I

К началу зимы Стах дочитал пятую книгу Тима и понял, почему, а главное — насколько, это стыдно. Иногда он думал выкинуть телефон, а иногда — выкинуться из окна. Еще, бывало, кусал подушку. А бывало — Тима. Тима, конечно, не буквально.

Тот относился с пониманием. С того самого разговора, как Стах сказал, что всё сложно. Как будто Стах мог оправдаться этим своим «сложно». Иногда они спорили, и каждый раз эти споры выводили Стаха на тупую и неловкую откровенность. В основном о семье. И о том, как много Стаху нельзя. Даже думать. И Тим отступал. Он всегда отступал первым. А потом «обнимал» Стаха в тексте.

И Стах начал подозревать, что у них не дружба… На фоне этих дурацких книг. И потому, как страшно ему становилось — и как нервно, и как невыносимо… и потому, что он возвращался. В эту переписку с Тимом. Бежал сначала от него, потом к нему. Бесконечно мечась.

II

Если, начав общаться с Тимом, Стах принялся всячески избегать теории, что привязался к нему из-за голоса, то теперь, наоборот, пытался объяснить свою тягу к нему тем, что он — сирена. Правда, конечно, мыслей о пленившем голосе Стах избегал. Он искал ответ в другом. Например, в сути самой сирены.

Звучало это, разумеется, по-идиотски. Первый заход Стаха был такой: «Слушай. А вот сирены же обычно девушки?»

Тим сказал: «Еще в легендах они птицы».

Это всё сломало. Стах сломался. Он пошел читать о сиренах, потом о русалках, потом о прочих мифических существах. И, отвлекаясь — от чувств к Тиму, закидывал его информацией до поздней ночи. Тим стойко терпел.

В другой раз Стах попытался узнать, есть ли пол у рыб. Чтобы не спрашивать Тима: а в воде он девочка или мальчик? Теория, конечно, оказалась сказочно безнадежной.

В последний подобный разговор Стах подумал, что, может, фокус в том, что сирены пленяют только мужчин и спросил: «А на девушек твой голос действует?»

Тим сказал: «Наверное, это без разницы… Я никогда не говорил с людьми вслух».

Стах не понял: «Даже когда был маленьким?»

«Только с папой».

Вывод, напросившийся сам собой, раньше бы утешил, но теперь — наоборот. Стах спросил: «Тогда с чего ты взял, что твой голос вообще действует на людей?» — и если не действует, это еще страшнее. Стаху тогда оправдаться нечем…

Тим сказал: «Мама много жизней унесла… И папину тоже, только не так, как другие… Я не буду проверять, я не хочу вредить кому-то».

Иногда переписка с Тимом… становится соленой и холодной. Тим напоминает Стаху, что его проблемы… ну не то что ерунда, но эгоизм. Стах заткнулся. После этой фразы — насовсем.

Стах не чувствовал, что его жизнь «уносят»… или вытягивают из него. Может, наоборот… обогащают. Это не то же, что плен… Это свобода — приходить к Тиму и общаться с ним.

III

Все просветления Стаха закончились с разговорами. Потому что телефон у него всё-таки отняли, и вдруг стало некому смягчать и облегчать его слова, мысли и чувства. Целый месяц — в тишине — Стах отрицал и злился. Потому что он измучился — анализировать и взвешивать, копаться в самом себе. Он начал винить во всем и дурацкий Тимов голос, и самого Тима, и даже его книги.

Началось с того, что мать зашла в комнату и сначала заговорила про ужин, а потом вдруг прикопалась, что Стах плохо ест и похудел. Он невольно вспомнил, как бабушка спросила летом: «Сташа, ты не влюбился?» — и внутренне вздрогнул.

К счастью, мать не смотрела так же проницательно. Она решила: всё из-за этих «гаджетов». Она заявила, что знает: Стах не спит иногда по ночам. Во что он вляпался, с кем общается? Что скажет на это отец?

Отец особо ничего не говорит. Обычно сразу бьет. Стах сдался без сопротивления, сдал телефон. Не то чтобы он не был к такому готов… Он ведь знал, в каком доме живет. Он заранее надежно спрятал Тима. Именно спрятал, как сокровище, потому что мысль о том, чтобы каждый раз стирать переписку с ним, была отвратительна. Стах изобрел «сейф», в котором смог бы хранить свой секрет. Мать ничего не нашла… Но это не помешало ей «воспитывать» его месяц.

Лишенный телефона, Стах сначала переживал, что Тим будет сильно волноваться. Потом злорадствовал: ну и пусть. Потом чуть не взвыл от тоски и свалился в стадию отрицания, после нее — в стадию гнева. И вот тогда началось по полной: насчет голоса, Тима и книг…

А затем Стаху вернули телефон…

IV

Он долго, до самого вечера держался, оттягивая свое возвращение. То ли потому, что это было слишком важно, то ли потому, что был напуган, то ли потому, что хотел доказать, что способен — держаться. А затем он зашел в сеть со свихнувшимся пульсом.

А там ворох сообщений… И все — в разное время, в разные дни.

«Доброе утро. Что-то случилось вчера? Не заходишь».

«У тебя всё-таки забрали телефон?»

«Надеюсь, ты в порядке».

«Я так сильно по тебе соскучился».

«Всё еще встаю по утрам, чтобы поплавать вместе».

«Напоминаю себе Хатико… или жену декабриста. Пошла вторая неделя. Я правда надеюсь, что ты в порядке».

«Если я не зайду, когда ты вернешься, значит, я умер от тоски, и это не смешно».

И вдруг все эти сообщения — они навалились на Стаха волной очень многого. По отношению к Тиму. Ужасно защипало в носу от всего его моря. Чуть не случился потоп, чуть на началась слякоть посреди северной зимы.

Стах только сумел написать: «Я тоже соскучился».

Тим почти сразу появился, почти сразу как будто выдохнул с облегчением это свое «Арис»… Стах зажал пальцами переносицу, а затем — глаза. И вся эта злость, всё отрицание кончились. И он понял, что втрескался. Всё стало еще более жутким, чем когда он только предполагал.

Стах написал в ответ сухое «привет». Хотя оно было не сухое, а вмещало в себя целый, чтоб ему пусто было, океан. И после этого посыпались сообщения. Обо всем, что накопилось за месяц (кроме самого главного). Стах объяснял ситуацию, говорил о родителях, об учебе, об очередной олимпиаде.

Тим рассказал, сколько всего успел прочесть и посмотреть, добавив режущие «без тебя». И это его «без тебя» словно подорвало дамбу, и Тим начал жалобно мяукать, что это был ужасный месяц.

…и теперь, пережив всё это, Стах спрашивает: «Можно тебя увидеть? Я позвоню. Не будем ничего говорить».

V

Уже поздно и все спят. Стах тоже молчит. Просто смотрит. Он смотрит, как стесняется Тим в кадре. Закрывается тонкими руками. Прячет глаза, прячет улыбку. Опускает голову. Стах смотрит на него с таким выражением, так серьезно, что Тим не знает, куда себя деть.

Стах больше не кажется Тиму хитрым, он — сосредоточенный, что-то решивший, на что-то решившийся.

Тим видит, как он пишет: «Я к тебе приеду на новогодние каникулы. Не выставишь?»

И Стах видит, как Тим читает. Сначала освещается, смущается, а затем… расстраивается и боится. И не знает — как отказать. Потому что хочет.

Стах усмехается — и выдает раздраженно: «Будешь знать, как совать мне свои гейские книжки. Ты думаешь, тебя теперь спасут страшилки про голос сирены? Я к тебе приеду, ясно?»

Тим прячется за камерой лицом в подушку. Потом опять берется за телефон. Перед голубым экраном мерцают только его синие бездонные глаза. Он пишет Стаху: «Приезжай».

А затем поднимает взгляд. И наблюдает, какой Стах боевой и взъерошенный. Тим улыбается — больше всего этими бездонными глазами. Он говорит: «Хочу пригладить тебе волосы…» — и Стах плывет, как поздний майский снег…