I
Стах Тиму написал, что его класс ссылают на природу, на пикник. С родителями и без телефонов. Свежий воздух, сплочение коллектива… Но телефоны все возьмут, конечно, и Стах Тиму наснимает фото. Фото для Тима — это, кажется, единственная причина, почему Стах вдруг подался в активисты. Он пишет: «Посмотришь на северную природу. Ну и я с тобой. А то я тут живу, но никогда не поднимался на сопки».
«Почему?..» — не понимает Тим.
«Есть целых сто причин. С какой начать?»
Тим хитрит: «С главной…»
«Было неинтересно».
«А сейчас?..»
«А сейчас — не хочешь посмотреть на город сверху?»
Тим читает и молчит пару секунд. Может, пытается отгадать, что заставило Стаха поменять взгляды. Но Стах уже почти сознался. Это ради Тима, для него. Чтобы он что-нибудь увидел. Потому что у него только река и дом…
Тим отвечает на вопрос: «Хочу…» — и смущается. А Стах почему-то краснеет.
II
Стах долго уговаривает мать. Она бы — за любой кипиш, но отец против. Говорит, что она женщина приличная, не для пикников. Куда она — в своих вечерних платьях? Стах бы ответил: «Никуда, ты ее запер дома».
Но просит его сдержанно:
— А ты с ней не пойдешь? Классная сказала: вас давно не видно вместе.
Отец не понимает:
— Ей-то какое дело?
И мать принимается заботиться о статусе семьи. О том, что подумают люди, о том, как это выглядит, о том, как выглядеть должно. В общем, главная задача в ее жизни — поправлять красивую обертку. Над содержанием Стах лишний раз старается не думать…
III
В субботу вечером выдалось редкое тепло. Ветер, конечно, пробирал почти что до нутра, но солнце грело. Слабо, неохотно грело. Парни нашли какую-то поляну с ручьем. И было решено там организоваться. Стах бегал и от однокашников, и от родителей, чтобы украдкой писать Тиму. А затем, услышав, что кто-то решил прогуляться, отпросился у отца — с компанией. И даже честно прошел с этой компанией метров двадцать. В основном для отвода глаз.
Его попытались подловить:
— Ничего себе — кто нас почтил своим присутствием.
— Рыжий, ты перегрелся, что ли?
— Я бы на вашем месте, — говорит Стах, — так не обольщался.
Стах сворачивает в сторону. Он друзей не ищет. А прикрытия — вполне. У всех сразу очень кислые лица, как будто он им перешел дорогу. Стах не переходил. Его терпеть не могут за тотальное и вызывающее равнодушие. В отличие от матери, Стаху плевать на внешний лоск. Он ходит в гимназию, как на работу. Учиться. Чтобы принести родителям золотую медаль. Они в обмен снимут с него цепи и ошейник. И отпустят в Питер. Стах надеется. Такой план.
Избавившись от чужих глаз и ушей, Стах меняет тон, объясняет очень мягко и со сбившимся дыханием:
— Нет, это не горы. Сопки ниже и на севере.
Тим пишет: «Я бы умер там ходить…»
И Стаху смешно… Тим такой хрупкий.
IV
Стах хочет повыше. И скоро ему кажется, что небо почти давит на макушку — и до него рукой подать. Он знал, что северное небо низкое. Из-за него всё время было ощущение, будто оно раздавит. Вечной серостью, низкими тучами… противной моросью.
Сегодня небо чистое. Тугое, голубое — и очень близко. И облака на нем — рассеянные и рваные. Поднимаясь по тундре, тронутой осенью, Стах присылает Тиму много фотографий и записывает видео. На фоне нагих, почти инопланетных склонов, где вместо травы — мхи и лишайники. Здесь мало зелени, но очень много серого ягеля, красных и оранжевых кустарников; карликовых деревьев… а еще — целые каменные площадки. Одни камни, почти нагие, на много метров.
Стах показывает Тиму город с дымящими трубами; порт с желтыми грузоподъемными кранами, склонившими головы, как жирафы; корабли и блестящий залив.
И между делом пытается перебить ветер, который тем сильнее, чем выше Стах:
— Парни говорят, что здесь полно мелких озер — и они синие. Прям синие, а не какие-нибудь мутные, как наши реки… Так что мы не видами полюбоваться, у нас цель дойти.
Потом Стах вспоминает к слову:
— Я как-то смотрел видео туристов. На английском. Они там путешествовали в джунгли. Гид привел их к местной достопримечательности. Типа, водоем какой-то. И там, в общем, в этом «водоеме» мангровые деревья. Наружу корнями. Вот так.
Стах переключает на себя камеру и, демонстрируя корни, опускает кисть и напрягает пальцы, как будто держит невидимый теннисный мяч.
— Короче, вот растут эти деревья, и вода стоячая. И туристы восхищались, что эта вода цвета чая. Они натурально из-за этого пришли в восторг. А это же просто болото. Ну и люди. Сразу видно: иностранцы.
Тим смеется… дурацкими желтыми рожицами.
— У нас тут, кстати, Гольфстрим. Это теплое течение, знаешь? — Стах спрашивает, потому что Тим не учился в школе. — Из-за него залив не замерзает. Я не в курсе, что там за температура, но… ты бы поплавал между «гор»?
Вид очень хороший: между горбатых сопок пристроилась большая вода. Но Тим сомневается: «Под кораблями…»
— Ладно, лучше в озере, согласен.
Стах крутит на экране карту в поисках крохотного синего пятна и ускоряет шаг.
V
Озеро крохотное.
Стах шутит:
— Почти лужа…
Хотя глубина приличная. Метра два, а может, больше.
Наверное, по размеру это озеро как тихий омут Тима. Десять в ширину, в длину, наверное, все двадцать. Вокруг растет сухая пожелтевшая трава. Ветер ей шелестит… а вода очень гладкая, почти зеркалит небо. Иссиня-стальная, словно в нее добавили чернила.
Стах Тиму говорит:
— Смотри, цвет — как у твоих глаз.
Вода прозрачная. На дне, похоже, ил. Стах приседает на берегу и погружает руку. Наверху солнце чуть-чуть прогрело, но ниже, наверное, как в колодце. Стах в колодец не нырял, но уже предчувствует, что дыхание перехватит. Его спасает только то, что ему жарко. После своей пробежки вверх он бы прыгнул и в снег, не то что в северное озеро.
Он спрашивает Тима:
— Будем плавать?
Тим говорит: «Я понимаю, что ты в куртке и там холодно, но я бы согласился…»
— Да, такое место… — усмехается Стах. — Будто под тебя.
Уединенно, тихо. Только добираться утомительно…
Стах раздевается, попутно Тиму говорит:
— Как плаваю, на видео снимать не буду, а то как-то светиться голым… — он многозначительно замолкает. — Потом меня куда-нибудь еще загрузишь…
«Сохраню и буду пересматривать…»
Стах прыскает. И не шутит. Слишком неловко. Еще он переключается:
— Ты наверняка ныряешь нагишом? Тебе потом меняться…
Тим присылает смущенный стикер — в остановку сердца — и угукает текстом.
Стах решает больше никого не нервировать: ни себя, ни Тима. Оставляет телефон, раздевается и, задержав дыхание, прыгает в ледяную воду.
VI
Стах несется вниз, рискуя повредить колено. Оно и так уже поднывает после таких физических нагрузок… Он надеется, что успеет добежать до поляны до того, как вернутся мальчишки из класса, иначе мать точно что-нибудь заподозрит. Обычно он к авантюрам дышит ровно, но сегодня что-то случилось. Время. Место. И Тим. Соединились во что-то нужное. Подтолкнули к чему-то безумному.
Стах пишет Тиму: «Всё, возвращаюсь». И шутит: «Не скучай».
А Тим, расстроившись, что он уходит, отвечает что-то очень волнующее: «Заскучал во всех смыслах слова…»
VII
Вечером Тим пишет: «Мне сегодня понравилось… гулять с тобой по сопкам, никто такого для меня не делал, спасибо». Стах застывает у постели. Он собирался лечь, но так и замер. И улыбается. Долго. И не замечает — насколько.
Потом он падает в кровать с телефоном и всё-таки сдается: болтает с Тимом до утра. Потому что можно обсудить совместную прогулку. И потому что, между прочим, Тим вот чай пьет с сахаром или нет? Это очень важно, особенно в два ночи. Узнать, что надо положить Тиму три ложки — и он сладкоежка, и еще очень любит всякие конфеты, и пирожные, и торты.
Иначе просто не заснуть. Зато, заручившись этой информацией, особенно когда уже будильник, Стах спит как мертвый: ничего не слышит. А потом носится по квартире, потому что опаздывает.
Мать замечает:
— У тебя какой-то уставший вид. Всё из-за этого твоего телефона. Во сколько ты вчера лег?
«Сегодня», — мысленно исправляет Стах. Он дает себе слово ложиться вовремя. И пытаться выглядеть бодрым. Чтобы без Тима не остаться.
Но на всякий случай пишет: «Если я внезапно пропаду из сети, у меня отняли телефон».
Тим отвечает на такое: «Недоброе утро…»
VIII
По пути в гимназию Стах смотрится в экран, как в зеркало, ничуть не смущаясь, что это для Тима.
— Она сказала: у меня уставший вид.
Стах обличительно щурится в камеру. Он после бассейна открыл второе дыхание. Но синяки под глазами его выдают.
Тим говорит: «Ты правда немного уставший».
И предлагает: «Будем спать по ночам?»
Стах отвечает вслух:
— А когда общаться?
Тим пишет: «Не знаю. Днем?»
Стах усмехается:
— Ты же вроде ночное существо, котофей.
«Ну… Мне проще поменять режим, чем тебе».
— Я на уроках тоже не смогу особо отвечать.
«Можно на переменах, ничего?..»
Стах присылает расписание звонков.
IX
Тим дал обещание — и честно пытается вытерпеть день. И делится со Стахом, как всё это тяжело и грустно удается. Он проводит рукой по лицу. Он молчит, но очевидно, что он борется со сном и вышел на прогулку. Тим ежится в теплом свитере и ветровке. Переключает камеру. Он ходит вдоль омута, и трава под ногами у него еще зеленая, и листьев нападало всего ничего, а на нем уже теплые синие ботинки. И джинсы черные. Как его хвост.
Это происходит, пока Стах на алгебре.
Стах еще не знает, что Тим такое делает. Он только видит, что мигает индикатор: пришли уведомления. Стах проверяет, сколько до звонка. А потом замечает, что Тим наснимал ему видео…
Стах спрашивает:
— Можно выйти?
Он уходит с урока — смотреть на Тима. И показывает в ответ на его первые листья первый снегопад. Еще вчера было тепло и Стах купался, а сегодня как-то так. Он смеется: «Озяб?»
Тим не понимает: «У тебя вроде урок?»
Стах снимает себя в пустом коридоре. Вид у него, как обычно, очень хитрый. Он пишет: «Ладно, я пошел обратно».
Но у самого входа в класс Стах замирает и спрашивает: «Ты на омуте? Будешь плавать?»
Тим пишет: «Может… Если уговорю себя раздеться…»
Стаху смешно. И он с дурацкой улыбкой возвращается обратно в кабинет.
X
Диалог вечером Стах начинает с вопроса: «Разделся?»
Тим валяется в постели на животе, подперев рукой голову. Он растрепанный и смешной. Пишет Стаху: «Греюсь».
Маленький речной кот выплыл на берег и продрог, натягивая на себя одежду под осенним ветром. Да, на севере ему, конечно, делать нечего…
Стах спрашивает: «Зимой тоже будешь плавать?»
Тим пишет: «Ни за что».
Тим говорит, что у него «бассейн с подогревом».
«Я думал, ты не мерзнешь в воде».
«Но мне же потом вылезать и бежать домой…»
«Надо было бассейн делать под крышей, — решает Стах. — А сауна у вас есть?»
Тим отвечает: «Баня».
И Стах глупо шутит про березовые веники.
XI
После прогулки в сопках что-то меняется, и Тим показывает свою комнату, немного двор, немного кухню. Иногда он ходит со Стахом по дому. Не чтобы поделиться, как Стах, а чтобы провести его с собой. И Стаху нравится смотреть, и нравится, как Тим крадет всё его время.
Стах заполняет сутки Тимом, как резервуар — водой. Почти что до краев. И если Тима нет, и если нечего ему показывать или рассказывать, Стах берется за его книгу. Чтобы потом пообсуждать. Но обсуждения выходят странные.
Стах спрашивает по сюжету: «Зачем девчонке волочиться на встречу со взрослым мужиком, тем более если он неудачно трахнул ее дядю?»
Тим цитирует: «Неудачно…»
«Котофей… чел умер от СПИДа, это был смертельный секс. Секс-бомба замедленного действия».
«Всё было не так», — пишет Тим.
«Всё было не так», — повторяет за ним герой книги.
Стах говорит герою: «Да пофиг». А Тиму пишет: «Как скажешь». А потом полусидит в кровати, подперев указательным пальцем висок. С видом задумчивым, отстраненным и утомленным. Он читает. И непонятно, чего в нем больше — упрямства или интереса? Это ведь книга Тима. Стах пытается Тима понять.
И в процессе случается что-то неправильное и непоправимое. Стаха задевает герой: он очень одинокий, и его во всем винят, а он скорбит, и ему больно, и ему не с кем разделить и некуда податься.
Стах убирает палец от виска. Гасит экран, и всё становится очень серьезным. Может, глобальнее, чем он подозревает.
Стах встает с постели. Он бы походил — так легче думать, но боится призвать шумом мать. Она сразу прибежит, задаст вопросы, а Стах не очень хочет отвечать ей… Он садится на окно и прячется за шторой. Прижимается щекой к стеклу. Рассматривает подожженные светом окна в домах напротив, рассматривает сопки, по которым носил Тима. И думает. Если бы он испытывал только раздражение, было бы проще. Не читать… но оставаться при своем. Но разве не для этого литература? Пробуждать эмпатию, менять мировоззрение или хотя бы расширять.
Стах спрашивает Тима поздно вечером так, как если бы ждал осуждения и порицания: «Мне жаль этого героя. Тоби. Я на это злюсь».
«Почему?»
И Стаху сложно ответить. Он начинает — и стирает, не продолжив. За этим «злюсь» так много… Не только злость. Еще растерянность и страх. Понять такого человека — это страшно. Симпатизировать ему — еще хуже. У Стаха дома слово «гей» не произносится. А если произносится, то в таких выражениях, о которых Тиму лучше не знать.
Еще к Стаху в дверь стучится прошлое — пульсацией в сломанном колене. Стах никому не говорил об этом. Никогда. И всё еще не может…
Это даже легче… что Тим способен проникать кому-то в голову: не надо слов… Не надо из себя вытягивать воспоминания, как проглоченную веревку — с привязанным к ней крючком.
«Всё сложно, кот, — пишет Стах. И тут же меняет тему: — А ты только во сны проникать умеешь? Или это в целом телепатия?»
Стах не сознается, что он многое не говорил бы, а лучше показал. Не сознается, потому что и показывать — стыдно и неприятно. Но, может быть, это понятнее, нагляднее и глубже… если бы Тим там был, а не Стах пытался рассказать словами. Это как привести его на сопки. Только не в лучшем смысле.
Тим пишет: «Не знаю насчет телепатии… Но я могу… зайти в чужую голову, как в чужой дом… Я очень редко это делаю… и первый раз случайно получилось, с папой, так что я не очень знаю, как это работает… С тобой как-то само собой произошло, не обижайся, Арис, я не то что специально или со злым умыслом, я просто был очень напуган и не знал, что еще делать…»
«Я не обижаюсь. Я спросил к тому, что иногда, наверное, так проще. Ты всё видел. Ну, с ногой. Конечно, это был сон. И там много странного… типа темной пустой комнаты. Я ведь в жизни не сижу в такой, это понятно. Но это было по правде. В плане того, что я чувствую. И ничего не пришлось говорить. Я бы такое и не смог сказать… Я много чего не могу. Сразу начинаются скандалы дома. Так что, может, я немного как ты. Часто приходится молчать».
Подумав, Стах спешит добавить: «Хотя я, блин, сравнил палку с пальцем. Я молчу, чтобы не навредили мне, а не потому, что могу навредить кому-то. Это совсем другое, я знаю».
Потом Стах пишет вперед Тима, как извиняется: «Да нет, ладно, ни хрена я не знаю. Мне иногда ужасно стыдно, что я несу фигню и до тебя докапываюсь со своими идиотскими вопросами. Не представляю, как ты меня терпишь».
Тим отвечает Стаху: «Ничего, я уже, кажется, гораздо проще отношусь к твоим расспросам, просто поначалу было непривычно и немного страшно. Мне очень комфортно… не приходится скрывать всю свою жизнь». Тим присылает стикер «обнимаю». На самом деле он не обнимает Стаха, но тот алеет так, как будто — да. И закрывается рукой. Бежать на сопки ради Тима проще, чем терпеть такие тексты. Тим очень колется… и бьет своим темным хвостом у него где-то под ребрами.