I

Тим замедляет Стаха в сенях и просит подождать. Он останавливается, удерживая горячую руку. Закрывает глаза. Тим никогда не общался с чужими людьми… Он обычно удирает, как дикий зверь, а не подходит поближе, чтобы познакомиться…

Стах оборачивается на него. И говорит:

— Ты можешь отказаться… и подняться на чердак.

Тим отрицательно мотает головой. Может, он не хочет… «чтобы всё время было страшно».

Стах открывает дверь. Пропускает Тима вперед, в тепло. Помогает повесить куртку, поставить ботинки. Говорит с ним вполголоса, и бабушка выходит, чтобы посмотреть.

Стах застывает. И отвечает на ее молчание:

— Привет.

Он оборачивается на Тима. Обхватившего пальцами запястье левой руки — Тим скручивает, скручивает пальцы вокруг, поверх рукава. Почти панически. Смотрит куда-то вниз, отступив ближе к Стаху.

— Это Тиша…

Только он очень напуганный…

Стах говорит мягче и глуше, потому что — Тиму:

— Это моя бабушка. Антонина Петровна.

Стах касается прямой напряженной спины, и Тим отмирает. Кивает на вопрос: «Пойдешь мыть руки?» — и Стах провожает его мимо бабушки — застывшей. Заводит Тима в ванную из прихожей, чуть прикрывает за ним дверь.

Стах говорит две вещи:

— Он немой и ему жутко быть в гостях.

Бабушка окончательно теряется.

Стах входит в положение:

— Я знаю, что это внезапно… Мы это не планировали, просто получилось… Чтобы я больше не бегал молча…

II

Стах заходит в ванную. Тим держит руки под водой. Он очень грустный и взволнованный. Гнет черные брови. Стах запирает дверь, делает ближе шаг и обнимает его со спины. Наблюдает за ним в зеркало. Тим закрывает глаза и подается назад. И Стах его целует. Сначала в щеку, потом в шею — благодарно.

Тим немного улыбается, сжавшись, и просит рукой: отодвинься. Он вдруг смущенный.

Стах веселеет:

— Чего?

Но послушно отстраняется.

Моет тоже руки. Потом отступает, когда Тим целует в губы. Стах чмокает в ответ шутливо. И смеется:

— Ты мне мстить решил? Не мсти.

Но Тим снова целует Стаха, чуть прикусив ему нижнюю губу. И Стах опускает голову, уворачивается. И шепотом просит:

— Всё, кот, отстань. А то мы так не выйдем…

Тим тяжело вздыхает, потому что в итоге всё равно выйдут. И смотрит на губы Стаха с тоской. И на всего Стаха тоже. И чуть царапает пальцами, и держит расстояние почти скорбно. Стах расплывается как дурак. На безмолвно размурчавшегося Тима.

Уже на выходе Стах ловит Тима за руку. Не знает, как сказать, насколько это важно и насколько ценит.

Пытается. Но получается одно:

— Спасибо, кот…

III

Бабушка не выскажет. Даже если Стах надеется. Он думает: накажут — станет проще.

Он не знает, что, когда она заходит в кухню после разговора с ним, что-то случается — между ней и дедушкой — из-за всего одной фразы:

— Сташа привел друга…

Дедушка меняется в лице. Они простили бы ему за один этот факт всю его тишину.

Стаху шестнадцать. На вопросы о друзьях он отвечал: «Это не для меня», «Неинтересно», «Я лучше почитаю», «Да я скорее заведу собаку» и «Вокруг одни пропащие». Последнее звучало тем чаще, чем старше он становился. Он словно бунтовал — против общения вообще. Они переживали, что он слишком независимый и отстраненный, что он идет вперед, не оборачиваясь на других.

И вдруг у него кто-то появляется. И он скрывает. А потом вот так приводит..

Кого-то тихого, и скромного, и хрупкого, а еще нелюдимого — очевиднее, чем Стах. А Тим к тому же поневоле молчит… Заходит в комнату, не зная, куда прятать взгляд, руки, всего себя.

И вечно суетливый Стах с ним медлит. Изучает взглядом: как он? Всё ли у него в порядке?

И вечно громкий, он вполголоса с ним говорит. И говорит про дедушку:

— А это местный мастер на все руки, Василий Степанович, — и усмехается. Потом поднимает взгляд — с надеждой на что-то хорошее: — Знакомься, деда, это Тиша.

Дедушка привстает, чтобы подать руку.

— А полным как звать? Тихон, что ли?

Стах отвечает:

— Тимофей.

— Тимофей?

Тим поднимает взгляд — на свое имя, переспрошенное. Дедушка держит руку перед ним в приветствии, а Тим стесняется пожать, теряется и рассеянно размыкает губы. И, помедлив, выждав почти трагическую паузу, хватается за грубую ладонь тонкими своими пальцами. На фоне чужой кожи — белыми, как воск. Отпускает и застывает.

Стах отодвигает Тиму стул, как девушке. Тим садится бледный и прямой. Он всего страшится. Даже этого предложенного стула. И не держит зрительный контакт.

Бабушка спрашивает: что он будет, что он вообще ест? Она предлагает разное, и чай, и кофе, и первое, и второе, и даже «десерты».

Она не задает вопросов: как познакомились и как общаетесь?

Она не лезет к Тиму в душу с интересом: как он живет и с кем; где учится, чем занимается?

Стах может рассказать про него важное:

— Тиша мне корабль подарил. Мы собирали пару дней. Такой… гордый фрегат.

Тим тянет уголок губ — и оттаивает. Когда карие глаза — такие же, как и у Стаха, хитрые — глаза его дедушки загораются в ответ. И всё становится почти терпимым, почти даже… обычным. Словно Тим — обычный, словно может прийти в гости, словно может тут сидеть, как все.

— А ты что Тиму подарил?

— Ночник. Я сделал сам. Он типа волны проецирует на стены. Тим тоже плавает, как я. Мы не поделили омут прошлым летом.

Тим слушает внимательно: не выболтает ли Стах лишнего? Но Стах привык, что лишнего — нельзя. И у него так складно получается: почти всё правда, только без дателей. Скучная история, понятная. Нетривиальная.

— Тиша с людьми не сходится. Книг насоветовал.

И Тима спрашивают вдруг, втягивают в диалог:

— Каких?

Стах отвечает, даже не моргнув, что:

— Современных.

— Сташа… — бабушка пугается: что с внуком?

А он хмыкает.

И она интересуется о чем-то, что когда-то стало маленьким мостом — не первым, но серьезным — между Тимом и Стахом:

— Что вы читаете?

А Тим из последнего читал не «стыдное», а классику. Его, Стаха, фантастику. Стругацких с Лемом. Он может поделиться. Стах словно сделал так, чтобы Тим мог чем-то делиться.

И вдруг мир Тима — он даже не понимает как — становится немного осязаемей и тверже. И чтобы этот мир совсем обрел под собой почву и фундамент, Тим, покинув дом и не успев подняться на чердак, долго держится за Стаха, долго обнимает. Он всё еще ужасно перепуган — всем этим стремительным, большим. Но страх начал отступать и отпускать… и тем слабее становиться, чем сильнее Тим сжимает пальцы.

— Ты меня душишь, что ли?

Тим качает головой, немного ослабляя руки. Он не душит. Он — хватается. Как если бы Стах был единственным плотом — на много километров океана.

Стах это понимает. Не осознанно, не головой. Но, может, сердцем.

Он Тиму шепчет:

— Хорошо держался…

Хвалит. И гордится. И Тим опять сжимает так, что не вдохнуть, но в этот раз Стах только молча усмехается.