I

Стах определяет Тима на чердак. Сразу ему включает обогреватель, складывает его вещи на матраце, приносит воду и плед. Укутывает, когда садится рядом. Тим бы всего его зацеловал — в каждую веснушку… Что же Стах не дается?

Тим скользит взглядом мимо его лица, мимо губ, мимо шеи — и замирает, уткнувшись носом в ключицы. Стах покрывается мурашками — на теплое дыхание, на слабую улыбку — после. Тим опять сжимает на нем пальцы. Вместо всех прикосновений, которых не хватает им обоим.

Стах Тима почти чешет за ухом и целует в макушку. Тиму это понятно и приятно, потому что Стах зовет его «котом». Тим просится ближе — почти каждой клеткой тела. Стах очень горячий, особенно руки, а Тим всё время мерзнет.

Стах обнимает его покрепче и успокоенно выдыхает. Тим заметил: он часто так выдыхает — когда они рядом и всё становится хорошо. Тим устраивается удобней и затихает. Он бы так всегда сидел, всю жизнь.

II

Тим валяется в постели и гладит Стаха по руке. Медленно и невесомо ведет пальцами, исследуя каждую выпуклую вену. Кожа на запястье тонкая и чувствительная. Это немного щекотно… Стах периодически ловит пальцы, которые такое делают.

Потом усмехается, говорит:

— Немного вывел тебя в «свет»… Как ощущения?

Тим ищет телефон.

«У тебя хорошая семья, они как-то с пониманием ко всему отнеслись, и я не знаю, как всё выразить… Мне было очень сложно, не из-за них, а в целом… Еще я думаю, что папа был бы в ужасе, узнай, что я с кем-то знакомился…»

— Ну первое время, наверное, и будет сложно. Если ты не контактировал вот так с людьми. А твой папа… он, похоже, как моя мать. Хочет как лучше, поэтому с удовольствием бы закрыл тебя в комнате. Но ты ведь не можешь всю жизнь взаперти сидеть…

Тим замолкает, как будто в этом сомневается. И, помедлив, пишет: «Я привык думать, что это правильно… и безопасно для меня и других».

— Тебе папа так сказал?

Тим качает головой. «Может, отчасти…»

— Мы вроде хорошо посидели? Внизу. Я имею в виду: ты не причиняешь никому вреда, и есть люди, которые ни за что не причинят тебе. Наоборот… будут заботиться.

Стах считает: рано или поздно это всё равно должно было случиться. Чтобы Тим вышел из своей маленькой комнаты, чтобы убедился. Всё нормально, ему нечего бояться. Особенно со Стахом.

«Я волнуюсь, Арис, что, если слишком долго притворяться обычным, можно поверить и упустить момент, когда перешел черту…»

Стах никогда не думал быть похожим на других. И спрашивает:

— Ты бы это хотел? Быть обычным, как все?

Тим кивает.

— Зачем?

«Это проще…»

— Да. Но простота не украшает человека. Ни в каком из смыслов.

Тим смеется.

Колется вопросом: «Любишь меня сложным?»

Стах забирает его телефон, исправляет: «Особенным, глубоким, многогранным, исключительным и единственным».

Тим читает, заглянув через плечо, опускает голову и тычется в это самое плечо носом. Липнет.

— Что ты заластился сразу?

Тим пишет: «Я бы тебе отдался из благодарности, даже жаль, что ты не возьмешь…»

Стах закрывает глаза. Проводит по лицу рукой. Смотрит в потолок. Не моргая. Он уточняет:

— Это в пошлом смысле?..

Тим нависает над ним, подперев щеку ладонью, заглядывает в глаза и чуть кивает… Стах краснеет ушами. Тим смеется и приглаживает ему волосы.

III

У Тима звонит телефон. Стах раньше не слышал, чтобы звонил. Тим вдруг пугается, выпутывается из рук…

— Тиша…

Тим гнет брови, но не успевает объясниться. Он наскоро надевает ботинки и спускается вниз, даже не схватив куртку. Стах берет ее сам. И думает: наверное, папа?..

Он спускается следом, а Тим вылетает на улицу. И вдруг Стах замирает в сенях, потому что слышит… слышит его голос… хриплый, тихий, проседающий посреди слов. Стах отступает назад… и думает только о двух вещах: Тим ему не простит, что он спустился, и не простит, если узнает, что слышал.

IV

Когда Тим поднимается назад, он весь озябший — и губы у него кровят, и руки снова в экземах. Стах поднимается с его курткой, помогает ему попасть в рукава и обнимает со спины. Ловит руки, которые никак не могут поймать собачку — так дрожат. Тима всего колотит.

— Иди-ка сюда.

Стах тянет на себя, хочет его усадить, в тепло обогревателя, в тепло своего тела. Тим мотает головой — и чуть не плачет. Пытается почти лихорадочно — справиться с дурацкой молнией.

— Ну всё, всё, я сейчас застегну.

Стах целует его в висок. Спокойно. Отпускает, чтобы самому застегнуть. Но замирает на полпути. Шарф… Стах забирает мягкий шарф с постели, одевает Тима, как ребенка. А потом ловит за руку, чтобы не убежал раньше времени.

Поднимает чашку, просит:

— Пей.

Тим пьет, смачивает языком все трещинки на губах. Стах выливает остатки воды ему на руки, удерживая их в своих ладонях. Тим сжимает его пальцы — и делает шаг навстречу. Встает нос к носу. Почти касаясь.

— Не провожать тебя?

Тим отрицательно мотает головой. И, перестав паниковать, целует. Долго и тягуче. И в этот раз Стах сам прихватывает эти раненые губы и тоже касается их языком. Словно пытаясь залечить их влагой.

А отстранившись, он замечает, что у Тима появились трещинки на щеках. Выглядит очень плохо. Как будто его кожа — тонкий слой облупившейся краски. Как будто Тим из фарфора и как будто он весь может разбиться.

Тим закрывается рукой — и вырывается, натягивая шарф повыше.

V

Это жутко. И Стах первое время гоняет мысли о том, что Тима надо куда-то в теплые страны и здесь ему делать нечего.

Потом вспоминает, что слышал его голос. И на этот счет размышляет так: по сравнению с остальным, это вообще пустяки… Ничего страшного не случилось… Кроме остановки пульса. И это всё равно, что Стах слышал, даже если у Тима магический голос. Хотя он не звучал магически, скорее — очень слабо и надсадно. Звучал очень обычно… Ничего сверх того. Стах испугался по понятным причинам. Не примагнитился, не стал просить добавки на коленях… И Стаху нечего терять, он и так прочно связан с Тимом. Ну и пусть пленяет. Стах согласен. Это не важно. Больше нет.

Зато Тим сможет говорить… не только с папой. И на улицу бегать вот так не будет… мерзнуть. С ума сошел.

Стах спрашивает: «Ты добрался? Всё в порядке?»

VI

Тим отвечает только через час: «Мне папа позвонил…»

Стах говорит: «Я понял».

«Он вернулся раньше и спросил, где я… и я сказал, что гуляю… Он напугался и попросил побыстрее возвращаться, думал, что я собрался… ну, не знаю, как будто свести счеты или вроде того… Мне уже лучше, Арис, правда, я пойду в бассейн, прости меня, я напишу попозже».

Стах бы всё бросил и пришел. Чтобы убедиться: Тим в порядке. Он бы всё бросил и пришел — но он не может. Он не может ни заявиться, ни забрать Тима в другой климат, ни слышать его голос. Ничего не может. И как же он злится — на свое бессилие, на бестолковость, и на то, что абсолютно ни на что не может повлиять. Стах швыряет телефон и закрывает лицо руками.

Он вспоминает, как у Тима растрескались щеки… Стах еще никогда не ощущал чужую хрупкость и недолговечность так явно. Он еще никогда ни за кого так не боялся. Он еще никогда не был настолько виноватым.

И как же он ненавидит себя за то, что предлагал — путешествовать и учиться, что звал в гости, знакомил, выдергивал с «секретной базы».

«Ты не причиняешь никому вреда», «Простота не украшает человека»… Дурак. Какой же он дурак.