I

Тима нет. Ответа тоже. Стах два часа назад написал: «Я приду, когда стемнеет, ладно?» — и до сих пор тишина. Стрелки тянутся невыносимо. На экране трещина: телефон летал над чердаком… Стах режется пальцами, когда в очередной раз проверяет, не пришло ли сообщение.

Два часа и три минуты. Небо едва темнеет. Стах не может просто тут сидеть, как пес на привязи, и гадать, в каком состоянии Тим. Поэтому он одевается.

Потом садится обратно. И пытается убедить себя, что несколько идиотских поступков уже было совершено — и усугублять не нужно.

Два часа и четыре минуты.

Стах решает так: он войдет тихо. И аккуратно. И…

«Господи, Тиша, я поседею раньше времени».

Ежик в тумане загорается зеленым буквально через несколько минут. Тим пишет: «Папа поседел в двадцать пять, теперь я, кажется, знаю, в чем дело…»

Тим тут же расслабляет Стаха. Шуткой даже больше, чем своим появлением. Стах падает на спину — выдохнувший и опустошенный нервотрепкой. Спрашивает: «Как ты?»

«Ничего… Я знаю, это плохо выглядело, у меня такая кожа, но вода уже поправила… Тебе было противно?»

Стах не понимает: «Что ты придумал, Тиша?»

Что он вообще спросил?

«Я беспокоюсь, ясно?»

«И еще я разозлился, что это из-за меня… Я бы ввязался с самим собой в драку».

Стах не просто осознал — он увидел, прочувствовал, как легко лишиться Тима. И как легко с ним расслабиться и облажаться. Стах-то тешился иллюзией, что может выправить его стеклянную жизнь, смягчить, облегчить, улучшить… Трещина на телефоне — толстый намек на тонкие обстоятельства.

«Ты же не знал, что папа так рано вернется… или позвонит, — Тим пытается сказать, что Стах не виноват, что он не может контролировать всё. — Арис, я хочу, чтобы ты понял, я не мог проигнорировать… Если он позвонил, значит, везде меня проверил, он бы очень распереживался».

«И ты выбежал на улицу. Чтобы не говорить при мне».

Тим замолкает. Замолкает надолго. И Стах понимает, что сглупил. Но: «Это уже без разницы? Если я услышу. Со мной и так всё ясно».

«Нет, Арис, — Тим не соглашается, — всегда будет разница… Я хочу, чтобы у тебя был выбор, оставаться со мной или нет».

«Но я уже сделал выбор».

«Ты не понимаешь… — пишет Тим, и Стах действительно не понимает. — Тебе нужно делать этот выбор каждый день, и однажды, если ты решишь уйти, я хочу, чтобы ты мог».

«Предпочитаю выбрать раз и навсегда, а не метаться в поисках несуществующих вариантов». Потому что Стах в Тима влюблен. Он ни к кому никогда не испытывал ничего похожего. «Ты всё знаешь, Тиша, — говорит он. — Что ты так боишься?»

А Тим отвечает что-то слишком взрослое, серьезное, горчащее, соленое, холодное: «Тебе всего шестнадцать… Ты можешь передумать сотню раз, выбрать учебу и карьеру, остаться в Питере с родными, поехать заграницу…»

Без Тима Стах бы отказался. Зачем без него? И после всех своих предложений он спрашивает: «С чего ты взял, что мне это нужно?»

А Тим спрашивает точно так же: «С чего ты взял, что тебе это не станет нужно через год или два?»

И Стах на него бесится. За то, что Тим заранее отпускает. За то, что не хватается, как сегодня в моменте. За то, что не держит крепче, за то, что дает свободу. Стах бы отказался от нее. Она его калечит. И он не понимает: «Что ты пишешь ерунду? Еще со мной расстанься. Так и скажи, что не уверен ты, а не я».

Тим обрывает его гнев одним вопросом: «Арис, ну ты дурак?..»

И это заставляет покраснеть. Стах не дурак. Ему больно. Ему больно, что Тим оставляет отходные пути для него, что допускает мысль, будто Стаху когда-нибудь станет важнее кто-то или что-то.

«Мы общаемся всего четыре месяца, а ты хочешь вынести себе приговор на всю жизнь…»

Тим пытается спустить Стаха на землю. Но Стах сопротивляется. Всё, что между ними — это слишком остро, слишком ярко, слишком нужно, чтобы просто взять и отказаться в каком-то слабо обозримом будущем. После встречи стало еще хуже, чем когда они только переписывались. И, фигурально выражаясь, Стах вообще не может сейчас стоять на земле. Он как та девчонка из «Дома странных детей Мисс Перегрин»: его отрывает от этой самой земли, как дурацкий воздушный шарик, как будто он не имеет веса.

И он обижается: «Что ты отказываешься от меня?»

«Я не отказываюсь, я люблю тебя, а ты дурак».

Стах поворачивается набок и ощущает себя мгновенно размякшим. Как если бы он был бумажным кораблем и Тим спустил его на воду — и под воду. И почему-то очень тянет и сквозит под ребрами. Стаху надо к Тиму. Утолять образовавшуюся силу притяжения.

Он переправляет свое сообщение: «Я приду к тебе, когда стемнеет, ладно?»

«Ты ничего не ответил…»

«Папа хотел со мной побыть… Он тоже считает, что виноват в сегодняшнем, как будто меня бросил и я сразу собрался умирать… Вы всякое надумаете, а мне мучайся…»

Стах усмехается. И спрашивает: «Ну после того, как ты с ним побудешь, можно?»

«Я напишу».

Тим «обнимает» Стаха. И тот посылает стыдный смайлик. Якобы целует. Вот так. Ужасно.

Тим сразу смущается. И тоже в ответ «целует». Хуже не придумать, просто сахарный сироп. Аж сводит зубы.

Стах выключает телефон. Сверкает трещина на экране… и ползет по нутру… с таким тихим треском, словно лопается аквариум, словно скоро хлынет и зальет. Стах даже не хочет думать, как без Тима, что без Тима. Почему Тим вынуждает?.. Если ничего лучше со Стахом не случалось.

«Всего четыре месяца»… Он так это сказал, как будто мало. Он так это сказал, как будто это просто глупая влюбленность — и пройдет, словно простуда. И Стах злится, что Тим умаляет это чувство. Что же он за человек такой?.. И почему не может отдать Стаху свое «навсегда»? Если тот не согласен на меньшее.

II

Стах скучает по Тиму весь день и вечер. Проверяет, где он. Спрашивает у него: «Какие у вас планы?»

Тим сидит на кухне с папой, пока тот готовит. Они немного разговаривают, потом садятся смотреть фильм. Стах не может представить себе, что вот так что-то смотреть сядет с отцом. Или даже с матерью. Его сразу спросят: что, мало дел? уроки кончились? времени свободного в избытке?

Стах не понимает: «Вы хорошо общаетесь?»

Тим отвечает: «Да, только… иногда это непросто».

«Почему?»

«Я очень похож на маму, внешне тоже, и папа часто говорит, что больно на меня смотреть».

Тим пишет: «Когда она ушла, это почти свело его с ума, он ничего не ел и как-то почти до смерти напился… Он давно не пьет, и всё в порядке, но я говорю к тому, что ты зря обижаешься, потому что я не со зла и не от того, что меньше чувствую, чем ты ко мне, я просто не хочу тебе такой же жизни, потому что жизнь у папы еще хуже, чем моя».

«Он же вроде встретил женщину».

«Да, только очевидно, что он никогда не сможет ее полюбить… но я надеюсь, что ему просто будет не настолько одиноко, как раньше, вот и всё…»

Стах не уверен, что смог бы полюбить кого-то, кроме Тима. И сейчас, и в целом. Он не знает: это симптом или что?

Он спускается в гараж, где дедушка сидит с часами, и надолго молча зависает рядом. Потом отвечает на пустые вопросы о сегодняшнем обеде и о Тиме. Такие глупости, мол, почему он немой, но слышит? Стах просто бросает: «Наверное, что-то со связками».

Легенда обрастает мишурой и рюшами. А Стах пришел, чтобы сказать о папе Тима и спросить: «А так вообще бывает?» — у людей, без вмешательства сиреновской магии.

— А почему же нет? Я себя тоже без твоей бабушки не вижу. Я бы, наверное, тут и загнулся, в гараже и мастерской, один. Никто бы не следил, ходил ли я на ужин или подышать на воздух, — дедушка усмехается, сведя всё к работе и быту, к тем мелочам, из которых и состоит совместная жизнь. Он говорит: — Тебе, наверное, тоже нужна такая… чтобы заботилась и отвлекала от твоих проектов. Самолетов, кораблей…

Стах криво улыбается. Такая не нужна. А нужен Тим, сидящий рядом. Чтобы находился вместе со Стахом, плечом к плечу, и разделял с ним всё — от самолетов с кораблями до бассейна. Чтобы заботиться нужно было о нем. Строить ему всякое, дарить и радовать.

А с работой и бытом Стах и сам как-нибудь справится. Ему женщина не нужна. Ему нужен друг и товарищ. Это иначе.

III

Никто так и не спросил у Стаха, почему он молчал. Как будто бабушка с дедушкой понимают. Хотя Стах заранее подготовил самый очевидный ответ, до которого, наверное, и додумались близкие: «Я не знал, как сказать. Я до сих пор не знаю, как мне говорить о нем». Может, они даже почувствовали что-то в Тиме… что-то, что могло бы объяснить им всё без Стаха.

Но, придумывая оправдание, Стах пришел к еще одному честному ответу, который он, наверное, никому бы не выдал: «Я боюсь, что, если начну говорить, потеряю его». И Стах не очень понимает, в каком смысле это «говорить»… Если уже сказал. Пусть и не всё…

Он мучается мыслями, пока Тим не обрывает их словами: «Мы всё, хочешь со мной поплавать?»

А Стах после такого дня хочет одно: только обнять, держать до самого утра в руках, как будто времени не существует.

Но он говорит: «Иду». Словно этого хватит.

IV

Снег скрипит под ботинками, на улице давно темно, и даже фонарей никаких нет, так что приходится использовать фонарик в телефоне. Стах всё никак не перестанет загоняться. «Я переехать к тебе хочу, ты меня слышал?» — и бросить всё: престижную гимназию, какой-нибудь вуз питерский. Мать всегда боялась, что он влюбится и натворит. Влюбился.

Но он пытается понять: и что? Что ему эта учеба и карьера, что этот огромный и холодный Питер, если не делится ими с Тимом? Если нельзя будет к нему вот так прийти.

Стах прячет телефон в карман. Заходит на террасу, и Тим обнимает первым.

— Я холодный с улицы…

Тим отлипает, только чтобы расстегнуть на Стахе куртку — и прижаться, пропустив руки под нее, ближе к телу. Греется… Стах сжимает его и выдыхает…

И ничего ему опять не говорится…