

Это почти что правда…

Но дедушка не верит. Видно, что и он, и бабушка растеряны и сбиты с толку. Неприятно удивлены. И не понимают, как реагировать… И Стах складывает два плюс два: они увидели, как он идет домой. О том, что уходил, они не знали. А сейчас, когда вернулся, пугаться поздно, а ругаться…

Они не ругают Стаха. Может, считают, что на это у них мало прав. Потому что так редко бывают с ним. И потому что впервые он приехал в десять, серьезный и решивший, что ему надо встретиться с родителями матери. Она скрывала, что они вообще у нее есть, лет девять. Он узнал случайно. Настоял на звонке, потом на встрече. И с тех пор периодически гостит. Они ему родные, но вместе с этим — нет.

А он тут так себя ведет, как будто протестует и проверяет, сколько они выдержат, прежде чем прогонят его домой.

И он прекрасно знает:

— Я должен был сказать, что ухожу. Во все разы…

Дедушка усмехается невесело, качает головой, и Стах стоит перед ним, пряча руки в карманы спортивок.

— Ты вроде взрослый уже парень, Стах, и не дурак. Но если с тобой что-нибудь случится — виноваты будем мы.

Стах столько раз слышал волнения матери. О плохих компаниях, алкоголе и веществах. Что из этого им почудилось?..

— Тим безобидный…

— «В тихом омуте…», слышал?

— Слышал. Это не про него. Он домашний… безвредный.

Дедушка спрашивает резонно:

— А зачем тогда столько секретов?

Стах опускает взгляд. Потом пытается сказать:

— Это не секреты… Я исправлюсь.

— Дело твое.

Дедушка так говорит, как будто «делай что хочешь». Такая интонация. Паршивая. Стаху понятна его злость.

— Ладно, пошел я в мастерскую.

Дедушка встает из-за стола, проходит мимо Стаха.

— Деда… я это не со зла.

— Думаешь, я тебе поверю, что по глупости? Или что память подвела?

— Нет… Я не хотел вас волновать, что ухожу.

— А, благородная причина, — дедушка усмехается. — Мы не волнуемся, что ты уходишь, Стах. Мы волнуемся, что ты уходишь молча. Ты это понимаешь?

— Да.

Стах виноват.

Бабушка просит:

— Вася, оставь…

— Так это не я начал. Я вообще ухожу.

Стах остается. Он так остерегался предать Тима, что предал бабушку с дедушкой. Бабушка мягче… и кажется, что больше понимает. Но дедушке обидно. Это был самый близкий человек Стаха… и тот его подвел.

III

Стах сидит в кухне. Вяло ковыряется в тарелке. И не знает, как такое склеивать, как чинить. Ему нечем оправдаться. Что он скажет? «Я срываюсь, когда он зовет, даже не задумываясь»? Дедушка вот посмеялся над памятью, а Стаху не до смеха. Ему мозги отшибает напрочь, когда Тим дает отмашку приходить.

А бабушка вдруг заговаривает первой:

— Я поняла, еще когда услышала твой голос из прихожей… что этот кто-то, с кем ты говоришь вот так, — очень особенный…

Особенный. Стах застывает напряженно.

— Кто бы мог подумать, Сташа, — бабушка над ним по-доброму смеется, — что тебя так мальчики смущают…

И Стах вдруг загорается — от самых ушей до костей. А бабушка продолжает, ничуть не щадя его чувств:

— Твой Тиша очень красивый… какой-то такой неземной и хрупкой красотой… и будто весь стеклянный.

Стах закрывается рукой. Уличенный, с поличным пойманный. Бабушка всё поняла…

— Дедушка остынет, — говорит она. — Была бы девочка — наверное, и не вспыхивал бы.

Стах глухо спрашивает:

— Ты ему скажешь?..

— А ты?

Стах поднимает взгляд. Затравленный. Она с ума сошла?! А она улыбается и говорит:

— Храни сам свой секрет… Я на него не покушаюсь.

IV

Стах стоит под душем. Оглушенный. Это заметно?.. Он чувствует, будто его застали врасплох, влезли в тайник, обворовали… Но бабушка не вор… Что же ему так жутко?..

Пока о Тиме никто не знал, о чувствах к нему — не знал, это всё было… неприкосновенным, почти сказочным, таким, как будто можно всё, как будто всё возможно. Тим волшебный. Связанное с ним — волшебно. Даже чувства между ними, близость между ними. А теперь кто-то влез — и реальность стала просачиваться.

Бабушка так точно сказала: «Будто весь стеклянный». Стах боится разбить.

Никто не видел, как Тим смеется, какие у него глаза — сияющие. Никто не знает, как невыносимо на него смотреть и не касаться… Это всё — оно было только для Стаха. А теперь — вырвано из него, разложено, разглажено — до каждой складочки, кому-то показано и рассказано.

Стах опускается на дно ванны, потому что вдруг нет никаких сил держаться на ногах. Он подтягивает колени и обнимает их руками…

Никто не знает. Никому не надо это знать.

Бабушка не стала пачкать, портить… Просто достала из шкафа. Она разглядела, что Тим особенный. Она чуткая. Другие не будут так бережны.

Стаху постоянно страшно. Потерять. Тим — это самое важное, что у него появилось, самое нужное, самое необходимое. Он бы берег как зеницу ока, он бы сдувал пылинки.

Он не понимает, как предупреждать, когда бежит к нему. Если всё это такое большое, безмолвное и безмерное — и не помещается ни в груди, ни в словах. А ему еще такое придется оставить. И прятать в плоской коробке телефона. Он свихнется. От ужаса и тоски.

Стах закрывает глаза… Капли барабанят по его глупой рыжей голове. А он видит Тима, свернувшегося клубком сначала на кровати, а потом в бассейне… Так и хочет спросить: «Что же ты такой уязвимый, Тиша?..» — и что же Стах теперь за компанию тоже, и как это хранить под ребрами, как ходить, не расплескивая, как говорить с другими, если больше не о чем, как дышать, если уже минуту — ни вдоха? Как вообще с этим жить…

Всё еще никаких бабочек в животе. Только киты. Бьют по сердцу — и не стесняются. И плачут что-то на своем языке. Как тот, особенный кит, который никогда не будет услышан…

Стах вылезает из ванны и спрашивает у Тима: «Ты знаешь про самого одинокого кита в мире? Он обитает где-то в Тихом океане, на севере. Скитается один уже лет тридцать как. Он ни с кем не может говорить, потому что его не слышат: он издает звуки на частоте в пятьдесят два Герца, а обычные киты — в пределах десяти-двадцати. И за все эти годы никто никогда не слышал, чтобы его пение смешивалось с пением других китов».

Это всё очень отзывается — на Тима. Но Стах не может разобраться почему.

V

Тима будит папа. Рано, в одиннадцать часов. Стучит по стенке бассейна. Спрашивает:

— Тиша, ты опять всю ночь провел в воде?

Тим бубнит:

— Я тут только с утра… Что ты всё время запрещаешь?

— Я не запрещаю…

Но почему-то опасается, что Тим одичает в своей воде и перестанет возвращать человеческий облик. Тим не перестанет ради Стаха. Но об этом папе не сказать, и Тим вздыхает.

— Ладно, плавай… — разрешает папа. — Тебя когда на завтрак ждать? Наверное, ближе к ужину?

Он слабо улыбается. Как-то очень тоскливо. Папа у Тима всё время вызывает какое-то чувство вины… как будто та часть Тима, которая сирена, виновата в его боли.

Тим не хочет это чувствовать… и окунается с головой. Но ему жалко папу, поэтому он выплывает, говорит:

— Я скоро выйду.

— На тебя готовить?

Тим слабо кивает.

VI

Первым делом Тим забирается на кровать. Он натягивает на себя пижаму, улыбаясь, что его заботливо раздели и отпустили в воду спать. Хватается за телефон и проверяет почту. Там большое сообщение, после которого Тим улыбаться перестает… Он пишет в ответ:

«В Новой Зеландии живет совиный попугай, какапо, это ночной попугай и он совсем не может летать, а еще он эндемик. Когда в Новую Зеландию прибыли люди, они привезли с собой мелких хищников, кошек и горностаев… Почти все какапо, как и другие птицы, погибли и оказались на грани вымирания, и потому, как их очень мало, им трудно найти себе пару. Я как-то смотрел передачу, в ней показывался один этот попугай, он забирался повыше, на гору, преодолевая не самый легкий путь для нелетающей птицы, и звал оттуда любовь год за годом — и никто к нему не приходил…»

VII

Сначала замирает сердце, потом Стах берет в руку телефон. И, прочитав про попугая, говорит:

— Кранты.

И пишет: «Знаешь, что я думаю, Тиша? Тихий океан — ужасное место, соленая тоска, плохая энергетика…»

Тим даже немного смеется, а потом признается: «Я, когда услышал про какапо, долго плакал, и папа не мог понять почему, всё спрашивал, что я увидел, а там просто передача шла о птицах… и я не мог ему сказать, что там ведущий про меня как будто говорил, я прямо чувствовал в свои шесть лет, что про меня и я навсегда останусь совсем один… Если бы я про кита тогда еще увидел, я бы с горя утопился в своем бассейне, наверное…»

Это очень смешно… потому что Тим умеет дышать под водой. Но еще всё-таки грустно, и Стах говорит: «У тебя теперь есть я… и в бассейне тебе надо спать, а не топиться. Ты чего, кстати, так рано встал? Еще даже не обед».

«Меня папа опять выгнал…» — Тим посылает целое море слез и расстроенных стикеров.

Стах не понимает: «Почему ему принципиально?»

Тим пишет: «Он, кажется, боится, что я перестану быть человеком».

Информация настолько так себе, что Стах переходит на голос:

— В смысле? Ты безвозвратно трансформируешься или что?

«Я так не думаю… Просто в воде мне ничего не важно, я даже забываю есть…»

— Ты в этой форме не голодный? Ну в смысле, тебе не хочется слопать водоросли или рыбу?

Тим присылает многоточие. Обиженное.

А Стах говорит:

— Нет, я серьезно.

«Мне кажется, что эта форма… ну незавершенная или вроде того… У меня много чего отключается в организме, помимо голода».

Стах сразу отвечает: «Интересно…»

Задумавшись, он вспоминает:

— Ты как-то говорил, что можешь останавливать процесс и плавать с двумя хвостами. Чисто теоретически. Может, и один хвост — это не конечная? Ну, я имею в виду, ты всё еще сильно напоминаешь человека, когда превращаешься… Может, если обратишься целиком, станешь какой-нибудь акулой или кашалотом…

Тим присылает Стаху кота. Кот показывает котячий палец. Ровно посередине лапы.

— Что ты буянишь? Я без шуток.

Тим, успокоившись, отвечает через время:

«Я тоже боюсь, что перестану быть человеком, и я не стану проверять, что за чертой, потому что это не то же, что спать в бассейне… Это то же, что не знать, как вернуться назад».

После всех китов, попугаев и новостей Стах решает, что с него хватит и это слишком. Он не понимает, как ему теперь дожить без проблем с сердцем хотя бы до тридцати…

И Тим, который якобы смягчает, только усугубляет всё своим вопросом: «Ты придешь ко мне на тихий час? Папа сказал, что уезжает после обеда…»

Стах заверяет: «Мысленно уже в пути». К дому Тима и асистолии¹.

VIII

Не выдержав пятиминутной тишины, Стах Тима спрашивает: «Колыбельных накачать?»

Он шутит. Но выходит как-то неуклюже. И Тим делает вид, что не заметил, отвечает всерьез: «Нет, просто будь со мной».

Стах пишет: «Я и так». Он — каждую минуту. Даже если Тим на расстоянии.

Тим сразу обнимает и целует… а у Стаха такой растрепанный смущенный вид, как будто Тим буквально, а не в переписке.

Это не тяжело — любить его и быть в него влюбленным. Сбегать к нему, желать его. Тяжело — перестать. Невозможно — перестать. Если бы бабушка могла понять, она бы, может, тоже потеряла дар речи, как и Стах.

I

Стах заглядывает в зал, где сидят бабушка с дедушкой, после обеда и говорит, что к Тиму. Говорит: если что — звоните. Ждет, что ему ответят. Может, возмутятся. Может, не отпустят. Но Стах обещал исправиться — исправляется.

Всё проходит на удивление спокойно. В зале повисает тишина и всё еще сквозящее «дело твое», «делай что хочешь». Это наказывает Стаха больше криков. Разрешение идти — из осознания, что он уйдет и так. Стаху не важно в сущности, что они скажут. Он всё равно сорвется к Тиму. Нет никакого смысла притворяться, что их слова на что-нибудь повлияют. Нет никакого смысла ссориться…

Стах включает геолокацию — и становится легче. Потому что Тим тут же прилипает к экрану в ожидании. Он лежит на животе и болтает ногами в воздухе. Пишет Стаху, что очень ждет. И, смутившись, улыбается в камеру. Так улыбается, что Стах забывает, как идти. Особенно по сугробам.

II

Тим срывается с места, едва Стах заходит во двор. Зацеловывает прям с порога, чуть не сносит. А Стах пытается закрыть дверь и срезать сквозняк. Ну что Тим такое делает? Холодно же на улице…

У Тима шкодливый вид, он тянет Стаха подольше от двери, тянет вниз молнию на куртке и, раскрыв ее, очень довольно прижимается к теплу. Стах обнимает его сначала курткой, потом — крепко сцепляя на нем руки. Тим сразу размякает, даже не особо держится: весь подался вперед, схватившись за Стаха, — и стоит на одной ноге, уложив свод стопы второй себе на щиколотку.

Стах зарывается носом в чернильные волосы и просто дышит. Ему тоскливо и больно. Из-за всего. Он стискивает пальцы.

И Тим что-то такое чувствует… неизъяснимое, глухое… Он встает на обе ноги и медленно отстраняется. Он выглядит обеспокоенным. Он словно спрашивает взглядом: что случилось? Ничего особенного. Стах усмехается и обходит. Тим ловит его за руку.

— Да всё нормально, кот, не надо.

Не надо утешать и волноваться. Стах в порядке.

Стах раздевается — и снова ему некуда повеситься. Он говорит:

— Может, сделать тебе всё-таки крючки?

III

«Крючки» — это теперь такое кодовое слово. По нему можно определить, насколько Стах загнал себя в угол — мыслями и чувствами. Тим уселся на кровати, беспокойно за ним наблюдая. Написал: «Хочешь поговорить?»

Но Стах сказал, что не о чем. Как будто всё в порядке. Как будто у него нет никаких эмоций, только факты. Бабушка с дедушкой узнали, что он ночевал не дома. Вышло плохо, но без ругани. И еще бабушка, похоже, догадалась, что Стах с Тимом вместе. Она заверила, что никому не скажет, но Стах ощущает себя раскрытым…

«Арис, мне жаль…»

— Да пустяки. Не бери в голову.

Тим говорит, что «это не звучит как пустяки…»

Стах решил провести его. Самого близкого своего друга. А Тим к тому же телепатит…

— Слушай, а ты мысли не читаешь? — Стах усмехается.

Тим серьезный. Качает головой отрицательно. И словно отсутствует в разговоре. А может, и присутствует — вне шуток.

Он пишет: «Я только вижу образы… не часто, я не знаю, как это работает…»

— Я этого с детства боюсь. Что кто-то прочитает. Узнает, что я думаю. Дома — больше, чем где-либо.

Этот страх вернулся и усилился, когда Тим появился в жизни Стаха, когда переписки одолели первый километр, когда всё стало слишком личным, слишком… намекающим и говорящим прямо — обо всём, что между ними. Тим совершает преступление против Стаха — влезает в голову и под кожу, когда тот всю жизнь прячется. Игнорирует его шутки, огибает баррикады, разгадывает оборону. Лишает всякой защиты.

Тим просит: «Хочешь, пойдем поплаваем?» — вместо «Я успокою и утешу».

И предлагает: «Или, может, полежим…» — вместо «Я знаю, как тебе забыться».

Стах смотрит на скворечник, и все маски с него слетают, как шелуха. И вдруг он выносит из себя то, что по-настоящему было важно, то, что по-настоящему его парит сейчас, заставляет сидеть в отдалении, когда логичнее было бы касаться Тима каждую минуту, каждую минуту целовать, каждую минуту держать крепко так, как будто не отпустит… Стах говорит:

— Я послезавтра уезжаю. Надо его закончить…

И всё становится холодным и соленым. Как дурацкий Тихий океан… с разоренной, разворованной, растерзанной Новой Зеландией, с одинокими китами и птицами. Стах сказал, насколько приедет — и больше они это не обсуждали. Может, потому что было слишком страшно. Но теперь — приходится.

Тим опускает голову. Потом — ноги с кровати. Оседает на колени рядом — и вроде порывается к Стаху… но вместо этого спрашивает: «Я могу помочь?»

Тим не держит Стаха. А тот не может — попросить остановить всё это и обнять. Стах не сумеет сам. Тим мог бы… он мог бы, но дает Стаху всю свободу мирового океана. Можно захлебнуться в ней, можно топиться, можно плыть на все четыре стороны и… кричать на частоте в пятьдесят два Герца. Это верней для Стаха, чем для Тима: оставаться неуслышанным. Такой вот он бракованный. Шутка природы. Ирония на уровне глубоководной драмы.

IV

Аккуратный деревянный домик Стах ставит рядом с кораблем, к Тиму на стол, под лампу, понуро склонившую голову. Стах вырезает из белого листа тонкие руки — протянутые. Клеит на лампу. Грустная лампа говорит: «Иди ко мне». Она очень хочет себе корабль.

— Или дом? — Стах спрашивает Тима.

Стаху от этого смешно. Тим грустно тянет уголок губ. Берет лампу за бумажную руку. Как поздороваться.

У нее такие слабые кривые пальцы… она ничего не может удержать. И Стах с опозданием осознает, что это вовсе не смешно…

Тим поднимает взгляд, и останавливает Стаху сердце, потому что в этих глазах — цвета волны — и понимание, и сожаление, и непроизнесенное «Я не могу просить тебя остаться».

Но он бы мог просить вернуться? Это честно. Это важно.

Стах усмехается и отлипает от стола, но Тим ловит его за предплечье. Обнимает.

И просвечивает — река, окруженная зеленью. Оборванный берег под высокими деревьями. Берег, с которого Стах прыгал в тихий омут Тима…

Стах отшатывается, как будто этого не хочет. Чтобы Тим увидел.

Но Тим просит, спрашивает, заглядывает в глаза. Сжимает пальцы. «Объясни мне» вместо «Покажи мне».

Это страшно — показать… Потому что Стах сегодня представил, как Тима увидит… спустя пять месяцев тоски, в июне. У реки. Когда дорога наконец-то кончится и перестанет наматывать рельсы, асфальт и душу на кулак.

Стах часто об этом фантазировал, еще до того, как первый раз после всех переписок с ним встретился. А сегодня с самого утра это видение преследует его навязчивой идеей. Он думал, что сорвется с места, стиснет Тима. Или схватит и бросится с ним в воду. Что-нибудь сделает — чтобы после пяти месяцев разлуки выжить. С помощью адреналиновой инъекции.

Но даже в своих мыслях он только и может, что застыть напротив. Он уверен: его остановит взгляд бездонно синих глаз. Заморозит в пространстве — снаружи, выжжет — изнутри. Стах прирастет к земле. Не сможет ни пошевелиться, ни произнести хотя бы слово.

Тим просит в таком сознаться. Но он Стаху не позволит — так его любить. Он напишет: «Мы знакомы всего четыре месяца». Он скажет: «За следующие пять всё может измениться». Он испугается: «Я всё-таки тебя поймал…»

И он не вынесет, когда Стах ответит: «Это уже не важно». Он не вынесет, если Стах вслух произнесет: «Я по тебе уже скучаю» и «Я без тебя теперь свихнусь». И как же ему повезло, что Стах молчит…

Стах пытается снять с себя холодные руки. Но Тим останавливает рядом и пытается понять… Что он теперь цепляется? Что же он вдруг цепляется? И почему такой испуганный…

Стах отступает… С мыслью: «Я даже шаг к тебе не сделаю…» — и Тим делает сам. Обнимает и пускает ток по венам. И Стах, не выдержав, срывается на него за собственное бессилие. Впечатывает в стол — до вздрогнувшего корабля. Сжимает на Тиме пальцы. Кусает ему губы.

Пусть он смотрит.

В воду они не падают… До несуществующей воды несуществующим летом через несуществующие еще пять месяцев они даже не доходят, а валятся в траву, переплетаясь руками и ногами; сцепившись в клубок из нервов и чувств.

И Тим, смазав поцелуй, у самого уха Стаха делает такой вдох, как перед погружением. Подается навстречу, выгибается навстречу, хватается, прижимается, прижимает к себе. Стискивает Стаха, больно сжимает волосы на его затылке у самых корней; стискивает на нем пальцы. И сердце Тима колотится в ребра так, как будто вот-вот выпрыгнет.

Стах бы закусал его всего… белую тонкую кожу, которая так легко краснеет от любого давления, на которой после вчерашнего проступили синяки… Стах прикусывает Тиму мочку, спускается губами ниже, под самое ухо, и еще ниже на шею…

И Тим весь — наэлектризованный: то подставляется, то пытается отстраниться. Надсадно дышит, стискивает зубы, через стиснутые зубы шипит как от боли.

Стах проходится ладонями по напряженной спине. Чуть отстраняется, зацеловывая его всего, возвращаясь к губам, кусая эти губы… и резко двигает ближе к себе, а Тим, не ожидав, роняет тихий стон…

.

.

.

И оба замирают. Распахиваются синие глаза — почти в ужасе.

У Стаха сердце запнулось, но он просит:

— Всё равно…

Пытается поцеловать еще раз, но Тим уворачивается. Толкает в грудь. И Стах пытается поймать ломкие руки.

— Это не страшно, всё в порядке. Тиша…

Тим вырывается, почти дерется с ним. Глаза у него влажнеют, и ему внезапно, оглушительно заливает беззвучными слезами всё лицо. Тим зажимает себе рот и нос рукой, пытаясь унять всхлипы.

И Стаху надо обнять его, чтобы утешить. Надо — успокоить. А Тим порывается сбежать. И, рванув в сторону, сбивает на пол корабль… и тот влетает носом, бушприт — пополам, слетает такелаж… и отлетает колесо штурвала…

Ну… Оно и так держалось на соплях и честном слове.

Тим закрывается рукой, чуть не осев — перед разбитым, сломанным. Но тут же ускользает, оставляя это — Стаху.

V

Стах не идет следом… Просто потому, что Тиму сейчас нужно побыть одному. Обдумать и прийти в себя. И для того чтобы он убедился: голос всё еще не пленил Стаха…

И Стах может отдать время и пространство. Сидит и клеит бушприт. Натягивает заново «канаты». Возвращает на место штурвал. И усмехается… Самолеты полетали с восьмого этажа — и гравитация их поборола. Корабль еще хрупче. Тоже полетал…

Но вернувшемуся Тиму Стах говорит:

— Подумаешь, на мель сел…

Лицо Тима сухое, взгляд — пустой. Он медленно проходит в комнату, берет с кровати телефон.

Стах вздыхает, подходит за ним к постели, садится не рядом, а снизу. Почти на колени. Он говорит:

— Я починил…

И Тим расстраивается. Опять — почти до слез. Стах ловит тонкую руку, прежде чем Тим закроет ей лицо. Обнимает пальцами, целует.

— Ну что ты разревелся, Тиша? Услышу — и чего? Теперь без разницы.

Тим мотает головой — отрицая. Есть разница. Стах — дурак.

Стах говорит:

— Я ведь и так уже не денусь никуда…

Но Тиму от этого плохо. И Стах шутит, почти язвит:

— Не хочешь провести со мной вечность?

Тим отпихивает его. И снова плачет. Толкает прочь. Толкает на пол. Срывается к шкафу, бросает Стаху куртку.

И всё становится серьезным. Потому что этого Стах, черт возьми, не понимает.

— Ну перестань.

Тим выходит из комнаты — в дом. Хлопает дверью. Так, что по Стаху ползет трещина — не хуже, чем по кораблю. Отлично «встретились через пять месяцев»…

I

Стах зол как собака. Он бы остался ждать в комнате Тима, до упора, пока тот не выйдет — с ворохом своих обид. Стах бы остался из упрямства. Но знает, что начнет скандалить. Швырять вещи в стены, бить стаканы с водой, некрасиво кричать, как Тим, сука, не прав аж две тысячи раз — и сейчас Стах разложит ему по пунктам.

Поэтому Стах одевается и выметается.

Дорога ни черта не остужает щек. Стах приходит домой, падает на постель и пишет: «У нас два дня. Ты хочешь провести их в ссоре?»

Тим молчит и даже не читает. И, наверное, плачет. Это хуже всего, что, наверное, плачет.

Стах сказал бы «кранты», но в горло лезет только отборный мат.

II

Полежав на чердаке в попытках успокоиться, Стах абсолютно приходит в ярость на тишину и вселенскую жертвенную печаль.

«Тебе было со мной хорошо, аж застонал. А теперь, значит, прогонишь в шею? Логика отъехала в катафалке».

«Я последнее время только и жил нашими разговорами, даже когда отняли телефон. Мне нравится с тобой общаться, узнавать тебя как человека, спрашивать о чем-то, читать твои сообщения, мне нравится, когда ты рядом, нравится тебя касаться, целоваться с тобой. Я считал дни до нашей встречи. Ты всё еще живое чудо, но твой голос — это маленькая часть тебя, он ни при чем, но он — это тоже ты, и я согласен на него и с ним, на всего тебя».

«Я не боюсь зачароваться. Я — уже».

«И это мой выбор. Даю тебе свое официальное разрешение. Можешь меня поймать и пленить».

«Если тебя напрягает, что мы общаемся всего четыре месяца и мне всего шестнадцать, можем вздыхать друг по другу до моих восемнадцати. Два года будем в гордом одиночестве дрочить и плакать, нормальный план, как тебе?»

Стах вот не может ни то, ни другое. Хоть подыхай на радостях.

«Я отдаю себе отчет в том, что делаю. Снимаю с тебя ответственность. А ты всё еще сидишь в ней по уши. Как в парандже. Раздевайся».

Тим не выдерживает и говорит: «Дурак».

А Стах, мгновенно размякнув, отвечает ему: «Наконец-то». И следом просит: «Давай мириться». Даже с оговоркой: «На два дня. Потом свалю, и будешь с удовольствием жалеть себя и свой какаповский голос, а я — притворяться, что глухой и тебя не слышу».

Стах добавляет: «Я устал скучать, я — целый день. Что ты меня прогнал?»

И, сдавшись тишине окончательно, Стах спрашивает: «Пойдем плавать?»

Тим отвечает: «Уезжай».

«Зашибись. Прошла любовь, завяли помидоры? И на основании чего?»

«Я хочу, чтобы ты уехал, я хочу, чтобы ты был способен от меня уехать, понятно?..»

«Я уеду. Можно сначала хотя бы обнять тебя?»

Тим выходит из сети — и телефон опять летит над чердаком. Стах ложится набок, кусает подушку за край. Потом прячет в ней лицо и кричит от того, как Тим несправедливо поступает. Какого хрена? Просто какого хрена?

III

И что, по мнению Тима, Стах должен делать? Ну если любит без всякой магии. Сидеть страдать? Лежать реветь? Паковать манатки?

Черта с два. Стах не может тут сидеть без дела и жалеть себя. Или хотя бы Тима. Потому что в этом нет смысла. Нулевая эффективность. Бред и абсурд. Трагикомедия.

Стах идет обратно. Он продержался целый час — и с него хватит этой грустной ахинеи. Он врывается в чужой двор, где ему не рады, открывает дверь на террасу, как к себе домой, заглядывает в комнату, готовый увернуться от летящего в него предмета.

Пусто. Тима нет.

Стах выходит из террасы и сбегает вниз по лестнице. Идет к бассейну, забирается по ступеням… и злость как-то проходит. Выдыхается с паром и холодным воздухом.

Стах теряет вес — перед темной водой и серебряным силуэтом. У него подгибаются колени, уходит из-под ног земля. Он садится у бортика. Ему тоскливо. Ему пусто. Ему больно. Непонятно и обидно.

И он водит по теплой воде рукой. Не пытаясь призвать, но пытаясь задержаться.

Тим выплывает. И шарахается, когда видит Стаха. Будто ожидал другого человека.

— Кот…

Тим ныряет и бросается на дно, ударив по воде полупрозрачным веером черного, как нефть, блестящего хвоста. Он поднимает целый фонтан брызг — и Стаха заливает ими, как дождем.

Стах сидит. Сырой. Без выражения.

Он расстегивает куртку мгновенно остывающими пальцами. Снимает прямо на ступени. Раздевается, чуть с них не навернувшись. И прыгает за Тимом…

Хватает его там, в воде. Тим скользкий и прыткий. Бьется в руках, стиснув зубы. Царапает Стаха… ногтями, слишком острыми для человека. Выплывает на поверхность — и Стах, отфыркиваясь, тоже. Он забирает пятерней назад потемневшие рыжие волосы, вытирает рукой лицо. Выдыхает и почти кричит:

— А ты бы не пришел?! На моем месте ты бы меня бросил?! Если бы мне было плохо, если бы я оттолкнул тебя и начал плакать, потому что не хочу, чтобы ты уходил, потому что всё это якобы положено, по-человечески, великодушно, «правильно». Ты бы позволил мне? Ты бы сказал: «Ладно, плевать, дело твое, плавай один в своем бассейне»? Это про любовь?! Серьезно?

Тим уходит под воду — снова накрыв Стаха волной брызг. И Стах остается… с комом в горле.

— Ну и сука же ты, Тиша…

Стах плывет к лестнице. И, выбираясь на холодный воздух, понимает, что одежда мокрая. Сейчас бы он вот так из гордости домой пошел. Тим обойдется. Пусть захлебнется своим северным гостеприимством, Стах позаимствует у него комнату и батареи.

IV

Стах вешает одежду сушиться. Вытирается насухо — и своим полотенцем, оставленным. Вешает его на стуле, забирается в постель, под одеяло. Подушка пахнет Тимом… и увлажнитель работает. И здесь уже скоро будут тропики — так жарко и влажно… Но Стах бы смог так жить. Он бы смог…

V

Стах думал: Тим проведет в бассейне ночь… Расстраиваясь, успокаиваясь, засыпая, просыпаясь — и по кругу. Но Тим выходит минут через десять. Слышно, как он запирает дверь. Как, остановившись, смотрит.

Стах бубнит:

— Ты измочил мне всю одежду, я не пойду сырой, там минус двадцать.

Тим шмыгает носом. Обиженно и дергано копается в шкафу, натягивает на себя пижаму. Потом идет к Стаху, толкает его — и непонятно, с кровати или к стене. Кривит лицо. Опять дерется… как девчонка…

Стах его хватает, уставившись в злые влажные глаза. Тим тут же слабнет и раскисает. Стах ловит, обнимает, укладывает рядом, кутает в одеяло и сжимает в руках — озябшего, продрогшего, в немой своей истерике. Тим затихает, вздрагивая от беззвучного-бессильного.

И Стах не понимает:

— Ну и что ты бесишься, глупенький кот? Что мне сделать? Навсегда уехать, перестать писать? Тогда ты поверишь, что я тебя любил по-настоящему? И благородно отпустил. Такой вариант тебя устроит? Поболит — и перестанет? Дальше что? Я за кита, а ты за попугая? Будем тихоокеанские.

Тим плачет. И режет этим Стаха без ножа, почти физически. Стах сжимает его крепче, стиснув зубы, придавив подбородком черную макушку.

И предлагает своим обычным тоном, с усмешками и шутками, только голос у него — неровный и срывается на шепот, а иногда — в отчаяние:

— Ну ты как-то по-сиреновски это проверить можешь? Просканировать мои мозги и всё хорошо выяснить? Или давай найдем кого-то, кого не жалко. Ты с ним поговоришь, посмотрим, что с ним станет. Или ты просто мне поверишь на слово и перестанешь винить свои магические силы в том, что я с тобой случился. Давай руку.

Стах нащупывает его руку под одеялом, сжимает худенькие пальцы один за другим и перечисляет:

— Просканировать мозги Стаху — один палец. Найти кого-нибудь «нежалкого» — два пальца… Поверить на слово — три пальца. Прежде чем ты согласишься на три пальца, я хочу тебе сказать: я бегал за тобой еще до того, как ты мяукнул в кустах и истек кровью почти насмерть. Книжки читал на берегу всё лето, нырял, искал. Ждал, когда появишься… Виню во всем твои глаза.

Они как северное озеро высоко под небом. Как незамерзающий залив. Как Байкал, покрытый коркой льда… Как Тихий океан. Вся вода Земли и вся вода, которая когда-либо случалась в жизни Стаха.

Тим плачет. Бесконечно. Безутешно. Хватается — крепче и крепче.

И Стах спрашивает — уже ровно, без падений и срывов:

— Ну и куда ты денешься? Если я уже весь твой, с потрохами и тупыми шутками.

Тим сжимает пальцы. Его это не утешает. Но Стах не знает, что утешит… если у него для Тима ничего нет больше, кроме чувств и правды.

VI

Тим перестает вздрагивать и шмыгать носом. Его пальцы, вцепившиеся до боли, слабеют, и он отключается.

Еще только шесть вечера. Стаху не спится, хотя он вымотан и выжат. Вся его нервная система после такого дня в огне, дыму и полной боевой готовности. Но он покорно лежит рядом. Пытается дышать поглубже и пореже… Слушает, как сопит под боком Тим… Целует его в волосы и закрывает глаза.

И Стах понимает со всей обреченностью: он не отпустит. До тех пор, пока Тим так испуган, до тех пор, пока он льет слезы и ругается, и до тех пор, пока переживает.

Стах ему пишет, потому что написать такое легче, чем сказать.

«Я уйду, когда ты перестанешь плакать, когда пойму, что я тебе совсем не нужен, когда ты меня разлюбишь. А до тех пор ты будешь вынужден меня терпеть».

Стах отправляет это Тиму, хотя тот спит под боком. Теперь легче. Правильнее. Теперь всё на местах, особенно Тим. А то бегал, вырывался и отталкивал… Стах прижимает его ближе и наконец-то выдыхает.

I

Стаху снится странный сон… будто бы он бродит по океанариуму. Ищет Тима. Они вместе пришли, Стах его вытащил в мир с большим желанием всё показать. Но Тима нигде нет…

Стах бредет вдоль туннеля. Вокруг мерно колыхается вода и очень тихо… И свет выключен, и посетителей нет. Стах проходит в зал, где большая стеклянная стена — почти что смотровая. Здесь кормили акул. Стах всматривается в аквариум с каким-то плохим чувством…

Вдруг Тим врезается в стекло. Стучит рукой. Он в ужасе и плачет. Кривится его лицо. Он безмолвно, одним взглядом просит: «Вытащи меня!»

За Тимом плавают акулы. Зал наполняется людьми…

И Стаху всё нутро обжигает, как кипятком, и лицо — стыдом. Таким жутким стыдом, который ничего общего не имеет со смущением. Таким жутким стыдом, когда ты подставил кого-то близкого, предал его доверие, обманул, выставил на всеобщее обозрение, подверг опасности и унижению.

— Тиша…

Стах, как дурак, пытается к нему пробиться прямо так — голыми кулаками. Пытается поймать — ладони, прижатые к стеклу.

А потом он бежит, отбивая на ходу телефоны и камеры. Его слепят вспышки, а он ищет топор… такой, пожарный. С красной ручкой. Стах точно знает, как он должен выглядеть.

Стах возвращается назад — и бьет по стеклу. Упорно и долго. Пока по нему не ползет трещина… с таким страшным лопающимся звуком. Сочатся первые капли, потом бьют тонкие струи… Всё больше и больше.

Стекло разбивается. Волна падает на телефоны и камеры, на руки — их державшие, на лица. Вода проглатывает вспышки, сносит Стаха. Тим ловит его раньше, чем он захлебнется.

Вода проносится по залу, вытекает в коридор и тихо оседает… Стах с Тимом остаются на полу, схватившись друг за друга, и хвост у Тима мерцает, распадаясь на два, стягиваясь в белые ноги.

Стах держит Тима… держит, очнувшись. Они сидят в постели.

Но Тим никак не проснется… Всё его тело — мерцает так же, как во сне. Вибрирует, болит и боится. И Стах сидит с Тимом в комнате, но они оба мокрые и на полу коридора в дурацком океанариуме… и видение никак не отпускает, не теряет силу.

Стах просит Тима:

— Давай, кот, просыпайся. Просыпайся… Всё хорошо, ну перестань.

Но Тим всхлипывает и воет. Ранено и вслух.

— Это только сон… Открой глаза. Тиша…

II

Когда Тим наконец открыл глаза, он тут же осознал, что всё это при Стахе — и что Стах обречен. Из-за того, что Тим перепугался и расплакался. Из-за того, что его голос терзает Стаху не только сердце, но и перепонки.

И с Тимом что-то случается. Он каменеет в руках, и вся его истерика вдруг замирает, как встает на паузу. Он даже не может всхлипывать, больше нет. Стах его слышал.

Стах слышал слишком много раз… и если сейчас признается Тиму, если скажет: «Я был там, когда ты говорил со своим папой, я был там… Твой голос — он обычный…» — Тим прогонит его навсегда. «Обычный» — для кого?

Стах бы сказал: «Только не гони сейчас. Я уйду, клянусь — уйду, но не сейчас. У нас всего два дня…»

Как это всё жалко звучит. Какое оно всё эгоистичное… Какой Стах идиот — со всеми своими словами. Он ни черта не понимает — про жизнь Тима. Про все его страхи и сомнения, про всю боль, которую он испытывает каждую ночь, задыхаясь.

Стах пытается сказать:

— Я бы не допустил такого… Ни за что… Это не случится…

Стах обещает. Он уже отпустил мысль перекраивать жизнь Тима под свои представления о том, какая она, чужая жизнь, должна быть. Он не станет торопить или делать что-то слишком безумное. Он просто хочет, чтобы Тиму было хорошо. Он очень постарается.

Но его старания… даже сейчас, в эту минуту заставляют Тима трястись от тревоги и жути. Больше, чем когда-либо… Потому что еще, кроме этих кошмаров, кроме страхов, сомнений и боли, у него теперь есть надежда, желания, влюбленность, нежность… И маленького речного кота всего колотит — от переизбытка происходящего, и Стах это чувствует… Впервые в жизни он так хорошо чувствует кого-то.

— Прости меня.

Тим плачет и закрывается руками. Стыд всё еще жжет Стаху лицо и обгладывает кости.

Он повторяет:

— Прости меня, кот, прости.

Целует Тима.

Тим отталкивает его, выталкивает, сталкивает с постели. Швыряет в него подушку. Обрушивает на него удары слабых рук. И Стах терпит. За то, что он, Стах, не слушает и не слышит. За то, что он, Стах, дурак — и не понимает.

Но он не понимает: если Тим так нуждается в нем и в любви вообще, если он зовет, если хочет, почему он так сопротивляется?

Тим бессильно оседает на колени на постели, всхлипывает, вытирает лицо… безнадежно.

И Стах сознается:

— Ты убежал без куртки… тогда, с чердака.

Тим застывает как оглушенный. Как если бы ему вдруг влепили пощечину. Он поднимает соленый, зареванный взгляд.

— Ты не звучишь как сирена… когда плачешь или говоришь… Это обычный голос. Я отпустил тебя, так? Я отпустил тебя к папе.

И Тим не выдерживает, Тим кричит, пропадая на половине звуков:

— Ты писал мне весь вечер!

Тим толкает Стаха — опять. Швыряет в него одеяло. Стах пытается его поймать, и хватает, потому что он заговорил, потому что Стах умоляет — пусть говорит.

Стах произносит:

— Каждую свободную минуту… Я писал каждую свободную минуту. Просто сейчас этих минут больше, чем дома.

Стах подписывает себе приговор. Подписывает прямо сейчас.

— Ты ничего не хотел выяснять про мой голос в начале! Ты хотел остаться! И я разрешил… я разрешил…

Ну и что? Ну и что?!

— Тиша…

— И теперь… — плачет Тим. — Т-теперь мне придется смотреть, как рушится еще одна жизнь, как ты ее вокруг меня л-ломаешь и строишь из нее этот дурацкий дом! Как я ненавижу этот дом… У тебя не будет ничего, кроме него!..

А у Стаха могло быть так много… Питер, университет, хорошая карьера, семья.

— У меня будешь ты.

У него будут «мы». Почему этого мало?.. Почему Тим думает, что всё остальное — не приложится как-нибудь позже, само по себе?..

Голос Тима слабнет и срывается на хрип и шепот:

— Я так устал испытывать вину… Вы — одинаковые. Ты — как папа…

Тим заходится всхлипами — и отталкивает. Он отталкивает, когда Стах пытается обнять. Он вырывается. Он смотрит Стаху в глаза и кричит:

— Уходи!! Уходи! Уходи, если это по-настоящему!! Уходи.

«Уходи», чтобы ему перестало быть больно. Так сильно, что он бесконтрольно кричит — сорвав голос. Так сильно, что этот голос — осип.

Но Стах сидит неподвижно.

И Тим спрашивает его — как обвиняя:

— Ты слышишь?.. Ты слышишь, что я сказал?!

Стах слышит. Впервые за все эти месяцы — слышит. И не может остаться. Он поднимается. Собирает вещи — опять. Одевается — опять.

Тим вжимается в окно, натянув на себя одеяло, и сидит — парализованный… всем сразу, начиная с утраты. Это — утрата. Он теряет Стаха. Чтобы Стах не потерял себя.

Стах останавливается посреди комнаты, почти собравшись, и говорит:

— Так ты со мной из чувства вины общался? Из чувства вины ответил? Из чувства вины «разрешил» с тобой быть?

Тим молчит. Теперь он снова молчит…

И Стах цедит сквозь зубы:

— Это не выбор. Ты — не оставил мне выбора. Это ты один решил, сам, без меня, что — правильно, что — любовь. А я скажу тебе, что — любовь. Я не хочу, чтобы ты всю жизнь молчал. И боялся. Ты так борешься за свободу для меня, а что насчет тебя? Что насчет тебя, Тиша? Запрем в четырех стенах — и заставим жить с кляпом во рту? Правда в том, что тебе постоянно страшно, каждую секунду твоей жизни, даже со мной. Ты это хочешь? Такую жизнь? В которой никому не можешь верить, даже тем, кого любишь. В которой все только и делают, что якобы разрушают себя, а не строят? А ты не думал, что любовь в этом — в том, чтобы строить? Я бы смог так жить. Это моя натура — строить. Я люблю с тобой плавать, люблю придумывать всякое, проектировать, создавать. И не для одного себя, а для кого-то, это же в тысячу раз приятней. Мне бы понравилось это. И не из-за того, что я зачарован. А из-за того, какой я человек. И тебе это нужно. Ты можешь лгать самому себе, но тебе это нужно, я тебе нужен. А ты меня гонишь в шею. И говоришь: «ты маленький», «ты не понимаешь». А ты понимаешь? Много? Нравится быть взрослее?

Тим — застывший и как неживой. И не подает признаков, что слышит.

И Стах спрашивает глуше:

— Кто это сказал? Что ты сирена? Кто тебе сказал? Может, ты сам это придумал? Насмотревшись на своего отца.

Стах выметается, хлопнув дверью. Спускается по лестнице. Отвергнутый и брошенный. Свободный настолько, что впору застрелиться. Но он сможет жить без Тима.

Это будет чертовски больно, и сложно, и гадко, и несправедливо. Но он, чтоб ему пусто было — еще более пусто, чем теперь, сможет. И это — самое невыносимое. После всего, что между ними было и могло бы быть, идти дальше. Зная, что всё взаимно. Зная, как сильно и как оглушительно.

Стах бы от ярости утопился. Но он приходит домой, поднимается на чердак, отключает телефон и валится в постель. И плачет. Может, впервые с тех пор, как сломал ногу. И может, впервые ему точно так же горько. От того, насколько это нечестно. Всё, что с ним происходит. Снова. И снова. И снова.

I

Вернувшись на север, Стах быстро приходит в себя. Или в ту версию себя, которой он обязан быть. Он продолжает играть в конференцию в Питере и говорит, что ему очень стыдно, но он не участник. Желающих было много, а время — ограничено. Его даже не пропустили. Поэтому нет фотографий и грамот. Он не мог матери сказать. А что, если узнает отец? Он и так перестал говорить со Стахом на три месяца, когда тот вылетел из олимпийского резерва из-за сломанной ноги. Насколько он разочаруется теперь?

Стах такой бледный, осунувшийся и расстроенный, что мать ему верит. В эту легенду, которая держится на соплях. Почти в прямом смысле. Хотя глаза у Стаха высохли еще в поселке.

Он больше не писал Тиму. Тим больше ему не пишет. Не пришел прощаться, ничего не сказал, но Стах так устал… проверять, так устал — надеяться.

Он отдает разбитый телефон и просит:

— Можешь конфисковать… Это нечаянно вышло, он выпал из рук.

И когда мать растерянно размыкает губы, он добавляет:

— Что за бедовая поездка, да? — и усмехается. — Хуже не придумать.

Он никогда еще не был так честен — с ней. За последние пять лет точно. Он ложится в постель и закрывает глаза.

— Сташа…

Она чувствует, что всё это — серьезные поводы, но не настолько, чтобы теперь убиваться. Но что еще? Что случилось еще? Что она упустила?

Стах не сознается ей. Никому не сознается.

Весь магический Тим с его магическими глазами и с самым обычным, но очень приятным надтреснутым хриплым голосом; весь Тим с его бассейном, омутом, смущенными улыбками, взглядами из-под опущенных ресниц, весь Тим — с его слезами и кошмарами, с его отталкивающими руками… и цепляющимися за Стаха пальцами — это всё только для Стаха. Ему одному. С первой и до последней минуты. Каждым мгновеньем. Как пуд соли. Как слизанный волной, будто и не было, ничтожный песчаный замок.

II

Никто не забрал телефон. Это хуже всего. Теперь экран в порядке, целый и от этого какой-то фальшивый. Стах проверяет оповещения. А еще проверяет, не в сети ли Тим. Тот не заходил с тех самых пор, как поссорился со Стахом. Пропал. И Стах волнуется. Как бы чего не случилось…

И в этом волнении он лишается даже остатков гордости. Потому что через две недели он пишет: «Тиш, ты вообще там живой? Просто дай знать, что живой».

Через месяц становится очень страшно… Настолько, что несколько раз Стах порывается всё бросить и поехать. Потом останавливает сам себя…

Он прокручивает в голове все возможные сценарии. Начиная с того, что Тим сутками лежит в своем бассейне, и заканчивая тем, что он, лежа в бассейне, перестал есть и умер от голода. Но у него же папа. Который не дает ему там долго находиться. Вытащит. Вынудит. Заставит. Так?

Всегда есть вариант, что Тим больше не хочет ни с кем общаться, рисковать, привязываться, отвечать на сообщения. Даже светиться в сети. Но что же он отрезал себя от мира? Из-за какого-то Стаха… И сколько можно вот так дальше жить — отрезанным?

Это всё очень плохо. И самая острая мысль постоянно нагоняет Стаха — впиваясь в него зубами и когтями. У Тима не самая счастливая жизнь. Объективно. Тим мог с собой что-то сделать?..

Стах просто хочет знать: всё ли в порядке?

Он бы связался с отцом Тима, но у него нет номера. Зато есть номер самого Тима. Не для того чтобы звонить, а в знак доверия… Но теперь Стах звонит. Просто чтобы убедиться: номер доступен. Ему отвечают: абонент вне сети…

III

Стах постоянно думает, что можно было сделать иначе, сказать иначе. Стах чувствует себя идиотом за всё, что вывалил на Тима напоследок. Он жалеет. Об этой ссоре. Лучше бы он молчал. Лучше бы не пытался всё вернуть, даже те два дня. Лучше бы сделал, как Тим хочет, и уже отсюда писал бы ему сообщения дальше. Тим бы успокоился, Стах бы убедил его, что всё в порядке, другими словами, более мягко. Он бы сказал: «Можешь молчать, сколько захочешь, это не критично, всё в порядке, я люблю наши переписки»…

А потом Стах дождался бы окончания года… собрал бы вещи… и остался бы с Тимом.

Он бы остался.

Только забывает, что Тим его бросил.

IV

Стаху надо уехать. Просто чтобы проверить. Только чтобы проверить. Хотя бы. Убедиться. Тим в норме. Но Стах в это не верит. Нет больше никакой нормы, Тима больше нигде нет. И с каждым днем от этого всё хуже и хуже. Потому что его может не быть со Стахом, но совсем… совсем не быть…

Закидывая удочки, Стах выясняет, что мать против очередной поездки в Питер.

— Я помню, какой ты вернулся, — говорит она. — Что же тебя так тянет обратно?

Стах прикидывает: там сильнее школа?

— Видишь, — говорит, — мне даже не дали выступить.

Мать начинает что-то подозревать:

— Разве все не отсылали свои работы заранее? Почему они не рассчитали время и силы?

— Я не знаю. Конференции — это не слишком-то предсказуемо? Надо всех выслушать, задать вопросы…

Мать принимается нервничать, злиться — и хочет скандалить. Звонить, выяснять. Ей очень интересно, с чего бы это. У нее сын поехал в такую даль, а его проигнорировали… Стах пытается это уладить — и перевести куда-нибудь в позитивное русло.

Ему надо уехать. Ему надо быть рядом. Может, всё-таки она подумает, чтобы Стах поехал надолго, учиться? Вдруг что-то случилось — и понадобится помощь… Лучше так. Боже, пусть лучше так.

V

А если Тим мертв?

Эта мысль застает Стаха врасплох однажды по дороге в гимназию. Ранним утром, когда он проверяет, не заходил ли Тим хотя бы в одну из соцсетей. Сердце делает остановку, и Стах звонит снова. Но абонент всё еще недоступен…

Вот так. Оборвалась тонкая ниточка. Стах не знал, что она настолько тонкая — между ними. Всё было таким крепким…

И три из четырех месяцев каждое утро Тим «плавал» со Стахом, провожал до гимназии. Без него очень сквозит. Где-то в районе сердца.

VI

Каждый по-своему справляется со скорбью. Стах строит скворечники. Они надежнее, чем корабли, и можно вынести их из дома, повесить на дерево. Ходить, насыпая зерно. Стах фотографирует слетевшихся птиц — и присылает Тиму.

Он пишет: «Мне жаль наш корабль». И жаль, что он потерпел крушение. Во всех смыслах слова. На всех уровнях восприятия.

Стах говорит: «Я волнуюсь. Жить без тебя проще, если знаешь, что ты тоже живешь».

Шутка выходит совсем паршивой. Настолько же, насколько тоскливой. И Стах идет делать очередной скворечник, а затем допоздна сидит над уроками. Потому что не знает, что еще, кроме этого. Ничего больше не осталось…

VII

Стах аккуратно просверливает матери мозги насчет учебы в Питере. Больше возможностей, сильнее база. Бабушка с дедушкой — профессора, помогут. «Ты только подумай, мам» со временем трансформируется в «Я попробую сдать вступительные?».

VIII

Дни растягиваются и сливаются в одно сплошное серое пятно. Дом — гимназия. Гимназия — дом.

По утрам Стах плавает в бассейне. Или, вернее, сидит на самом дне. Задержав дыхание. Ему кажется, что так он может мысленно перенестись — туда, где Тим. Быть рядом с ним, восстанавливая в памяти… счастливую улыбку мелких жемчужных зубов и словно сияющие глаза…

IX

Пять месяцев тишины и ада пролетают как миг и вечность. Стах сидит в поезде и проверяет телефон. Уже привычное: не заходил… Вагон трогается с места, срывая Стаху пульс… И кажется, что этот поезд, а затем поездка на машине… эти два дня в пути будут самыми жуткими. Пять месяцев не были настолько жуткими, какими станут эти два дня.

Больше всего на свете Стах боится, что в тот вечер, когда всё-таки решил оставить Тима, оставил его навсегда. Стах боится найти опустевшую комнату. Стах боится прийти к могиле. Остальное — если прогонит в шею — не страшно… Остальное он переживет.

I

Комната Тима пуста. Здесь прибрано, даже слишком… При Тиме такого не было, при Тиме царил беспорядок. Он никогда не заправлял постель, раскидывал вещи и книжки. Иногда кое-где даже валялись фантики из-под конфет, но Стах делал вид, что так задумано, что это — часть обстановки.

Стах проходит к столу… на котором уже слой пыли. Даже на пластыре, приклеенном на нос корабля… Даже на увлажнителе. Это очень плохо. Стах чувствует, что всё внутри него леденеет.

Он выбегает на улицу. В жар лета, в слепящее солнце — из сумрака маленькой комнаты. Генератор работает. Генератор работает! Стах поднимается к бассейну и вглядывается в его поверхность…

И, заметив большой черный хвост, он оседает у лестницы, выдыхая… а затем застывает как замороженный. Существо, которое плавает в бассейне, отдаленно напоминает Стаху человека… и совсем не напоминает Тима.

— Эй!!

Стах видит, как к нему бежит седой мужчина, уронив ведро. Кричит:

— Кто ты такой?! Что ты здесь делаешь?!

И Стах вдруг вспоминает, что находится на «секретной базе», и соскакивает с лестницы, пока ему не прилетело по хребту или затылку.

Он кричит еще издалека:

— Я знаю Тишу! Мы общались. Мы познакомились на реке. Я его знаю…

Мужчина замедляет шаг. И Стах останавливается напротив. Он ясно понимает, что произошло… Этот черный хвост — это хвост Тима…

И Стах глухо спрашивает у его папы:

— Он всё-таки превратился совсем, до конца?..

II

Отца Тима зовут Алексей. И ведро у него полно маленьких рыбок. Это живые рыбки, они для Тима. Алексей выпускает их стайкой — и десятки серебряных спинок расплываются в стороны, а Тим мечется по бассейну — и каждую из них хватает.

Его кормят как дикого зверя, держат — как дикого зверя. И, словно дикий зверь, это черное существо, которое когда-то было настоящим, смеющимся Тимом, существо, лишенное лица, но не лишенное глаз — отдаленно знакомых, блеснувших во тьме серебром, — вгрызается в куски живого мяса жадно и отчаянно.

Стах не может на это смотреть… Тим любил сладкое… и вкусно приготовленное на пару…

— Вы его вытащить пытались? Из воды.

Алексей молча закатывает рукав и показывает свою руку. В глубоких, давно заживающих шрамах. Он уже не перевязывает их, как раньше, но они всё еще кажутся слишком свежими…

Стах заглядывает за борт каркасного бассейна, где мечется Тим — среди пары беспомощных перепуганных рыбок.

Стах и не хотел бы доставать его руками… Прыгать туда — не хотел бы. Особенно когда то, что раньше было Тимом, разрывает маленьких рыбок на части.

И если нельзя достать Тима из бассейна, значит, надо достать воду. Осушить. Всё очень просто. Всё очень просто при условии, что новый Тим глуповат. Стах почему-то уверен, что нет…

— А у него как с мозгами? В смысле, насколько он соображает?

— Я не знаю…

— Хорошо. Я спрошу по-другому: если мы опустим насос, какова вероятность, что он додумается повредить шланг?

— Это не вероятность… Он не разрешит нам трогать эту воду.

Да, вода плохая. Фильтры давно не менялись. Пахнет как от реки… а не чистотой, как раньше.

Стах думает недолго. Он размышляет вслух:

— Так. Надо как-то обезопасить и шланг, и насос. Насос бы поместить во что-то крепкое, но чтобы пропускало воду… Клетка, наверное, подойдет? Ну такая… для грызунов, чтобы он не просунул через прутья руку.

— У нас есть для птиц.

— Отлично. Осталось понять, как защитить шланг. Может, в какую-нибудь трубу? Лучше металлическую. У вас машина есть? Нам надо доехать до ближайшего строительного магазина.

III

У Стаха так работает мозг. Он не может застыть в бездействии, онеметь от ужаса. Есть проблема — он ищет решения. Может, отец Тима — другой… И Стах заметил кое-что еще: он перепуган. Круги под глазами явно говорят о том, что он не высыпается… и, может быть, снова пьет. Это молодой мужчина, ему наверняка не больше сорока. Но он выглядит бесцветным и серым, уставшим.

Стах садится к нему в машину. Здесь всё какое-то такое… неприбранное, прокуренное, много лишнего. Алексей — суетится, когда выезжает. Стах не любит, когда суетятся за рулем. Но, может, это из-за ситуации…

Стах спрашивает:

— Он давно такой?

— С начала января… Это случилось после новогодних праздников… Я слишком часто начал оставлять его…

Как теперь сознаться? Что это не отец Тима виноват, а Стах…

Алексей продолжает:

— Я просил его не спать в бассейне…

— Он спал и раньше… Бассейн не виноват.

— Нет, виновато время… Чем дольше он там, тем хуже. Его мать тоже… Она тоже…

— Она превратилась в это?..

— Вода свела ее с ума. Она такой не была… Она никогда такой не была.

Вода не сводила Тима с ума. Вода вообще не причиняла ему вред, наоборот. Врачевала, успокаивала, убаюкивала. Тим делился со Стахом, какое счастье для него — вода, какое освобождение и наслаждение в ней быть. И, вопреки всем ожиданиям Стаха, когда Тим обращался, ему было не больно, даже если его организм менялся, даже если всё внутри него смещалось, включая кости… Тим испытывал скорее сладкое предвкушение, чем какие-то негативные эмоции. Он говорил: «Похоже на приятную дрожь, на мурашки…»

— Это не вода, — говорит Стах. — Он был напуган… Ему было плохо.

Он хотел забыться… чтобы всё прекратилось. Стах помнит. Он чувствовал это так ясно, когда уходил… Тим хотел — потеряться. Чтобы не ощущать ничего. И потом он нырнул в воду, чтобы успокоиться, как обычно… и позволил телу взять верх над разумом. Он отпустил себя… и зверя в нем стало больше, чем человека.

Алексей ведет машину по сельской дороге, качая салон на ухабах. И молчит о жене.

— Что с ней стало? — спрашивает Стах.

Она превратилась, но что дальше? Стах ждет. Что сделал Алексей? Что он сделал с ней? Выпустил ее на волю или… может, она погибла? Куда она делась?

Алексей не отвечает. Может, такое не рассказывают на трезвую голову. Особенно какому-то мальчишке.

Алексей переводит тему:

— Вы долго общались?

Стах сразу пристыженно отворачивается к окну. Вспоминает про «всего четыре месяца». Он глухо произносит:

— С того лета…

Алексей недобро усмехается. Он наверняка говорил Тиму: «Будь осторожнее, тебя могут увидеть», «Если тебя сфотографируют — за тобой придут, тебя отловят, над тобой будут проводить эксперименты», «Держись подальше от людей. Ты слышишь?».

А Тим связался со Стахом… привел его в свой дом, всё показал, всё рассказал.

Слова, которые нельзя было произносить при Тиме, Стах считает нужным проговорить вслух для его отца:

— Я слышал его голос.

Повисает пауза, и Алексей кивает. Кивает так, как будто всё стало понятней. И безопасней.

Но Стаху непонятно до сих пор.

— Вы в это верите? В то, что его голос обладает магией.

— А ты нет?

— Нет.

— Но он пленил тебя? — это скорее утверждение, чем вопрос.

— Это не то же, что пленил… Я не чувствую себя запертым. Или привязанным.

Может, наоборот… слишком свободным. Особенно с тех пор, как уехал… Стах застрял в невесомости. В холодном космосе. Когда на много километров — ничего. Плавает в вакууме — и не за что ухватиться.

— Это пока не чувствуешь…

— Что вы имеете в виду?

Алексей молчит. Молчит про то, что он — пленник. Привязанный к дому, который построил. К женщине, которой больше нет.

И Стах не понимает:

— Вас это тяготит? Заботиться о нем?

— С тех пор, как он перестал быть собой?

И что это значит? Какая разница? И почему за пять месяцев он, страдающий отец, не придумал ничего лучше, чем кидать живых рыб на корм сыну в гребаный бассейн?

— Вы правда пытались его вытащить?

— Ты не понимаешь…

— Вы бы вытащили ее?

Машина резко тормозит. И Алексей говорит:

— Я много раз пытался, ясно? Когда она была там, я пытался. Я только смог забрать от нее Тишу. Это всё.

— Что это значит?..

— Я уже сказал: вода свела ее с ума.

— Она хотела с ним что-то сделать?..

— Но не сделала. С ним — не сделала. Только с собой…

Повисает тишина. Такая громкая, удушливая тишина — жарче, чем лето. У Стаха пылает лицо.

Алексей заводит мотор.

И Стах не выдерживает:

— Она покончила с собой?! В состоянии, когда зверя в ней больше, чем человека? А как же инстинкт самосохранения? Вы его там оставили. На пять месяцев.

— Я не оставлял его! Я больше не оставлял. На что ты намекаешь, Стах?!

— Я иду обратно. Будете брать трубу — просите попрочнее. Чтобы плохо поддавалась деформациям. Внешним… факторам…

— Стах.

Алексей задерживает до того, как Стах вылезает из салона. Говорит:

— Это больше не он… Но он всё еще владеет голосом.

IV

Тим сказал, что если что-то и сделал, то только нечаянно. Стах спешит к его дому с мыслью, что голос и правда может обладать каким-то эффектом… гипноза или вроде того, если Тим сам захочет, если «использует силы». Тим телепатит, уж в этом Стах уверен на сто процентов. Так что раньше, когда он охал от боли, или когда уронил короткий, слабый стон, или когда говорил с отцом по телефону, или когда кричал на Стаха… он ничего не делал. А вот сейчас… как будет сейчас — Стах не знает.

Но думает справиться. Стах считает, что голос легко перехитрить. Это не сложно. Вставляешь в уши наушники, включаешь погромче музыку.

Стах садится у бассейна. И наблюдает за Тимом. Всё худенькое тело покрылось черной чешуей и стало будто еще гибче, чем раньше. Пальцы совсем «срослись» перепонками, до самых ногтей. Волос не осталось, лицо потеряло черты человеческие, оно скорее стало больше напоминать что-то гуманоидно-морское… И взгляд переменился. Он злой, настороженный. Умный. Хищный.

Тим тоже наблюдает. Он выплывает один раз — но ничего не произносит. Стах вопросительно изгибает бровь: ну, говори? «Попробуй». Стах делает вид, что ему не страшно, хотя это вранье. Ужасное вранье, сердце у него заходится в глотке.

Тим ныряет обратно, обрызгав водой. Он нервно плавает туда-сюда. Он похож на угря, запущенного в аквариум. Очень голодного угря, который не знает, как подступиться к добыче. И в животе Стаха с каждым неровным, быстрым движением Тима поднимается что-то, похожее на тяжелый, давящий ужас…

Это не Тим, к которому Стах нырял и с которым плавал, не опасаясь. Алексей прав: это вообще больше не Тим…

И в какой-то момент, едва Стах опускает взгляд, чтобы переключить песню, Тим пружинит с места и хватает.

Но Стах тоже его хватает — и тянет на себя, назад. Они падают вместе, с лестницы, и тяжелый черный хвост беспомощно скользит по борту.

Стаха оглушает воспоминание… Такое с ним уже случалось. Открытый перелом всё еще стоит у него перед глазами… Стах видит.

Потом эта картинка перекрывается другой — и вот они уже оба валятся в траву, переплетаясь руками и ногами; сцепившись в клубок из нервов и чувств.

А потом всё тело Стаха вспыхивает болью — и воздух вышибает из легких. Он падает на спину — и уже по-настоящему. Он лежит и не может вдохнуть. Не может пошевелиться. И если бы Тим хотел, он бы вгрызся Стаху в горло или расцарапал бы всю грудь, влезая — под ребра.

Но Тим раскрывает глаза… он помнит, какая-то его часть помнит…

Стах делает вдох, как если бы вынырнул после долгого пребывания под водой, и выдыхает:

— Тиша…

Музыка продолжает играть… Стах вытаскивает наушник, пытается снять с себя Тима… и, когда поворачивается, спина отзывается тупой ноющей.

Стах аккуратно кладет Тима на траву. Тело его плохо трансформируется. Наверное, отвыкло… Тим бьется на земле, хватает ртом воздух — и не может сделать вдох. Зрачок в его мутных глазах то сужается, то расширяется. Радужка то возвращает цвет, то мутнеет обратно. Ему физически плохо. И больно. Ему вдруг больно — возвращаться.

Стах берет его за руку, которая так не похожа теперь на руку человека… и так незнакомо пахнет — плохой речной водой, рыбой и железом… Стах целует его пальцы. Гладит по голове, лишенной волос.

Стах говорит:

— Я должен был приехать раньше. Мне так жаль, кот… Мне так жаль.

Тиму не жаль… Глаза его становятся стеклянными, а сознание — пустым. Хвост медленно распадается на два — и стягивается в тонкие белые ноги…  еще более тонкие и слабые, чем были. Тим очень исхудал и одичал… Заострились скулы и грудная клетка.

Тим сворачивается в клубок и начинает дрожать.

Стах пробует подняться… Наверняка будут синяки… Хорошо хоть, что цел и может стоять. Наклоняться труднее. Но Стах наклоняется к Тиму, берет его на руки и уносит в дом.

V

Когда приезжает Алексей, все ухищрения Стаха с насосом уже неактуальны. Алексей проходит в комнату — со двора, через террасу. Он кажется бледным и взволнованным.

Он тихо спрашивает:

— Как ты его вытащил?..

Стах уже успокоился — и усмехается. Он бросает смешливо:

— Вы «Аватара» Кэмерона смотрели? Там главный герой спросил: «А как понять, что он меня выбрал?»

Стах усмехается и отвечает на вопрос Алексея:

— Он захотел меня убить.

Но не смог. Потому что между ними так много всего… Стах переводит взгляд на Тима — уже серьезный. Он сидит рядом и держит его за руку. Пальцы у Тима снова тонкие и белые. Всё хорошо… Теперь Стах ждет, когда Тим вернется.

I

Тим очнулся. Но ему словно стерли память и чувства. Ему словно стерли личность. Он безучастен к вопросам и просьбам. Когда Стах пробует с ним говорить, Тим смотрит на него так, будто они не знакомы.

Он больше не может ходить. У него атрофировались мышцы на ногах. Но это не слишком его волнует… Когда Тиму надо, он валится с дивана и упрямо ползет. Молча и неумолимо. Он не говорит, куда нужно. Это выглядит страшно. Тим очень пугает близких.

Но в основном он лежит неподвижно в постели. Отворачивает голову — от Стаха, от папы, от ложки с едой. Он отказывается есть нормальную пищу. А когда отец предлагает ему что-то из бывшего рациона — живого — Тим демонстративно прячется под одеялом, поворачиваясь спиной.

Иногда Стах наблюдает, как Алексей сидит с ним рядом и исступленно, бесконечно извиняется — за всё. Это тяжело, и Стах всякий раз оставляет их одних. Тем более что ему есть чем заняться. Например, бассейном. За пять месяцев вода в нем совсем испортилась. Нужно ее сливать, пусть и без клеток с трубами. Нужно всё чистить, начиная со стенок, и это не быстрый процесс.

II

Тим много спит, его постоянно бьет дрожь, и температура у него не поднимается. Тридцать четыре и три. Тридцать четыре и два. Снова — тридцать четыре и три.

Ему не снятся сны. Видений между ним и Стахом больше не случается. И каждый раз, когда Стах пробует обнять его, это то же, что обнимать тряпичную куклу. Тим пахнет чем-то чужим, незнакомым, неправильным — и не приходит в себя.

Стах покидает его, только когда отлучается домой, чтобы поесть, помыться, взять вещи. Ответить на назойливые звонки матери: «Да, всё в порядке. Я в поселке. Отдыхаю, набираюсь сил. Да. Ага. Спасибо. А ты как?»

Ночует Стах тоже у Тима. Ночью сложнее, чем днем. Тим дрожит и задыхается. У него падает давление, его обгладывает обезвоживание. Стах просыпается каждый час, чтобы поить его. Следит, чтобы стакан всегда был полон — и даже не наполовину, до верхов. Таскает горячие мокрые полотенца, чтобы класть на белый иссушенный лоб. Обтирает Тиму тело, промакивая трещинки… и через неделю такого режима начинает засыпать на ходу.

Алексей тоже. Помимо Тима, у него еще есть и работа. Но уже пять месяцев снова нет личной жизни. С тех пор, как всё это случилось… якобы из-за него.

Как-то днем, пока спит Тим, они возятся с системой озонирования (громадной и, похоже, промышленной). Стах ее всю вдоль и поперек облазал взглядом.

— Откуда вы ее взяли?

— С предприятия… Она досталась мне почти даром… и вышедшей из строя. Мне помогли, давно, когда я искал способ, как очистить воду без химикатов. Пришлось с ней повозиться…

— Классно. Вы как мой дедушка. У него тоже руки золотые.

Стах увлеченно вникает, задает вопросы: как работает, что ломается чаще всего? Он собирается чинить, собирается с этим жить.

Алексей спрашивает у него:

— Тебе это всё нравится, да?

И Стах теряется:

— А вам — нет?..

— Скорее нет… Раньше я делал это, чтобы порадовать Тишину маму. А потом, потому что нужно… С таким… не попросишь о помощи. Приходится вникать.

— Поэтому мне это и подходит. Такая жизнь… Тим очень не хотел всего этого для меня. Сказал: «Вы одинаковые»… насчет меня и вас. Ему жаль, что вы кладете всё на алтарь… или как это говорится? Но в моем случае это никакой не алтарь, а бонусы. В смысле… это и есть я. С Тимом и без. Вода, механизмы, строительство… это всё про меня. Только он не захотел ничего слышать — и прогнал. А потом превратился… Вы зря себя вините. Это сделал я. Я виноват в том, что случилось с ним пять месяцев назад. Я приезжал к нему. В новый год. Это мой корабль…

Стах ждет — приговора. Обвинений. Проклятий. И догадок, какого свойства его любовь. Вообще-то, он уже попытался сказать, когда сознался в том, что слышал Тима. Но не уверен, как много Алексей понял…

Тот оседает на колени, осознав:

— И скворечник… И увлажнитель, похоже, твой? — ему смешно, но грустно. — Мысль толковая, вообще-то…

— Я же сказал вам, — Стах защищается усмешкой. — Мне это подходит.

— Да, и ты ловко придумал с насосом. Но я рад, что не вышло опробовать…

— Я тоже.

Алексей застывает. Он опускает взгляд. И говорит:

— Если бы я мог ее вернуть… хотя бы вот так… Если бы я знал, что у нее есть шансы…

Стах смотрит на него и видит человека, который не оправился… и, может, не оправится никогда.

— Есть банальная фраза, — вспоминает Стах. — «Некоторые люди не хотят быть спасенными». И что бы вы ни делали, ничего не выйдет. Я много лет пытаюсь уговорить мать переехать в Питер со мной. Чтобы ей стало легче. Ей плохо дома. И, может быть, хуже, чем мне, и я думаю, что ничем хорошим это всё для нее не кончится. Но она не слушает. Какие бы слова я ни сказал ей.

— Ты далеко живешь?

— Я с Заполярья. Кольский полуостров, слышали?

— Конечно… Далеко же ты забрался. И хочешь здесь остаться?

— Я хочу остаться с Тимом. Но это как он решит…

Стах бы лучше попытался увезти его туда, где теплее. Но лишний раз нервировать этим отца Тима он не собирается. Тем более что даже неизвестно, как отреагирует Тим на Стаха, когда всё-таки придет в себя…

— Что между вами случилось?

— Тим прогнал меня.

— Из-за чего?

— Из чего, — поправляет Стах, усмехнувшись. — Из великодушия. Чтобы я был свободный.

— И почему ты здесь?

— Потому что я обещал, что буду рядом, пока ему нужен. Я ему нужен.

— А если он не вернется?..

— Вернется.

— Но если нет?

Стах усмехается:

— Мне нравится ваш озонатор.

— Стах… — Алексей смотрит на него серьезно и обеспокоенно. — Сколько тебе лет?

— Не надо. Я этого наслушался уже от Тима. Но мне это в удовольствие. Гораздо больше, чем вам. Без обид.

III

Алексей меряет Тиму температуру и давление. Ставит капельницы, потому что Тим не ест. Стах думал: Тим будет сопротивляться. Но тот отнесся с полным безразличием. Иголки в вены? И пусть.

Зато Тим пьет. Жадно опустошает стакан за стаканом. Никакая вода не залечивает раны на его губах, никакой бальзам не помогает. Увлажнитель тоже.

Идет вторая неделя, как он в таком состоянии. Бассейн уже очищен, и Стах спрашивает:

— Давай отнесем тебя поплавать? Ненадолго.

Тим остается безучастным. Даже когда Стах раздевает его и берет на руки. Но, едва они приближаются к бассейну, Тим пугается и начинает вырываться. Он цепляется за Стаха и плачет. И вдруг становится живым. Стах боится уронить его, когда он так выворачивается… и пробует поставить на ноги — но они подламываются, и Тим воет от бессилия и жалости к себе.

— Ничего… Ничего, — шепчет Стах. — Прости, кот, всё хорошо. Не пойдем. Не пойдем, ты слышишь?

IV

Стах виноват. Он не знал, что Тиму будет страшно. Из-за всего. Он отходит в сторону — и больше не тревожит. Наблюдает со стороны, как Алексей уговаривает Тима в тысячный раз:

— Давай, Тиша, надо поесть…

Тим прячется под одеялом. И снова оставляет папу ни с чем.

А Стах, насмотревшись, шарит в чужой кухне. Залезает в морозилку, достает мороженое. Накладывает в стеклянную миску, растапливает в микроволновке и несет Тиму.

Присев с ним рядом, говорит:

— Разогрел тебе мороженое. Будешь?

Тим проявляет слабый интерес, и Стах улыбается. Протягивает ему миску. Тим осторожно подтягивается на руках — и берет.

— Надо было раньше догадаться, да? — Стах усмехается.

Проводит рукой по его голове… волосы уже почти восстановились, но очень слабые и не такие мягкие, как раньше.

Стах поправляет одеяло, проводит рукой по выступающим коленкам. Тим всё чувствует. Это ведь не то же, что поврежденный позвоночник. Он даже может немного двигать ногами. Только стоять на них у него не получается. И ходить самому. Надо разрабатывать. Делать массаж, стараться совершать хотя бы пару шагов… а Тим пока в основном только лежит.

Стах забирается в изножье кровати, садится по-турецки. Освобождает из-под одеяла тонкую ногу в пушистом теплом носке и тянет к себе. И гладит, разогревая в жаре своих ладоней. Гладит круговыми движениями всю стопу и чуть выше, переходя на голень.

Тим отвлекается от мороженого и чуть спускается вниз, ближе к Стаху. Позволяет массировать сначала пальцы — каждый в отдельности, затем и всю ступню — сверху вниз, до самой пятки.

У Стаха шершавые руки, грубые от постоянной мелкой работы с деревом и клеем, и когда он поднимает пальцы на икру, когда царапает под коленкой, Тима всего пронимает дрожью.

Стах говорит:

— Не отвлекайся, ешь.

Он повторяет со второй ногой Тима всё то же самое, спрятав первую — отогретую — под одеяло.

А Тим отставляет миску на подоконник. С каким-то тяжелым вздохом и выражением почти мученическим на лице.

— Поплохело?

Тим давно ничего не ел. Могло замутить.

Стах накрывает его снова одеялом, кутая со всех сторон, чтобы ни с боков, ни снизу не продул ни один сквозняк. И спрашивает:

— Может, ты захочешь походить? Я помогу тебе держаться. Всё равно придется. Рано или поздно.

Тим слабо, хотя изо всех сил, пихает Стаха — ногой, которая размякла в его руках пару минут назад. Подтягивает колени ближе и сворачивается клубком.

V

Стах читает вслух Макса Фрая. Просто потому, что ему самому надо отвлечься. Тим слушает его голос и, кажется, иногда даже увлекается. Это хорошо. От этого спокойней.

Про эту форму… «завершенную» Тим однажды Стаху сказал: «Это не то же, что уснуть в бассейне, это то же, что не знать, как вернуться». Тим все еще не пришел в себя, не пришел — к себе. Но Стах пытается помочь. И у этой помощи много разных форм. В основном Стах просто старается быть рядом.

VI

На второй книге Тим начинает есть что-то, кроме мороженого. Иногда Стах носит ему еду из дома… и начинает понимать, что у Тима появились пищевые предпочтения: он теперь почти отрицает мясо и абсолютно отрицает красные продукты.

Его температура поднимается до тридцати пяти. И ему постоянно хочется пить. Один раз, когда Стах устает смотреть на эту жажду — не внутреннюю, но внешнюю, он стаскивает Тима с кровати, усаживает на пол и поливает его из графина теплой, почти горячей водой. Тиму перехватывает дыхание, и он хватает ртом воздух. Пока не затихает… Почти каждая капля впитывается ему в кожу, и Тим крепко держит свободную руку Стаха обеими своими.

— Лучше?

Тим кивает.

— Хочешь в ванную? Я еще немного на тебя полью. Давай? Станет легче.

Но Тим ползет обратно на кровать. Стах останавливает его, потянув за мокрую пижаму. Стягивает верх через голову, бросает на пол и укладывает Тима в постель. Накрывает одеялом, придавливая весом своего тела. А затем падает рядом, прижимая его к себе.

Тим поворачивается спиной, двигаясь ближе, и Стах тычется носом в волосы, которые всё еще не пахнут как раньше…

VII

Стах взял за правило разминать Тиму ноги хотя бы раз в день. Поэтому прилежно садится в изножье кровати, растирает Тиму стопы, гладит пальцами все выпирающие косточки и массирует мышцы на икрах, задрав свободные штанины теплой пижамы.

Когда по согнутой острой коленке в очередной раз пробегает волна дрожи, Стах упирается в нее лбом, опустив повинную голову.

Последние пару дней Тим чувствует себя лучше — и близость с ним заводит. Как эта острая коленка. Как ощущение его бархатной кожи. Стах чуть поднимает голову и целует, запуская пальцы чуть ниже, по бедру, насколько позволяет ткань.

Тим двигается вниз, почти раскрываясь навстречу, и Стах понимает, что можно. Можно продолжать его гладить, вдоль бедра, внутри и снаружи. Спуская и поднимая ткань.

Дыхание у Тима учащается, и он прикусывает нижнюю губу.

Стах отнимается от него и просит:

— Погоди, кот, я запру.

Стах соскакивает с кровати и по очереди запирает двери, остановившись у той, что на террасу. Высматривая: точно ли они одни? Пока одни.

Он возвращается, устраивается между ног у Тима. В этот раз немного ближе, так, чтобы с бедра опустить ладонь ему на пах. Пускает тепло — от центра тела, чувствуя, как напрягается плоть под тяжестью его руки, под настойчивым, горячим касанием. Тим подается навстречу, немного прогибается в спине. И начинает тихо постанывать… и когда начинает, Стах чуть не замирает… не ожидав.

Тим не издавал ни звука с тех пор, как снова стал человеком… И Стах не знает, хорошо ли, что издает теперь, или Тиму просто на всё уже наплевать? Даже на Стаха.

Стах не целует его, не подминает под себя, не вовлекает в близость. Он просто гладит Тима. Не только пульсирующий, подрагивающий член, но его всего. Оголяя впалый живот, выступающие ребра. Запуская волны мурашек по его замерцавшему телу.

Тим двигается под ним, кажется, весь… Стискивает в кулак простынь, подается навстречу, даже сгибает ноги, расставляя колени пошире.

Стах смотрит, как он забывается, как запускает тонкие пальцы в угольно-черные волосы, как хватает ртом воздух, как облизывает раненые истрескавшиеся губы. Жмурится, гнет брови. Просит еще — хриплыми, учащающимися, всё более плаксивыми стонами. Ужас как заводит…

Стах закрывает глаза, прижимаясь носом к острой коленке… делает глубокий вдох, припечатываясь к ней губами… Очень сложно Тима не хватать, очень сложно оставлять ему пространство… Стах не уверен, что может, что это правильно… Тим всё еще не в себе.

Тим хватается за Стаха, когда спускает. Сжимает его запястье, царапает, толкается сам. А потом растекается на кровати, ослабнув… и лежит с закрытыми глазами.

Стах тянет с него штаны, сбрасывает на пол. Обтирает одним из многочисленных мокрых полотенец. Полотенце сбрасывает тоже. И думает, как это пережить… и как отлипнуть.

И, собрав все силы в кулак, прячет Тима под одеялом — от холода и своих глаз. Отпускает. Забирает испачканное, отпирает дверь, уносит в ванную. Включает воду — себе. Похолоднее. Остудить голову.

Залезает в душ. Пользуясь тем, что отец Тима на работе. Прижимается лбом — к кафелю, как к белому колену. Закрывает глаза, пытается всего Тима — просящего, стонущего — восстановить перед собой… и через пару толчков в собственный кулак понимает, что не может…

Почему Тим стонал? Спустя столько времени? Не скрываясь. Насколько он пришел в себя, насколько у него еще есть чувства к Стаху? Слишком много мыслей. Обо всем. Слишком чужая ванная. Слишком… Всё это — слишком.

Стах опускается на колени — под барабанящую по голове холодную воду — и затихает.

VIII

Стах одевается, проверяет Тима. Заставляет попить, умывает ему лицо. Целует в лоб, говорит:

— Я пойду на ужин. Скоро вернусь. Принести тебе что-нибудь? Бабушка готовит сегодня овощи. Ничего красного…

Тим сжимается в клубок, отвернувшись от него, и ничего не отвечает. Прогоняет Стаха тишиной.

IX

Когда Стах возвращается, очередной порции мороженого в миске нет. Но Тим отказывается от дурацких овощей. И не позволяет воткнуть себе в вену иглу. Доводит отца — до немого срыва — молчанием и упрямством.

Никто не кричит. Просто очень много бессилия — в попытках достучаться до Тима. Много — в ссутуленных плечах Алексея, в локте, поставленном на колено, в руке, которой он проводит по лицу. В том, как он поднимается, убирает всё — физраствор, трубку, иглы. Но больше всего бессилия — в хлопнувшей за ним двери.

В кухне стоит дым. Из коридора несет никотином. Стах открывает окно сам, ставит контейнер на стол. Говорит:

— Ешьте хотя бы вы. Это бабушка угостила.

— Ты рассказал ей?

— О чем?

Алексей смотрит на Стаха замученно. И у него нет никаких сил — уточнять.

Стах отвечает:

— Только в общих чертах. Она ничего не знает.

Потом Стах моет миску — из-под мороженого. Он сегодня не проиграл… но это чувство — проигрыша — передается ему через дым.

X

Стах умывается, чистит зубы и смотрит на себя в зеркало. И не узнает. За эти пять месяцев и за две недели здесь он перестал быть самим собой. Всё детство сошло с лица. Ему скоро семнадцать. Он уехал из дома. Всё бросил и всё начал — здесь. Но не чувствует ничего… кроме желания упасть и выспаться как следует. Хотя бы одну ночь.

Стах возвращается к Тиму. Снова его поит, снова умывает. Ставит на наручных часах будильник. Ложится, обнимая его рукой. И успокоенно выдыхает… всегда выдыхает, когда вот так ложится рядом… Но только сегодня Тим сжимает на нем пальцы так сильно, как раньше… будто что-то вспомнив, будто это «что-то» причиняет ему боль.

I

Стаха нет весь день. Тим нервно мнет одеяло и смотрит в окно. Кажется, он уже привык, что Стах рядом. Без него не по себе. А он приходит только по будильнику — поить… и уносится куда-то из дома.

Тиму хочется начать задыхаться — демонстративно. Хотя он и так… Ему очень плохо, саднит носоглотку, сушит кожу, всё трескается и болит, увлажнитель не помогает. Тим пьет — и не может утолить жажду… Как будто вся вода проходит сквозь него. А Стах его еще бросил… Тим бы заплакал — но глаза у него тоже высохли, как пустыня.

II

На улице почти тридцать градусов. Во дворе из-за деревьев влажно. В тени прохладнее, чем на солнце, но все равно жара…

Стах отлучился, сначала чтобы кое-что приобрести, а затем — чтобы установить как надо. Он уверен, что это отличная идея. И возится с ней весь день.

А часов в шесть вечера Стах врывается в комнату Тима вихрем. Он слишком радостный, его распирает от предвкушения, и он зацеловывает Тиму лицо и шею, пока тянет на себя, чтобы сел.

— Пойдем, подышишь свежим воздухом. Я во дворе кое-чего организовал. Тебе понравится. Почти что аквадискотека. Для самых маленьких… — Стах усмехается.

А Тим держит его… держит рядом, и Стах вдруг затихает, размякает, садится. И когда Тим снимает с него свои руки, опускает руки ему на грудь, Стах удерживает их на себе. Всматривается в лицо Тима. И мягко улыбается.

— Привет?

Тим отводит взгляд — и не смотрит. Прячется за ресницами.

Стах спрашивает:

— Хочешь сам пройтись? Я помогу.

Тим слабо кивает.

III

Тим выходит в своей плюшевой пижаме. Осторожно ступая. Стах его держит. Потому что ноги у Тима подламываются и дрожат от напряжения. В какой-то момент Тим сдается и падает — но Стах уверен: это только потому, что Тим знает, что его поймают.

Стах помогает ему выйти во двор. И говорит:

— Смотри, что есть.

Это надувной бассейн. Детский. Вода в нем нагрелась за целый день. Он удобнее, чем ванна: если Тим начнет обращаться, до полноценного бассейна метров пять.

Тим закрывается рукой. Потому что Стах — дурак. Испанский стыд — его вторая эмоция после ужаса перед «большой водой». Уже что-то.

— Тебе помочь раздеться?

Тим толкается, но особо не выходит, потому что Стах его держит, чтобы он не упал.

— Что, хочешь в одежде?

IV

Стах усаживает Тима в бассейн. Тим совсем нагой и подтягивает колени к себе, обняв их руками. И прячет лицо… на котором Стах успел заметить облегчение… Кожа Тима, тронутая водой, начинает серебриться…

Но Стах, конечно, всё затеял не только лишь из-за бассейна. А ради свежего воздуха и разбрызгивателя. Продавец сказал, что это отличная поливная система для цветов. Тим кажется Стаху очень приличным цветком. И Стах включает этот шипящий фонтан, попадая под ворох капель за компанию.

Тим охает, когда на него попадают струи воды под напором. И не знает, куда деться, и чуть не переворачивается с бассейном.

Стах хохочет:

— Тиша, кот, куда ты удираешь?..

Но Тим замирает… Он просто не ожидал, а теперь приятно. Всё его тело вибрирует и подставляется под воду. Тим смущен и кусает губы, сворачиваясь в пристыженный затихший клубок.

Стах зачерпывает воду пластмассовым ведерком (он прихватил его для комплекта и антуража) и поливает Тима сверху. Наблюдает за ним и думает: надо было покупать водяной автомат — и стрелять на поражение… Тим — единственный человек, которому бы это пришлось по душе.

Тим млеет и почти мурчит. На лице у него — выражение мученически-довольное. Тим — униженный и разнеженный. Он же все-таки речной кот, и ему хорошо от этой щекотной ласковой воды, которая создает над ним радуги.

V

Тим сидит в постели сырой, и с волос у него течет. Стах высушивает и ерошит их полотенцем. Он улыбается, никак не может перестать. Тим его пихает, а Стах ловит его ломкую руку.

— Я не издевался. Наоборот…

Почему-то это обижает Тима еще больше… и Стах уверен, что его обида — намного глубже и больше, чем детский бассейн.

— Тебе отец такого не устраивал в детстве? Я так и представил, как ты мелкий бегаешь под водой и хохочешь. Или плюхаешься в какой-то такой бассейн.

Тим говорит:

— У меня был большой…

Тим сразу стал очень взрослый. Предоставленный сам себе. И никто не стрелял в него из водяного автомата. И смеялся он, наверное, очень мало.

Стах слабо усмехается:

— Нам надо было познакомиться пораньше… Мы бы повеселились, да?

Тим ничего не отвечает.

Стах говорит:

— Мы еще можем наверстать.

И Тим прячется под одеялом… Чтобы Стаху не было видно, что ему больно. Из-за всего, что к нему возвращается, из-за всего, от чего он бежал…

VI

— Хочешь, посмотрим фильм? Какой-нибудь морской?

Стах предлагает уже вечером, не зная, чем еще заняться. Он не уверен, что их прошлые занятия — переписки, поцелуи, плаванье и сборка корабля, — возможны на этом этапе. И он боится наскучить. Одним и тем же. Чтением, лежанием в тишине… Он уже сам себе наскучил за эти недели.

Поэтому он ищет фильм. Желательно что-то попроще, что-то семейное. Название «Все любят китов» кажется безобидным.

— Основано на реальных событиях. Хочешь?

Тиму опять все равно. На фильм чуть больше, чем на Стаха. Приходится принимать решение в одиночку. Стах задергивает шторы и выключает верхний свет, оставляя ночник. Волны плещутся в комнате, а затем и в фильме.

Стах хмыкает на первых же минутах. И, хотя Тим не спрашивает, объясняет, что его смешат чудеса локализации:

— Как у них «Большое чудо» превратилось во «Все любят китов»?

Но «чудо» — это почти как Тим, и Стах замолкает, раненый ассоциацией. И они долгие пару минут в молчании смотрят на быт маленького города на Аляске, куда приехал репортер. Приехал — и заснял нечаянный сюжет о том, как три серых кита застряли в полынье.

Полынья — небольшая синяя рана на белом полотне льда. Меньше даже, чем бассейн Тима. Киты сдирают об ее края морды, пока она становится всё меньше и меньше. Они не могут уплыть, потому что море слишком рано замерзло, их окружает толстый лед, и до открытой воды далеко — им не хватит дыхания, чтобы доплыть.

Репортаж о китах очень быстро собирает в маленьком городе журналистов, спасателей, спонсоров и военных.

И Стах половину фильма не понимает двух вещей. Почему в мороз, когда актеры говорят, у них нет пара изо рта? И почему так долго никто ничего не делает? Никто, буквально никто. Все чего-то ждут. Какой-то помощи свыше. Как будто не могут взять пилы и рубить лед вручную.

— Очень логично, — решает Стах.

Он стойко терпит раздутые новости, политические интриги и странные разногласия между гринписовцами и бизнесменами, между гринписовцами и эскимосами. Рубить бабло или спасать китов? Спасать китов или, может быть, лучше их есть? И периодически Стах всё это комментирует со словами «Какой же цирк…».

Тим молчит весь фильм. Даже когда героиня в хиленьком гидрокостюме ныряет в ледяную воду. И рискует жизнью — но, если верить фильму, не потому, что может получить гипотермию, а потому, что может получить хвостом по голове — и моментально умереть.

Она заметила, что маленький кит плохо выплывает дышать, как будто что-то ему мешает. Его хвост запутался в сети. Она пытается ему помочь.

Стах спрашивает:

— Ты бы нырнул?

Тим кивает. Он бы тайком нырнул. Без гидрокостюма вообще. Но только потому, что Тим хладнокровный в гипотетической морской форме.

В общем, на экране целый час борются с бюрократией, политикой и прочей скукотищей чуть больше, чем за жизнь китов. Местные жители и добровольцы наконец додумались создать рукотворные полыньи, чтобы сопроводить китов к большой воде, но на пути у них препятствие в виде сросшихся и слипшихся торосов — до самого дна… и на помощь призывают советский ледокол — но это только после очередных сцен с бюрократией, политикой и прочей скукотищей…

На ледоколе, разумеется, все дружно хлещут водку, потому что фильм американский, и Стах проверяет, сколько осталось до конца, когда вдруг выясняется, что третий кит покинул мир живых.

Тим начинает всхлипывать. Из-за дурацкого фильма. Стах изумленно отрывает взгляд от экрана — и уставляется на Тима.

— Тиша…

— Мне жаль маленького кита…

Фильм кончается, слезы — нет.

Стах спрашивает:

— Хочешь, почитаем, что случилось?

Потом Стах долго пытается выяснить, что произошло в конце восьмидесятых на самом деле, и Тим лежит у него на плече, заглядывая в экран телефона.

На самом деле китов обнаружил не репортер, а местный житель. И тут же, как полагается приличному человеку, начал прорубать китам путь к большой воде… Не в одиночку, разумеется. Рукотворные синие квадратики сверху напоминали пунктир — так выглядел путь домой. Киты выныривали, дышали и двигались дальше.

Никто не хотел их есть. Такой вопрос даже не стоял. Потому что китобои — охотники, а не убийцы.

И советских ледоколов было два, а не один, «Арсеньев» и «Макаров». Моряки должны были вернуться домой, где их уже и без того долго ждали семьи, но им пришлось задержаться почти на месяц, чтобы спасти китов.

Событие освещали все хоть сколько-нибудь развитые страны мира, и много людей прибыло на помощь. Но китенка все равно спасти не удалось: он правда умер от переохлаждения и недостатка кислорода.

Тим успокаивается, слушая голос Стаха, пока тот читает, но ему все равно очень грустно. А Стаху почему-то вдруг становится легче… Потому что раскисший замяукавший Тим такой Тим…

VII

Ночью Тиму впервые за долгое время снится сон. Он ныряет за китом, чтобы освободить ему хвост. Вода очень глубокая, и чем ниже, тем темнее. Свет глухо просвечивает через лед. Тим задерживает дыхание и запрещает себе обращаться. Он проплывает вдоль кита, над самой его спиной, ведет рукой по скользкой шершавой шкуре.

Тим долго борется с сетью, которая обмоталась вокруг китового хвоста. Но когда он думает подняться наверх, чтобы сделать вдох, полыньи уже нет. Лед затянут намертво. Тим бьется в него — и не может вернуться. И ему страшно за себя, и страшно за китов.

Легкие горят, Тим захлебывается в воде, и погружается всё ниже — в темноту… Пока вода не превращается в чернила. Они затягивают ему взгляд. Лишают страха. Крадут личность. И у Тима не остается никаких сил, чтобы бороться еще и с этим…

А потом он вдруг чувствует, как кто-то его хватает. Тим в постели — дрожит и цепляется за Стаха. Всё его тело снова лихорадочно мерцает.

Тим плачет:

— Он задохнулся… Он…

Стах обнимает Тима. Он знает это чувство… когда вся твоя жизнь разлетается на мелкие кусочки, а потом ты пытаешься ее собрать и видишь… как разбивается самолет… даже если твой самолет — живой кит. И ты стараешься восстановить и хоть каким-то образом спасти его, если не можешь самого себя. Стаху всегда было понятно, как устроена модель, и никогда — как устроен он сам.

— Иди ко мне.

Стах тянет Тима лечь, кутает в одеяло и устраивает удобнее в своих руках.

— Вот так. Давай придумаем, как спасти твоего кита из сна. Есть много хороших способов. Так? Можно взять ту сеть, только побольше. Очень крепкую, чтобы выдержала вес кита. Ты под китом ее расправишь — а я подниму его на вертолете. Да? Мы поместим его в бассейн. Ненадолго. Прогоним через твой озонатор воду, она будет полна кислорода… и в бассейне точно теплее, чем в море. Он придет в себя. Что скажешь?

Тим вытирает лицо. Стах ловит его руку и целует тоненькие пальцы. Они крепко сжимают — и Тим переносит Стаха на лед Аляски…

VIII

Тим не может расправить сеть под китом — ему не хватает воздуха и времени. И он мерзнет — бесконечно. Он уже десяток раз тонул — и просыпался в ужасе.

Он больше не плачет, но сидит на кровати, обняв колени, и отказывается ложиться. Стах смотрит на время: полчетвертого. Он трет рукой лицо, тянется за стаканом с водой. Подает Тиму и спрашивает у него:

— Ты теперь боишься обращаться?

— Себя…

Тим жадно глотает воду и не сознается, как сильно он теперь боится. Той части самого себя, за которую он чувствует вину — перед папой.

Тим отдает стакан и поворачивается спиной к Стаху. Он начинает возвращаться… и всё это ему не нравится. До намокающих ресниц. До глухой, задвинутой подальше боли где-то глубоко внутри.

I

Стах чувствует себя разбитым. Он бы проспал часов десять — не отрывая голову от подушки. Но он пьет чай, сидя в чужой кухне, и думает о том, как вернуть Тима в воду…

У Тима после сна о китах случился откат: он снова ушел в себя — и отказывается от еды и прогулок.

Стах поднимается из-за стола. Это — посильно. Это намного лучше, чем бессонница в надежде, что Тим жив. Тим жив. Почти в порядке. Он будет в порядке. Стах постарается.

II

Дома прохладнее, чем на улице, и Стах открывает окно, впуская в комнату жаркий воздух. Тим выбирается из своего кокона, и на него падают солнечные зайчики, пробившиеся через густые кроны деревьев. Стах ставит на подоконник полевые цветы в вазе.

— Я так подумал, Тиша. Если котофей не идет на улицу — улица идет к нему.

Стах пшикает на цветы из распылителя, который стащил у бабушки. И, окропив бутоны, листья и стебли прозрачными поблескивающими бусинами, пшикает еще на Тима. Тим всё еще очень приличный цветок и закрывается рукой.

И Стах наигранно удивляется:

— Не хочешь?!

Стах уже притащил Тиму лето — и теперь пытается заменить разбрызгиватель хоть в каком-то виде.

Тим уворачивается от капель, как от щекотки. Отфыркивается, мяукает:

— Нет, Арис!.. Садист.

А потом сам же подставляется, чтобы еще.

— Ну-ну! «Садист», а как же…

Стах запшикивает Тима с ног до головы, задирая ему пижаму. И хохочет, потому что Тим пытается стойко держать достоинство, но вода со Стахом его побеждают… и он застывает, почти распластавшись под брызгами.

Стах жмет на ручку распылителя, но тот кашляет и запыхается. Стах опускает руку с разочарованием:

— Скончался…

Тим закрывается руками, но Стах их отнимает от его лица, чтобы увидеть: он улыбается. Тим улыбается. Это лучше всего, на что Стах смотрел. И он целует Тиму пальцы, а тот, не выдержав, отталкивает и серьезнеет. Стах тоже. Тим цепляет его за ворот футболки и тянет ниже… и Стах охотно, послушно склоняется, чтобы поцеловать его. Мягко обхватывает его губы своими, приходится языком по всем трещинкам, просится глубже…

В дверь стучат, и Стах отскакивает, как ошпаренный. Алексей застывает в проходе. Растерянно. Ему очевидно, на чем именно он их прервал… Но он только говорит:

— Я уезжаю. Если что — звоните.

Когда он запирает, Стах оседает на мокрой постели с пылающим лицом, и Тим пытается скрыть улыбку — над ним.

— Папа знает…

— Что?

От этого ни фига не легче. Но Тиму — еще смешнее со Стаха.

И тот бежит от неловкости в действие:

— Ладно, лето доставлено, теперь надо бассейн.

Тим ловит его за руку, прежде чем он уйдет, и пытается спуститься. Тим хочет пойти, пойти вместе… Стах помогает ему подняться и обнимает. Обняв, сжимает его покрепче. Он повалил бы Тима обратно на постель, вот таким, сырым, почти знакомым, смешливым, вредным… Но, оторвавшись от него, отодрав себя почти насильно, выводит его из дома.

III

Стах сидит на сырой траве под брызгами, пряча глаза от солнца. Тим валяется в бассейне и мерцает… Он уже привык и смирился. Поэтому весь бесстыже тянется и глубоко дышит.

Стах не знает, как начать разговор — о том, что Тим не может слишком долго вот так жить — плескаясь в детском бассейне и отказываясь плавать. Стах не знает, как начать, потому что они с Тимом больше не общаются. В смысле… между ними нет хорошего диалога. Всё изменилось. Тим всё еще далеко… спрятан где-то в себе.

С одной стороны, то, что Тим теперь боится, Стаху вполне выгодно: можно его увезти в какой-нибудь город, даже в Питер, поставить ему надувной бассейн посреди комнаты — и победа. А с другой стороны… если отбросить все эти глупости…

Стах вряд ли представляет, что Тим переживал в эти пять месяцев. Наверняка ему известно лишь одно: когда Тим оказался возле бассейна, даже мысль вернуться в воду ввергла его в панику.

Может, потому, что раньше он мог остановиться на одной из своих форм… и у него был контроль. А теперь он потерял этот контроль — над своим телом. И он не мог вернуться к самому себе много недель подряд. Он даже ходить пока не в состоянии… И его личность всё еще пытается восстановиться. Как со всем этим нырять в воду, если человек в нем очень слаб?

Стах может только ждать, когда всё придет в норму. Следить, чтобы крепли мышцы ног и креп сам Тим. Это долго, понадобится терпение…

Стах смотрит на Тима, как тот жмурится и перекатывается по дну надувного бассейна, сворачиваясь в клубок. Усмехается. Он не хочет всё это портить. Тим впервые за долгое время идет на поправку.

IV

Но… в голове у Стаха на фоне этих мыслей поселяется еще одна безумная идея. И как бы он ни пытался вразумиться и отвалить с этим от Тима, идея обрастает всякими подробностями и возможностями.

Дело в том, что Тим потерял контроль над своей речной формой. А что, если форма будет не совсем речная, а скорее… непривычная?.. Что-то новое. Что-то незнакомое. Что-то, в чем у Тима и не было никакого контроля.

Вечером, когда Стах отмокает в душе, он замечает, что у бабушки в ванной стоит морская соль. А у Тима, к слову, остались свечи еще с нового года…

В общем, Стах возвращается из дома с твердым намерением предложить — и даже без сюрприза. Потому что милые шалости с детским бассейном — одно, а обращение — другое. И это может плохо кончиться. Возможно, Тим — пресноводный вид. И соль причинит ему вред.

Тим, ничего не подозревая, сидит с цветами у открытого окна, обняв вазу руками, смотрит во двор через мелкую москитную сетку — и старается дышать паром из увлажнителя.

Стах, ободренный принятыми цветами, пришвартовывается к подоконнику с вопросом:

— Помнишь, мы как-то говорили, что если у тебя есть «речная форма», то может быть и «морская»?

Тим не выглядит так, как будто помнит. Тим выглядит так, как будто его напрягает этот разговор — едва начавшись.

— Я это к чему. У меня дома есть морская соль… Я тут почитал, что она расслабляет, улучшает кровообращение и всякое такое… А еще это должно быть прикольно по ощущениям, потому что ты не знаешь, что такое море, а вода там тяжелее, а тело — легче… И ты можешь опустить в воду только руку, а не всего себя, просто так, ради эксперимента, ради опыта. И я бы сделал тебе ванну, и расставил бы свечи, пока нет твоего папы, и был бы романтичный вечер днем… Если захочешь.

Тим отводит взгляд от Стаха. И остается совершенно безучастным. Это было вполне ожидаемо… И Стах не знает: поуговаривать его еще или отстать? Может, стоило бы раскрыть карты, объяснить зачем… Но Стах решает не рисковать.

Тим удерживает его за край расстегнутой рубашки, накинутой поверх футболки.

— Ладно…

Стах что-то не понял…

— Ладно?..

Тим кивает и снова отворачивается к окну. А Стах застывает рядом. Он не ожидал. И теперь смотрит на Тима — вопросительно. Пытается с ним рядом задержаться, удержать — и пальцами чуть больше, чем словами.

Спрашивает тише:

— А сейчас чем займемся? Посмотрим фильм? Нормальный, — он усмехается. — Без смертей. Я поищу что-то получше. Можем включить комедию.

Тим отрицательно мотает головой.

— А что тогда? Почитать тебе?

Тим не соглашается.

Стах продолжает накидывать варианты:

— Массаж? — скорее в шутку, чем всерьез.

Но Тим, задумавшись, кивает. Поворачивается — и не ногами к Стаху, а спиной, предлагая себя — горячим рукам. И Стах теряется.

Помедлив, он скользит ладонью по спине Тима, а потом перехватывает поперек живота, двигает к себе — и Тим от неожиданности весь сжимается в руках. Стах прикусывает губу, привстает на коленях, чтобы было удобнее, и кладет руки ему на плечи, попеременно то поглаживая, то надавливая и сжимая… но не слишком сильно, потому что Тим кажется ему очень ломким. Со своей тонкой белой шеей, проступающими позвонками…

Стах проводит ладонями по его рукам, потому что знает, как Тима мурашит тепло… и возвращается обратно на его плечи, почти касаясь носом его затылка… и понимает вдруг, что постепенно возвращается горчащий сладкий запах севера. Мешается с летним вечером, скошенной травой, цветами. Стах бы прижался носом, прижал бы Тима ближе.

Тим ловит его руку, как если бы Стах мог его этим позвать, и опускает, чтобы обняла… и Стах склоняется над ним. Целует его в висок. Выдыхает — почти облегченно. Тим закрывает глаза — и растекается в его руках.

Стах оборачивается: за ним подушки. У Тима сразу две, чтобы он мог удобно сесть, и Стах поправляет их, отодвигается подальше. Тянет к себе Тима, усаживает между своих ног. Касается губами позвонков на шее. Тим сжимает пальцами его руку…

…и погружается на дно бассейна. К Стаху… где тот проводил долгие минуты без дыхания, пытаясь сохранить с Тимом связь каждое утро, пытаясь не свихнуться, пытаясь — не увязнуть в неизвестности…

Тим раскрывает глаза…

Вокруг него бассейн, его круглый бассейн. Глубокий и безмолвный. Тим плавает в крови, всё пахнет кровью, и он что-то ищет… бесконечно ищет, и его тоска — животный голод, его тоска низведена до голого инстинкта… Тим бьется в стены бассейна, пока не приходит человек… не тот человек, и Тим воет и плачет. За то, что он — не тот. И оцарапывает ему руку… и крови становится всё больше, а Тим становится всё злее, и бьется, бьется в стены бассейна, и кричит — но вода подавляет звук.

Стах стискивает его крепче…

И не может извиниться, не может просить у него прощения, потому что горло словно сжало в тиски. Он ужасно виноват за всё, что сделал. Он ужасно виноват, что всё-таки ушел, как Тим хотел. Ну что же Тим его прогнал? Зачем прогнал?..

I

Тима будят ночью часы Стаха… Они тихонько вибрируют у него на запястье, и он отключает их, трет глаза, осторожно вылезает из-под Тима, тянется к подоконнику — за стаканом. Это необязательно. Тим мог бы и сам… но разрешает Стаху позаботиться и пьет.

Стах шепчет: 

— Ляжешь на другую сторону? Рука затекла.

Тим отдает стакан и стыдливо двигается. Поворачивается лицом к стене, к Стаху — спиной. Стах тут же притягивает его к себе обратно, и Тим сворачивается клубком вокруг обнявшей руки, подтягивая к животу коленки. Стах двигается к краю, чтобы у Тима было побольше места.

Тим не может уснуть — и теперь почти даже не дышит, словно боится себя выдать. Боится всего, что случилось, боится, что Стах снова рядом, боится, что он уйдет. Тим не шевелится, но Стах что-то чувствует… во всем напряжении его тела…

Иначе с чего бы он чуть приподнялся, чтобы всмотреться Тиму в лицо? Тим открывает заслезившиеся глаза.

Стах упирается носом ему в плечо, и Тим поспешно вытирается худенькими пальцами.

Стах немного придавливает его весом своего тела, прижимается губами к мягкой высокой скуле. Вздыхает, как будто понимает. Обнимает Тима — еще теснее, пока между ними не остается никакого расстояния, даже самого маленького.

Стах поправляет на Тиме пижаму, гладит по ребрам, по боку. Проводит рукой от самого начала его грудной клетки до живота, и Тим весь плавится, как нагревающийся воск… и это побуждает Стаха забраться под плюшевую ткань. Его ладонь скользит по бархатной коже, вызывая вибрации и мурашки. Тим шумно выдыхает, Стах — за ним, прижимаясь еще ближе — в острой, лихорадочной нужде.

Надо Тима всего… руками и ногами, каждой клеткой тела. Стах его очень хочет… до тут же вставшего члена, который теперь слабо в Тима толкается, приподнимаясь и напрягаясь.

Тим подается назад, поворачивается на спину, позволяет вовлечь себя в поцелуй. Рука Стаха всё еще водит по его коже, медленнее, но как будто более осознанно. Жаром — по ребрам и ниже.

Тим направляет ее себе между ног, пока горячая ладонь не накрывает ему пах. И когда накрывает, Тим почти сразу делает глубокий вдох, чуть сгибая в колене ногу, раскрываясь навстречу, просясь, выгибаясь — и погружаясь под воду. 

Стах сжимает его через ткань, ощущает, как он заводится и твердеет. Слушает, как учащается его дыхание — словно в кислородной маске, словно они остались одни во вселенной на каком-нибудь песчаном дне, придавленные тоннами темно-синей воды… темно-синей, как глаза у Тима, тяжелой и свинцовой…

Стах бы всего его затискал, облапал, зацеловал — такой он желанный. Тянущий вниз и выталкивающий на поверхность, а потом и на берег… Маленькое переменчивое море.

Поцелуи становятся влажные и холодные… как придется, куда придется. Стах прикусывает Тиму мочку уха, прихватывает губами молочную кожу на его шее, опять мурашит его — на выдохах — по оставленным влажным следам.

Стах не знает, как с ним обращаться, — и не то чтобы много думает. Он кусает, зализывает укусы, извиняется поцелуями. Потом срывается снова — и снова кусает. Водит рукой по твердой подрагивающей плоти и сжимает, когда вся эта близость переполняет ему рассудок.

Но Тиму нравится — дрожать в его руках, особенно когда они всего Тима стискивают так, что иногда тяжело вдохнуть. Тим цепляется пальцами, сдавливает то собственную одежду, то одеяло, то руку Стаха, которая гладит его между ног.

Стаху бы хотелось, чтобы Тим снова стонал… чтобы расслабился, чтобы забылся, чтобы почувствовал себя в безопасности. Но Тим только шумнее и надрывнее дышит. Почти хнычет, толкается в руку, кусает себе губы. Запрокидывает голову, выдыхает через рот. Ртом хватает воздух, как если бы задыхался. Гнет брови, словно ему больно.

Тим снова поворачивается спиной, удерживая на себе ладонь, чтобы Стах не отпускал. Сжимает бедрами, провоцируя двигаться… совсем как во время проникновения.

Тим жмурится и всё еще молчит. Прячет лицо в подушке, пытаясь приспустить себе штаны. Стах помогает. И подхватывает маленький пульсирующий член, сжимает в кулак, стараясь не царапать пальцами. Ему на костяшки срывается холодная капелька смазки. Стах ловит ее ладонью, ладонью растирает по чувствительной нежной головке — и Тим сжимается, спуская с тихим плаксивым стоном. И толкается — в тут же сжавшуюся руку, с каждым толчком выплескивая еще немного влаги, пока не застывает, опустев.

Стах шумно выдыхает ему в ухо, опять кусает… Потом отнимается, ищет полотенце, чтобы вытереть себя и Тима…

И едва заканчивает с этим, Тим пытается перелезть через него — но бессильно замирает, осознав, что ничего не выйдет.

Стах спрашивает шепотом:

— Что-то принести? — и тут же усмехается. — Или куда-то отнести тебя?

Тим мотает головой. И очень тихо говорит:

— Ты мог бы…

— Что?

— Принести… ну, в ящике стола.

— Ладно.

Не то чтобы Стах в состоянии ходить со стояком после такого, но… Он покорно скатывается с кровати. Оборачивается на Тима, как он там лежит, подперев рукой голову и наблюдая почти черными в полумраке глазами. Стах указывает на ящик: первый? Первый. Стах выдвигает его.

— И что нести?

— Масло…

Это какое-то детское. Написано «перед сном». Стах не особо понимает, но приносит Тиму, если надо. Тим забирает, тянет Стаха на себя за футболку, потом тянет футболку с него… Приходится раздеваться.

Стах неловко усмехается, а Тим ловит его пальцами, касается невесомо, снизу вверх всех напряженных кубиков, скользит взглядом и холодом по груди, задевает ключицы, обнимает, склоняет к себе. Целует, шумно выдыхая через нос.

Пока целует, опускает руки вниз, водит пальцами по бокам, царапает Стаху спину, тянет резинку трусов. Стах отлипает от него, чтобы снять. И замечает, что Тим тоже избавляется от верха. Но только чтобы почти сразу прижаться — к теплу чужого тела. Голой кожей к голой коже. Стах не ожидал, что это будет так интимно, близко и нервно…

Тим снова остывает, и у него, кажется, падает температура. Стах тянется за одеялом… и Тим помогает поднять повыше, чтобы с головой…

Кажется, будто синие глаза бликуют в темноте… Стах закрывает свои и видит белое лицо перед собой так ясно, как если бы разглядывал много часов, заучивая тонкие черты… Тим неземной, магнетический. Стах его целует.

Тим опаздывает отвечать, пытаясь открыть масло. Громко щелкает, долго возится… не размыкая губ, лижет Стаху язык. Застывает телом, отдаваясь поцелую. А потом накрывает ему член скользкой холодной рукой… и всё — кровать, одеяло, комната — становится жидким и синим, как вода… Стаху нравится, как после этого выбивает все мысли, оставляя только саднящее и всеобъемлющее чувство затопления — и руку, которая движется так легко… У Тима такие нежные пальцы…

Очень жарко, нечем дышать, а он прохладный — и эта рука почти что как лед. Стах накрывает ее своей, чтобы сжала плотнее, давила сильнее…

Тим просит шепотом:

— Можешь в меня?..

— Что?

— Можешь в меня войти?

Стах выдыхает — и пытается собрать рассыпанные, как осколки, мысли… Что Тим попросил?.. Это же не в девочку войти, что он придумал?..

— И как ты себе это представляешь?..

Стах зря спросил. Ведь Тим еще как представляет… и даже может показать. Он, верно, решил свести с ума. Потому что Стах еще не в нем, но уже тесно и невыносимо…

— Тиша…

— Можно сначала пальцами…

Да Стах умрет — входить в него сначала пальцами… И говорит:

— Ты переоцениваешь мои силы…

Тим прыскает. Становится смешно.

Стах ложится рядом, чтобы избавить больное колено от веса собственного тела. Тим находит его рукой, но стукается своим лбом — о нос.

Стах хватается за ушибленный нос и смеется со словами:

— Я так вообще не доживу до финиша…

— Прости…

— Влюбил, завел, чуть не убил. Теперь «прости»…

Тим сжимает пальцы и спрашивает:

— Не простишь?..

— Ты держишь мой член. Какой я должен дать ответ?..

— Правильный…

— Логично.

Тим смеется куда-то Стаху в шею, и тот просит:

— Хватит ржать, не отвлекайся…

— Перестань меня смешить, я не могу сосредоточиться…

Всё становится еще хуже.

— Тиша…

— М-м?

Стах чертовски влюблен в него. Убирает дурацкое одеяло, чтобы видеть, ловит, притягивает к себе и целует. Тим двигается ближе, просовывает ногу между ног Стаха, и тот снова опрокидывает Тима на спину, но так неудобно… Тиму. И он роняет Стаха обратно — почти как в ледяное озеро. Тим ложится близко, снова становится очень жарко, его рука сжимается всё крепче, потом — всё слабее. Массирует по кругу, у Стаха плывут эти круги под глазами, расходятся волнами…

Перестанет он или нет? Стах просит Тима касанием, опуская и сжимая на себе. Кольцо пальцев снова туго смыкается, Стах подается вперед — и через пару толчков спускает Тиму в кулак… и откидывается на подушки, запирая движение волн под веками и не планируя шевелиться, пока не схлынет вся эта бесконечная, Тимом спроецированная вода…

Стах бы честно так и лежал, если бы не залил себе живот и не испачкал до кучи одеяло, которое теперь неприятно липнет.

А Тим прижимается, касается губами, шепчет:

— Можешь еще?..

Стаха только отпустило, но ему кажется, что, даже будь он мертвый, у него на этот шепот и на эту просьбу шевельнулся бы член.

Он усмехается:

— Кранты… Дай мне хотя бы…

Привести себя в порядок. Стах не договаривает. Он поднимается, вытирается… М-да… Пододеяльник надо в стирку. А Стаха — в душ. Можно даже с Тимом…

И Стах сразу спрашивает:

— В душ не хочешь? Со мной.

Тим согласно кивает, и Стах подхватывает его на руки.

II

Стах устраивает Тима на стиральной машине. Потому что вспоминает, что ванна холодная. Сейчас бы он Тима опустил — и тот бы начал мяукать, шипеть, плакать…

— Погоди, я принесу тебе что-нибудь теплое. Я быстро.

Большое махровое полотенце? Плед? Стах забирает всё сразу. Почти смущаясь, что бегает нагишом по чужому дому. Запирает ванную, кутает Тима, улыбается, притягивая к себе — в пледе. Целует в губы.

Потом настраивает воду на горячую, переключает на лейку. Согревает ванну, сколько может. Потом залезает в нее, закрепляя душ повыше и выдвигая шторку немного вбок. Заодно смывает с себя запах пота и остатки спермы. Потом выглядывает к Тиму.

— Ну что, пойдешь?

Тим скидывает с себя плед — и тянется навстречу. Стах аккуратно помогает ему перебраться и уводит за собой в тепло. Отступает чуть назад, чтобы Тиму досталась вся вода… Здесь хороший напор, и тугие струи нервируют серебряные пластинки на хрупких Тимовых плечах. Его всего передергивает, и подкашиваются ноги.

Стах держит.

— Хочешь сесть?

Тим слабо кивает, и Стах помогает ему опуститься.

— Я могу еще слив закрыть, будет вода набираться. Или не надо?

— С солью?..

— Без соли. Обычная.

Тим соглашается, и после всех манипуляция с душем, сливом и шторкой Стах наконец устраивается за ним, обняв покрепче.

Когда воды набирается столько, что почти закрывает Тиму коленки, он поджимает ноги… и они кажутся послушнее, чем на суше.

— Тебе легче двигаться в воде? Я подумал, может… поделать какие-нибудь упражнения, опустив ноги в воду? Чтобы мышцы восстанавливались.

Тим ничего не отвечает, он только греется и млеет. И почти сползает по Стаху вниз… Он бы весь под воду погрузился, жаль, что тесно…

Стах смеется:

— Надо покупать джакузи… Там еще вода бурлит, тебе точно понравится…

У Тима серебрится вся кожа, неуверенная: стоит перестраиваться или нет?.. Еще немного «слипаются» пальцы на руках. Стах целует маленького речного кота в макушку и закрывает глаза. Приятно вот так сидеть с Тимом…

Через несколько минут, когда ванна наполняется, Стах выключает краны. У Тима продолжает мерцать кожа… и какое-то время его периодически всего передергивает… то ли от перепада температур, то ли от попыток обратиться…

А потом вдруг его тело решает перейти на другой тип дыхания, и Тим запинается на вдохе, и начинает хватать его ртом как рыба, но — пусто. Он пугается — и пытается весь погрузиться, он ищет защиты — в воде.

Стах просит:

— Подожди немного, я вылезу.

Чтобы у Тима было больше пространства. Стах выбирается из ванны, а Тим весь уходит под воду. Между ребер у него темнеют тонкие щелочки.

Стах опускается на корточки и касается его головы в воде. Глаза у Тима выцветают и бликуют серебром. Тим закрывает их — и выходит из воды. Он садится, протирает лицо руками. Ребра у него снова чистые, но по коже продолжает бегать мерцание.

Стах спрашивает:

— Забылся?

Тим кивает, и Стаху кажется, что это хорошо… Тиму нужно заново учиться доверять воде и своему телу. Может, постепенно всё и образуется.

— Еще посидишь немного? Сделаю воду погорячее… и перестелю пока постель, согласен?

Тим соблазняется на «погорячее» и задерживает Стаха рядом на минуту, чтобы благодарно поцеловать.

III

Стах закидывает в стирку белье и забирает с собой Тима. В комнате тот сразу прячется под одеяло, в запах кондиционера. Потом выныривает, осматривается по сторонам, ищет… находит, забирает себе масло с подоконника, опять прячется с головой.

Стах усмехается, укладываясь рядом:

— Это еще зачем?

— Ты меня так и не взял…

— В плане?

Тим смешной и взъерошенный, выглядывает наружу, подпирая голову рукой. Смотрит на Стаха озадаченно, как будто не понимает: он по приколу или всерьез?..

Стах всерьез — и уточняет:

— Взять тебя как девочку?..

Тим тянет уголок губ.

— Можешь взять меня как мальчика…

Становится смешно. И неловко. У Стаха аргументы против на уровне «Там выход, а не вход». Глупо их как-то озвучивать…

Стах не думал об этом. О сексе с Тимом. Стах вообще мало о чем думал, пока жил на севере. В основном он сходил с ума. Да и сейчас особо не до того… Всё получается само собой, и Стах это ценит. У него в жизни мало что так получается… С Тимом очень легко. Стах чувствует себя расслабленно.

Сегодня он бы правда… ну, «вошел» бы, как Тим попросил. Стаху нравится, что Тим всё просит — и мало чего стесняется. И близость с ним очень заманчивая. Но это всё равно как-то слишком…

Стах не брезгует, ничего, просто…

— Я не очень понимаю, как это работает. Ну типа… кишка для этого не предусмотрена, не обижайся.

Тим прыскает. И говорит:

— А как же простата?

— Это чего?

— Арис…

— Что? Я не особо разбираюсь во всём этом гейском. Ты будешь за старшего.

— Я и так…

— Да.

 А Стах иногда забывает — и усмехается. Говорит:

— По тебе не скажешь…

Тим пихает его в грудь ладонью, и Стах ее обнимает.

— Отошел?

Тим опускает взгляд. Этот простой вопрос почему-то заставляет его растеряться. Он не уверен, что отошел… Может, просто появилось что-то… не то что прям «знакомое», но… понятное и приятное, что-то, за что он поспешил ухватиться.

— Не знаю, мне просто… мне очень нравится с тобой…

Да, Стаху тоже. Стах бы от него не отлипал часами.

А Тим шепчет:

— И мне очень нравится по-другому кончать…

— В каком плане — по-другому?..

— Ну… от пальцев во мне, а не на мне…

Стах наивно полагал, что перестал краснеть, как младшеклассница, но нет… Опять пылают уши, щеки… и, может, еще шея… И хорошо, что темно. Стах сгорит — и Тим будет виновен.

Тим прикусывает губу, чтобы не разулыбаться.

— Ты засмущался?..

Боже…

Стах возмущен:

— Ты — нет?!

Тим зажимает сантиметр смущения между пальцев. И Стах похищает у него руку — почти прихлопнув ее к подушке. Тим толкается в ответ, завязывая со Стахом бестолковую потасовку, которая кончается тем, что Стах Тима припечатывает к постели весом своего тела и кусает. Больше кусает, чем целует. Тим смеется — и еще постанывает, и…

— Я не могу в тебя пальцами. Ты вообще их видел?

Стах Тима специально задевает за бока. Всеми ранками, трещинами и заусенцами. Тим выгибается и прижимается ближе.

Он шепчет:

— Я могу сначала сам… если ты потом меня возьмешь…

За какие грехи Стаху послали Тима… Это такая проверка?.. Стах ее провалит и будет вариться в котле.

Он сползает с Тима набок и, кое-чего представив, ему говорит:

— Я, конечно, не эксперт… но мне кажется, это не очень… с медицинской точки зрения… без презика вот так в тебя лезть. Там типа своя атмосфера. Точнее микрофлора… и у тебя, и у меня…

Тим не знает: смеяться или…

— Арис…

— Погоди, я либо буду нести что думаю, либо паничка.

— Ты настолько не хочешь?..

— Я настолько на нервах.

— А…

Стах барабанит пальцами — и барабанит по Тиму. Истерично-задумчиво.

Тим предлагает:

— Можно входить не до конца…

— Ага. Перспективно. На полшишечки.

В тесное жаркое тело…

Стаху надо выпить. Хотя бы воды. Он поднимается за водой. Наливает стакан до краев, опустошив графин. Делает пару глотков, отдает Тиму, берет паузу — на графин. Тащится через полдома со стояком. Идея плохая, но он уже сошел с кровати — и с графином.

Стах наливает холодную воду из-под фильтра, умывается холодной водой из-под фильтра. Весь этот дом — вдоль и поперек в фильтрах. Как завод по переработке воды.

Стах думает о том, что общение с Тимом, общение вслух… мало отличается от переписок… У Тима приятный голос с хрипотцой, те же паузы в предложениях — вместо многоточий… Те же короткие «А». И с ним так же можно обо всем болтать, и Стах соскучился — больше всего на свете по тому, что можно болтать. Даже если он теперь весь пылает.

И как-то с опозданием Стах ловит себя в темноте на мысли немного жуткой… До сих пор они не общались с Тимом. Тим молчал. Переживал за свой сиреновский голос. И вдруг предлагает себя. Как будто у них всё в порядке…

Черное существо из бассейна… как-то невовремя всплывает в памяти. Оно всё еще пугает Стаха. Оно всё еще… есть в Тиме. Оно будет в Тиме всегда, никуда не денется.

Стаху шестнадцать. Тим буквально — самое красивое из всего, что он видел… Во всех смыслах. Даже в сексуальном. Когда Тим предлагает, член встает по стойке смирно… А Стах думает. Может, это ненормально, что предлагает? В своем теперешнем состоянии…

— Так.

Стах возвращается с графином. Ставит на подоконник. Садится рядом.

— Давай-ка проясним один момент, — говорит он. — Ты теперь говоришь со мной. Вслух.

Стах смотрит на Тима — и тот теряется. Как будто до сих пор не понимал: а что такого?.. И почему-то только от этого Стаху становится не по себе.

Это Тим… Стах уверен, что Тим. Но в голове крутится вопрос: «Что не так?» — настойчиво пульсируя в висках.

И Тим затихает… и все его улыбки, лукавые взгляды, горячий шепот… всё это кончается. Он напряженно застывает. Он словно просыпается от полудремы… Он отрицательно мотает головой…

И всё то страшное, что привиделось Стаху в кухне, становится воспоминанием Тима… как он метался по бассейну — и бился в стены, и рвал зубами тела маленьких рыб.

Стах только что растоптал ночь, которая обещала быть самой лучшей в его жизни.

У Тима — ужас… Не такой, как если бы он снова начал плакать. А такой, как если бы осознал, кто он сам и кто Стах. Такой, как если бы всё в одночасье стало неправильным. Такой, как если бы он до сих пор спал… и относился к Стаху — как к части своего сна… С этой частью можно делать что угодно, даже говорить…

Тим так привык за все эти недели, что Стах рядом… Это сыграло с ним злую шутку. И он шепчет что-то очень тихое, затравленное, виноватое:

— Я не… я не…

Он даже не задумывался об этом. Потому что половина его личности всё еще находится в затянувшейся коме.

Стах берет онемевшего Тима за онемевшую руку.

— Я не против, что ты говоришь со мной. Я разгадал тайну твоего голоса. Ты не проклятый и не магический, Тиша, ты телепат… В смысле, если ты будешь говорить со мной как обычно, это не принесет вреда… А если захочешь… заманить или приказать… Поэтому ты можешь говорить. Ты просто забыл, что не можешь, и я подумал, что это странно… Я не хочу всё портить, я рад, что ты говоришь. Ты можешь. Ты можешь… С тобой всё в порядке.

Тим медленно вытаскивает пальцы из рук Стаха и закрывает лицо. И его сон наяву начинает слоиться…

Тим сидит за столом с битым кораблем и ковыряет пластырь на его носу. Рядом на зарядке лежит включенный телефон. Тим прочитал все сообщения. Начиная с того, которое Стах написал ему ночью, когда они еще были вместе. Он написал: «Я уйду, когда ты перестанешь плакать, когда пойму, что я тебе совсем не нужен, когда ты меня разлюбишь. А до тех пор ты будешь вынужден меня терпеть».

Тим видел эсэмэски. «Этот абонент пытался позвонить».

Тим сидит со всем этим один, потому что Стах наконец-то заснул, перенервничав. Заставив ответить на вопрос: а Тим вообще здесь? Он отдает себе отчет в том, что делает?

Тим закрывается рукой и плачет. Это Стах… Он был рядом, когда Тим очнулся. Все эти недели — рядом. Он ухаживал, заботился, радовал Тима. И его часы снова вибрируют, чтобы Тим попил воды… Они вибрируют на его руке раз восемь за ночь… И Тиму было хорошо, что Стах обо всем думает, обо всем помнит. А Тим просто…

Стах просыпается и ищет рядом. Тим видит, как он ищет — рукой. Потом щурит на Тима глаза и застывает, увидев. Стах садится напротив. И вдруг молчит. Молчит долго и тяжело.

А потом произносит:

— Я могу уйти.

Одна мысль, что он уйдет… ранит Тима так сильно, что он не может сказать ни слова. Тим так привык, почти прирос, почти…

— Теперь, когда ты в порядке, — говорит Стах. — Если я больше не очень нужен, могу свалить обратно на чердак — и приходить к тебе в гости, как раньше. Хочешь?..

Тим не понимает: почему?.. Стах не отпускал Тима, почему — теперь?..

Но, может, потому, что Стах не отпускал — и случилось худшее. И он не хочет это повторять. Он думал все пять месяцев, как мог бы поступить иначе. Как можно было бы переиграть, исправить. И пришел к выводу, что, возможно, свобода, о которой так переживал Тим, касалась самого Тима в той же степени, что и Стаха. Их отношения не должны были быть настолько фатальными. Особенно так рано… Тиму было рано — для клятв, для полновесного «навсегда».

Стах добавляет:

— Ты можешь не переживать насчет своего голоса. Я здесь не пленник. И я уеду сдавать экзамены и поступать… Я буду учиться в Питере. Всё-таки удалось… уговорить родаков, — он слабо усмехается. — И я не буду писать, если хочешь. Но только при условии, что ты не пропадешь, как в прошлый раз, из сети. Я всякого надумал… Это были тяжелые месяцы, Тиша. И не потому, что ты сирена…

Тим зажимает себе нос рукой, чтобы сдержать всхлипы, но они из него вырываются — чередой безудержных коротких вдохов.

— Кот…

Тим плачет — и не может перестать.

Стах встает с постели и не знает: можно касаться? Или снова ничего нельзя?.. Стах просто кладет руку ему на коленку. Тим холодный и дрожит.

— Давай я отнесу тебя в постель? Ты весь замерз.

Тим мотает головой. Он сам, ногами. Ему надо… надо ходить. И Стах соглашается, помогает, доводит. Садится рядом. И не знает, что говорить… вообще не знает, как быть.

Тим тихо спрашивает:

— Ты больше не хочешь меня видеть?..

— Что?..

— После всего…

— С чего ты взял, глупенький кот? Это ты меня гнал, чтобы я жил и процветал. А я бы тут остался, чтобы быть ближе к тебе, возиться с твоим озонатором… Я бы вообще учился здесь, не фиг-то разница, подумаешь. Но я представил, как ты мне закатишь из-за того, что я под твоим плавником, и сразу образумился: подал документы в лицей. Потом еще слиняю в питерский вуз — и у тебя будет вся свобода мира…

И если всё же удастся сохранить отношения с Тимом… придется видеться не слишком часто, но Стах может ему писать. Присылать видео. Делиться. Как раньше…

И он выучится, получит специальность, сдаст на права… И было бы неплохо заработать денег, и желательно побольше, чтобы купить машину, чтобы была возможность куда-то поехать… или даже переехать — в более теплый климат. Если Стаху повезет — и Тим не будет швырять в него одеялами… Может, в какой-нибудь момент, если Тим его не разлюбит, Стах попробует еще раз — просить его руку и сердце у вечности. А то у отца — Стах морально пока не готов…

Но Тим опять плачет… хотя уже всё как он хочет.

И Стах говорит:

— Если у нас не выйдет, у меня уже будет корочка и работа, так что… не пропаду, да?

Пустая корочка, пустая работа, пустая жизнь. Но Стах переживет как-нибудь.

— Но я всё равно останусь твоим другом, так? Уж с этим ты меня не выставишь из-за того, что начал говорить? Я уже пытался объяснить, что это важно само по себе — всё, что есть между нами… всё, что я знаю о тебе, а ты — обо мне. Я не хотел бы просто с этим всем уйти…

Тим цепляется за Стаха и ревет. Ну что же он всё время ревет?! Как с ним говорить по-человечески, если непонятно — отчего он тут разводит сырость?

— Тиша…

Тим сжимает Стаха крепче и крепче, и тот говорит:

— Я не хочу расстаться. Наоборот. Я хочу, чтобы ты знал, что твой голос ни при чем.

Тим тихонько шепчет:

— Ничего, если ты будешь жить хорошей полноценной жизнью без меня… Я никуда отсюда не денусь… из этого дома.

«Хорошей полноценной». Да уж. Пять месяцев — зашибись были. Но об этом Стах тактично молчит.

— Для протокола: я бы предпочел с тобой, как раньше. Чтобы тебе писать. Можно теперь, наверное, даже звонить? Если тебе будет комфортно… и если ты не уверуешь в легенду, что магия передается по телефонным проводам…

Тим отпихивает Стаха за то, что он такое говорит. Но Стах серьезен:

— Я обсуждал сиреновский голос с твоим отцом… Он говорил, что ты можешь использовать его в завершенной форме… Проверять я не стал, только вспомнил, что ты телепатишь… Это не магия, а наука, понятно? Ты сказал, что если и использовал свои силы, то это нечаянно… Чтобы воздействовать на других, тебе наверняка нужно напрячься и настроиться на нужную волну… Связаться с космосом и всё такое. С дикой версией тебя — вполне себе симпатичной, кстати, — я сидел в наушниках. Ты очень обиделся, что я не слушаю, и чуть меня не придушил. Обычные семейные разборки…

Тиму не смешно, а очень стыдно, и он закрывается рукой от Стаха.

— Ну ладно, извини, я понимаю, это еще не такая тема, чтобы я мог шутить, но не шутить я не могу, поэтому тебе придется потерпеть, что я дурак и шут, — Стах вздыхает. — Я знаю, Тиша… Я знаю, что ты боишься. Мне жаль, это всё так случилось. Мне жаль, что тебе плохо возвращаться в воду. Я обещаю, что помогу… если ты меня не прогонишь. Если прогонишь — помогать будет сложнее.

— Арис…

— Да?

— Замолчи.

Стах пытается. Его хватает ровно на десять секунд, и он выпаливает:

— Я боюсь, что ты меня прогонишь в шею, начнешь скандалить или замолчишь. Я уже всё сделал и сказал, чтобы нет. И жду, когда ты вынесешь вердикт. Я не могу заткнуться, когда нервничаю.

Тим обхватывает его рукой, запуская пальцы ему в волосы, и тянет к себе. Губы у Тима соленые от слез… Стах замолкает, потому что пробует их на вкус.

А потом отстраняется и затихает. Тим, вообще-то, уже сказал: «Я никуда не денусь».

Он вернулся… и, кажется, перестал плакать. Только говорит:

— Будет очень больно тебя отпускать…

Это легко решить.

— Я могу не уезжать.

Тим тут же перестает страдать и строго произносит:

— Арис.

— Ладно… — Стах вздыхает. — Но должен тебя оповестить: это какая-то искусственная драма. Сейчас можно учиться дистанционно. И работать тоже.

Тим смотрит на Стаха, как на дурака, и тот сдается:

— Мы обсудим это позже?..

Тим кивает и опять тянется за поцелуем. И Стах осознает, что торопиться некуда, потому что Тим здесь… и у них есть телефон, и даже годы в запасе…

Стах отстраняется. Смотрит на Тима, чтобы убедиться… он в порядке, он здесь. Говорит:

— Привет, кот…

Тим расстраивается:

— Привет…

И становится хорошо. Всё сразу становится хорошо.

I

Стах несет Тиму морскую соль. Он обещал. И еще покупает презики. На всякий случай. Мало ли что Тим попросит ночью. Если он попросит, а Стах будет не готов, куда потом бежать? Стах думал, что это будет какая-то сложная процедура и на него как-то косо посмотрят в единственном супермаркете на поселок, но нет. Всем пофиг. Купил — и ладно. Можно спрятать в ящик, где лежало масло. На всякий пожарный. Пожарный — точно, потому что Стах воспламенится раньше, чем Тима «возьмет как мальчика».

Всё еще стыдно. Стах бы в реку с разбегу нырнул — остужаться.

Но он несет Тиму морскую соль.

Теперь Тим не встречает с порога, а тянется с кровати. Нужно к нему наклоняться и помогать подняться… Стах проговаривает мысленно, повторяет, фиксирует: «Помогать подняться»… Потому что он бы лучше помог лечь.

Стах доводит Тима до ванной, располагает — в пледе — на стиральной машинке. Наполняет ванну с солью и только после этого спускает Тима на пол. Сажает на бортик, чтобы тот мог проверить воду рукой.

— Ладно, чисто теоретически, — говорит Стах, — после соленой воды ты будешь быстрее сохнуть, если у тебя не перестроится водно-солевой баланс или чего там должно перестроиться… Это я еще почитаю.

— Арис…

Стах замолкает, потому что просьба… и потому что рука у Тима мерцает как-то иначе… и серебро становится черненным. Напоминая о форме, которой Тим до кошмаров по ночам боится.

— Без паники, — просит Стах. — Может, у «морского» тебя другой окрас. Я сейчас помещу тебя в ванну и вытащу пробку. Вот так… Чтобы вода сливалась. Всё под контролем. Ладно?..

Убывающая вода немного успокаивает Тима… и он с тревогой соглашается. Стах помогает ему опуститься и говорит:

— Знаю, у тебя сложные отношения с твоим альтер эго, но я тут подумал… что оно, конечно, примитивнее тебя, ну… в научном плане примитивнее, — тут Стах сбивается. И вспоминает: — Ты вот знал, что дыхание через жабры древнее легких? Если верить теории эволюции, все мы вышли из моря… Вышли с концами. А ты можешь возвращаться в более архаическую форму… особенно когда тебе грозит опасность. Это вроде защитного механизма… В общем, я хочу сказать… эта форма — черная — может, она тебе помогает?.. Как умеет. Она же все-таки примитивнее…

Стах договаривает, когда Тим весь погружается в воду — и серебро сменяется сверкающим обсидианом, перекатывающимся по его коже. Тим закрывает глаза. А Стах затыкает слив, потому что… ему кажется, что Тиму нужно оставаться в воде дольше, чем позволит уходящая вода…

Вода, которая выталкивает Тима… и он недовольно отфыркивается — и борется с ней, чтобы погрузиться снова…

Стах вздыхает: вот бы резервуар побольше… Еще один бассейн… ради экспериментов.

II

Стах решает не проверять, как кожа Тима будет чувствовать себя после «морской воды» — и омывает его пресной отфильтрованной из лейки. Пока каждая пластинка на руке, спине, ноге… не становится снова прозрачно-серебряной… Тим затихает, растаяв под теплом, и глубоко дышит… И Стаху нравится, что есть так много способов сделать его счастливым…

Можно еще отнести его, разнеженного и ослабшего, в кровать. Открыть окно, растопить мороженое, напоить водой.

Тим сидит в постели, звенит ложкой по стеклянной миске и тихо просит:

— Арис… ты мог бы…

Тим замолкает, не зная, как сказать, но Стах с готовностью отзывается. И Тим заканчивает мысль почти шепотом:

— Мы могли бы дойти до бассейна?

— До большого?

Тим слабо кивает.

— Ну… не плавать. Я просто… я хочу посмотреть.

— Хорошо.

III

Стах приводит Тима к бассейну, помогает забраться по лестнице и замечает, что это не самый плохой тренажер для Тимовых ног. Хочет сказать, но Тим встревоженно вцепляется в него…

Вода очень тихая, глубокая и прозрачная. Весь бассейн просматривается до самого дна.

— Мы всё почистили. Если захочешь… Когда захочешь.

— Можно я сяду?..

— Ногами в воду?

Тим медлит и сомневается. Но согласно кивает.

Он опускает ступни в теплую ласковую воду — и расстроенно гнет брови… Это — его вода. Она полна кислорода и воспоминаний — хороших тоже.

Стах целует Тима в висок, и усаживается за ним. Придерживает его за пояс, и Тим не отпускает, сжимая пальцы на его руке.

Он тихо говорит:

— Ты сказал… что это может быть полезно… если я буду ногами болтать в воде…

Стах усмехается:

— Ты всё-таки меня слушаешь?

Тим обиженно смотрит на Стаха.

— Всегда.

— Я шучу.

Стах целует Тима в плечо, чтобы растаял, и прижимается к нему щекой. Он успокоенно выдыхает, а Тим сминает губы, чтобы не разулыбаться.

Стах открывает глаза и видит на террасе Алексея. Тот задерживается на какое-то время, а затем отступает, чтобы не мешать. Стах прячет нос у Тима в кофте и затихает… Надо будет с ним поговорить, когда Тим закончит.

IV

Стах заходит в задымленную кухню, и Алексей открывает окно, виновато кривит губы. Спрашивает:

— Удалось уговорить его поплавать?

— Он сам захотел. Пока только мочит ноги, но это уже прогресс…

Алексей соглашается. Повисает неловкая пауза. И Стах не знает, как сказать: «Вы можете расслабиться. Начать строить что-то, кроме своего дома. Собственную жизнь». Или, может, стоило бы отшутиться чем-то вроде: «Я же сказал, что мне это подходит больше».

Алексей говорит:

— Ты вроде помог прийти ему в себя…

— Я больше не уйду. В смысле, я, конечно, уеду сдавать экзамены, поступать и учиться… Но я буду с ним. Я смогу приезжать, когда получится… если вы не против.

— Не против.

— Спасибо.

Алексей кивает. И Стаху не хватает духу сознаться вслух: «Я люблю его». Но это и так очевидно, кажется?.. Как и то, что по этому поводу нет никаких возражений.

V

Тим больше не боится бассейна. И вроде как занимается там «физиопроцедурами». Но на самом деле, Стах видел, Тим не лечит ноги, а переделывает их в темные ласты…

У Стаха еще есть время — похозяйничать в этом доме. Так что он пересекает двор с купленной для насоса трубой, потому что собирается делать из нее каркас для навеса над бассейном.

Между делом он говорит:

— Не жульничай, Тиша. Ты хочешь ходить или нет?..

Тим хочет ходить… и жульничать тоже. Поэтому продолжает в том же духе… Но Стах просто так его журит, понарошку. Важно, чтобы Тим ходил, конечно. Но так же важно, чтобы плавал. И Стах надеется, что однажды, заигравшись, Тим нырнет в бассейн и обратится целиком…

Но это дело завтрашнего дня. А сейчас — навес.