I

Идея казалась Стаху хорошей. Жизнеспособной. Пока он не вышел на улицу. Чем ближе к дому Тима, тем холоднее голова и явственнее отрицание. Щеки остыли. Сердце у Стаха где-то в пятках. Где-то, блин, в подвале. Загнанно ухает: «Что ты творишь?»

Стах снова загорается щеками. Всё то время, что идет. Никакой геолокации он не включает. Ушел посреди утра-дня. Плетется по белу полю. Кранты.

Стах доходит до Тимова дома. Замедляется возле бассейна. Шаги становятся мельче и мельче…

Это очень плохая идея…

И еще можно повернуть назад. Стах не написал, что идет. Он просто спрятал онемевший телефон и вылетел из сети.

Можно повернуть назад, пока не поздно.

Стах встает на месте и уже думает о тактическом отступлении… И в эту минуту слабости, спалив его в окно, Тим стучит по стеклу. Стах вздрагивает, а Тим стекает на постель в приступе хохота.

Вообще не смешно. Стах бы под землю провалился. В ад. В самую знойную пустыню на третьем поясе седьмого круга Данте.

II

Стах прячет руки в карманы куртки, встав на террасе. Ну разумеется, он приперся. Если бы он еще и позорно свалил домой после такого, он бы потерял к себе остатки уважения. А терять уже почти больше нечего. Ни гордости, ни чувства собственного достоинства… Только девственность.

Стах кажется себе идиотом.

Тим открывает, опускает голову и прячет улыбку.

Стах понуро наступает на пятки ботинок, стягивая обувь. Входит. Руки всё еще в карманах. И почти не весело. Зато ужасно неловко. Тим пытается быть понимающим. Он наверняка видел тяжелое принятие решение — идти или остаться — на поглупевшей морде Стаха, когда тот застыл, как вкопанный, с мыслью: «Может, удрать?»

Стах продолжает рыть себе яму попытками объясниться:

— Я, конечно, тут сорвался, но, походу, всё перехотел, пока до тебя шел. И мне еще неловко, и я не уверен — ни вообще, ни в целом, и ты еще молчишь, и смотришь так… Не обзывайся, я всё слышу.

Стах смешит Тима. Но Стаху не смешно.

Он пытается сказать:

— Всё это как-то глупо, если специально…

Стах видел в фильмах. Случается «момент»: долгий, там, зрительный контакт, неловкое молчание, признание в любви… Потом случается всё остальное. А Стах стоит. Пришел. Что-то там проверять.

— Это странно, что мы так договорились, и я приперся, как в анекдоте… Я сейчас кончусь как человек, кот, перестань уже ржать.

Тим очень старается. Потом подходит и молча целует Стаха в пылающую щеку. А тот стоит как изваяние, с места не сдвинуть.

Тим вздыхает. Плетется к постели, ищет телефон. Садится, как падает, подогнув под себя ногу. Набирает текст…

Стах стягивает шапку, сжимает ее в руках и чувствует себя, как Мартин Иден в открывающей сцене: не знает, куда деться. Только Стах без суеты, стоит как вкопанный… Всё-таки сын военного, всё-таки выправка, выдержка, навык — никого не нервировать, особенно мать. Она и без того всегда находит повод докопаться…

Тим дописывает — и поднимает взгляд. Где там Стах застыл? На пороге. В куртке.

Тим расплывается в сочувственной улыбке, изгибает брови жалобно. Или жалостливо. Просяще. Потом копирует заметку, вставляет в сообщение и отправляет Стаху. В другой конец комнаты. Чудеса технологического века…

Телефон муркает в кармане. Стах поднимает взгляд на Тима. Тот указывает пальцем на свой: «Читай».

Стах неохотно достает телефон.

«Арис, если ты не хочешь, всё в порядке».

Это не то же что «не хочет». Это то же, что «страшно до потери пульса». Стах не знает, как это сказать, даже пальцами, а не ртом. Еще шапка эта дурацкая… Куда бы ее повесить?

Стах выдает:

— Неудобно, что у тебя нет крючков. Не хочешь? Где-нибудь здесь, у входа.

Стах прикидывает — куда. Наощупь. А Тим замирает со странным выражением недоумения на лице, не уронив при этом улыбку. Стах, похоже, нашел о чем позаботится в такой момент. Крючки. На стену. Для его стиснутой пальцами проблемы.

Тим поднимается с места. Чтобы предложить ему свой шкаф и вешалку. Для куртки. Стах снимает, пихает злосчастную шапку в карман, отдает.

Тим смотрит на него еще пару секунд — пытаясь не смеяться. Он понимает. И пишет: «Значит, займемся кораблем?..»

— Так он доделан…

Стах уже даже присобачил ему лампочки на палубу.

Поэтому он говорит:

— Но ты вроде хотел скворечник…

А еще Стаха… Но это уже накрылось, так что Тим просто кивает.

III

Тим лежит на полу, подперев голову рукой. Под ним газеты. Газеты, потому что Стах решил распилить пару предоставленных ему досок. Тим пьет простую теплую воду, без всего. Ставит чашку на опилки.

Всё это кажется неважным… даже Стаху. Но надо чем-то занять руки, голову, пространство.

Он пристыковывает стенку к стенке. И думает о том, что, когда закончит, Тим благодарно поцелует.

Тим бы и так… И смотрит пристально.

Тим знает почему. Не то чтобы кому-то из них было легче от этого, вовсе нет…

Тим останавливает руку Стаха. Пальцами — по пальцам. Самыми подушечками по костяшкам. До электричества и до мурашек. Стах эти пальцы хватает. Чтобы перестали. И не изводили — так.

Потом освобождается, ищет телефон в кармане джинсов. Пишет Тиму: «Всё нелепо. Я нелепый человек».

Отправляет. На метр вперед. Тим читает у себя в телефоне. И задумчиво стихает. Он говорит: «Я бы хотел помочь или облегчить, но не знаю чем… Мне жаль, что всё это с тобой случилось… и я не только о причинах».

Он — о последствиях. О темных комнатах, которые всё время снятся. Стах запертый и брошенный. Поломанный — в прямом и переносном смысле. И пытается тут что-то починить, построить…

Он Тиму не рассказывал, что у него за самолеты. Пережившие крушение. Не говорил, что увидел по телеку, как первый из них упал и разбился. Тогда документалку показывали вроде. Стах потом спать не мог. Пока дедушка не забрал к себе. Забрал, выдал модель и сказал: «Соберешь — будешь спать».

Стаху больше не снится, как падает самолет…

Иногда снится Тим. Вот сегодня ночью опять… Весь серебряный, под луной. Нырял в реку. Стах за ним плыл — и просыпался от того, что тонет. Слишком много. Всего сразу. Можно захлебнуться. Много — и мало одновременно. И Стах не умеет всё это словами.

Звонит телефон. Стах берет трубку.

— Сташа, ты обедать-то придешь?

Бабушка не ругается, но у Стаха такой вид, как будто — да. И он тихо говорит:

— Приду.

Он отключается. Потом поднимает взгляд на Тима. Усмехается — уличенно и глухо.

— Меня на обед зовут… и даже без допросов с криками…

Стах так привык к допросам с криками. К тому, что, когда у матери кончаются слова, она попросит отца использовать силу. Она никогда сама не била. Только не физически. Зато ментально порет каждый день… И Стаху непривычно, что он может врать вот так — и безнаказанно. Поэтому он сам себя наказывает. Чувством вины. И тем, что так — от самых близких — прятаться невыносимо.

— Не хочешь в гости?.. В дом.

Вообще-то, Стах не верит, что Тим согласится. Да и Тим качает головой. Он — в ужасе. Стах тоже — но по другому поводу.

Хреново как-то всё обернулось.

Стах отставляет в сторону запчасти будущего домика для птиц. Поднимается на колени. Пытается убрать весь беспорядок. Тим останавливает, испугавшись вдруг. Глаза у него наливаются отчаянием. Почти в мгновенье.

— Ты чего?..

Тим поспешно пишет с тремя опечатками: «Не вернешься?»

— Что за глупости? — не понимает Стах. И повторяет: — Ты чего, кот?

Тим сейчас разревется…

Стах хочет доказать, что ничего не поменялось, что не о чем переживать. Поспешно хватает Тима за воротник пижамы и почти припечатывается губами — к губам. Он не сбегает. Он не настолько испугался близости… Тим сразу обнимает, обмякает и смягчает. Охотно отвечая на неловкий, как всё остальное, поцелуй — касанием языка. Стах шумно выдыхает через нос, удержавшись рядом всего на пару секунд… и отстраняется обожженный.

Тим отлипает и стихает.

— Мне надо собираться… Но я вернусь. Честное слово. И нет, я не принуждаю, ничего… Только спросил, может, ты хочешь?.. Извини меня, Тиша.

Нелепого такого человека. Которому скворечник проще сделать, чем обнять. Или сказать о своих чувствах.

Тим обнимает сам. Потому что у него — наоборот. И пишет, что любит. Вот таким. С тупыми шутками, паршивым прошлым, горящими глазами и горящими щеками. Все эти уточнения он, конечно, не добавляет. Но Стах знает. Знает и так…

IV

Стах уже отошел от дома Тима, когда тот нагнал. Нагнал — и спотыкается на ровном месте. Приходится ловить, и ставить на ноги, и всматриваться в него — тяжело дышащего, второпях одевшегося, со сползшим с носа шарфом. Стах поправляет шарф, застегивает куртку до конца. Тим прячет взгляд…

Решился всё-таки…

И Стах выдает как-то ошарашенно:

— Ну ты кранты, кот…

Тим поднимает глаза — с вопросом. А у Стаха к нему — невыразимое, что-то такое большое-большое, распирающее изнутри… А он не может даже в благодарность. Тим ему и так душу выворачивает наизнанку, Стах самостоятельно, повторно и словами для него — не в состоянии.

Он уходит вперед, а Тим цепляет его пальцами за самый краешек рукава. Плетется следом. Боится отпустить — и одного, и в целом… Стах прячет его руку — замерзающую — в собственный карман. И всё равно, как это выглядит…