I

Стах ныряет в бассейн. Погружается на глубину, почти достает дна руками. Проплывает метр или два, когда Тим проскальзывает прямо под ним, кожа к коже… Он словно приподнимает воду, взвивает ее вверх. Обнимает и замедляет. Стах смотрит в его побледневшие глаза, и ему кажется, как будто они светятся, как луны, в этой темноте. Только глаза — и больше ничего…

Тим поворачивает Стаха спиной ко дну, оказываясь сверху, прижимается лбом ко лбу — и время словно останавливается совсем.

Стах надолго может задержать дыхание, он Тиму никогда не говорил. Но на три минуты может. И он остается с Тимом… положившим ладонь ему на грудь… Под этой ладонью замедляются удары сердца.

Стах думал: это страшно — попасть под гипноз сирены… Оказалось, что это покой… Тихий и всеобъемлющий. Тревога и страх отступают, расслабляется каждая мышца. Стах закрывает глаза.

Ни звука. Только тепло и Тим…

II

Тим соскучился. После бассейна он валяется на животе в постели, у Стаха под боком, рассказывает всякое сегодняшнее. Говорит: «Папа нашел скворечник, очень удивился… Хорошо, что он не видел твои чертежи, точно бы догадался».

Потом рассказывает, что они смотрели какой-то тоскливый фильм про феодалов. С плохой концовкой. О человеке, который поднялся с низов и вошел в историю. Он честно трудился и жил по совести. Но в итоге всё оставил. Почти как потерял.

Стах решает:

— Он сдался.

Тим качает головой: «Он отпустил».

— Я бы не отпустил. Иначе всё это впустую…

Тим пишет: «Может… А если жизнь стала пустая? Только работа, без всякой цели… Зачем трудиться дальше? Насилие над собой…»

Стах замолкает на пару секунд и говорит:

— Я сегодня долго думал. О том, как мне не нравится, что ты меня «отпускаешь». Как будто вообще не держишь. Как будто тебе всё равно.

Тим хватается за Стаха и гнет брови. И всё его лицо — расстроенное, перепуганное: «Что ты говоришь?»

— Нет, дослушай. Я знаю, что это не так. Я же сказал «как будто». Я не про то. Я понял, что с тобой есть много целей. Хороших. А не только один труд. Никакого насилия, — Стах усмехается. А потом серьезно говорит: — Я не знаю, в чем бы еще был так уверен, как в том, что сюда вернусь и останусь. Я хочу, чтобы ты тоже был уверен. И не надо мне рассказывать про варианты, учебу, карьеру и прочую фигню. Ты от меня так просто не избавишься. Я с тобой надолго. Я бы навсегда хотел. Это всё. И нет, мне не принципиально, чтобы ты говорил вслух, если ты так боишься и не хочешь. Но мне принципиально, чтобы ты меня держал. И если тебе снова позвонит отец — просто отправь меня в дом, нечего бегать на улицу. Что ты настолько мне не веришь?

Тим опускает глаза — и не соглашается.

Стах продолжает:

— А можешь никого из нас не гнать, а остаться и поговорить при мне… если ты когда-нибудь решишься, через год или два, или когда ты там убедишься, что можно… не важно, что будет дальше. У меня или тебя. Пусть ты даже меня разлюбишь, а я не смогу. Я бы хотел о тебе позаботиться. Что-то для тебя делать. Ты никому больше не рассказывал о себе, и это между нами, насовсем. Я не уйду, потому что у нас это есть. Ты мой лучший друг, и ты соврешь, если скажешь, что я тебе — нет. Так что если ты меня разлюбишь, я это переживу, потому что всё равно много останется… Как там Тоби говорил? «Я сделаю всё, что попросишь, и это не просто слова»?

Тим отгораживается рукой. От Стаха… а то он произносит вслух такие вещи. И Стах забирает себе эту руку — которая прячет. Тим сжимает в ответ его пальцы, и глаза у него влажно блестят от проекции, от волн, мерно колыхающихся на потолке. Тим гасит телефон и обнимает Стаха. Так крепко, как получается. И тот опять успокоено выдыхает… выуживая у Тима незаметную улыбку.

III

Тим пишет: «Я, наверное, не захочу с тобой дружить… Это же значит, что нельзя поцеловаться…»

Стах в шутку предлагает:

— Можно и по дружбе.

Тим спрашивает: «А что еще?..»

— В плане?

«Что еще можно по дружбе?» — уточняет Тим и отправляет смущенный стикер, но не выглядит так же смущенно даже вполовину.

Стах смотрит на Тима… Тот обнажает зубы в улыбке. И опускает голову почти что виновато. И почти что грустно пишет: «Ну в общем… ты не уверен, что хочешь, потому что больше нет, чем да?..»

Стах становится серьезней. Опасно такое писать, когда вместе, но… Стах вынимает свой телефон из кармана. Может, потому что так… как будто безопаснее. И потому, что текст, и потому, что переписка. Да, они рядом лежат, но Стах это отправляет: «На самом деле больше да, чем нет».

Стах пытается сказать: «Я просто типа… ну, сбит с толку? И не знаю, что мне делать. В плане — со всем тобой что делать».

«Да и с собой тоже…»

Тим замирает озадаченно и вопросительно.

«С собой — в каком смысле?..»

Стах приподнимается, почти садится и стучит пальцем по торцу битого телефона, не зная, как сознаться… что он не может кончить. Осознанно. От руки. Всё остальное стыдное во сне не в счет…

Стах молчит, и Тим не понимает: «Ты стесняешься, когда я рядом, или чего…»

«Тут такое дело… — пишет Стах, и Тим, не удержавшись, пялится ему в экран, не дожидаясь, когда точки в диалоге перестанут перестукиваться и Стах отправит чистосердечное. — Я не могу, даже когда один. Но в основном потому, что один я бываю редко. Даже если в душ иду, сразу преступление какое-то, что я там больше десяти минут».

Тим бессовестно спрашивает: «Десяти недостаточно?..»

Стах закрывается рукой, и Тим сминает губы, чтобы не разулыбаться.

«Арис…» — отправляет Тим.

Он спрашивает: «Это чего… ты не дрочишь?..»

Он пишет: «Тебе шестнадцать лет…»

Стах передумал с Тимом разговаривать. Хоть в переписке, хоть как. Что Тим тут вещи называет своими именами? Стах сейчас сгорит на месте. Провалится под землю — прахом. И его призрак отпляшет чечетку на этой спонтанной могиле. Чтоб неповадно было.

Стах гасит телефон и складывает на нем руки в замок. Сидит. У Тима на кровати. Прижавшись спиной к подушке. И думает, что ему — крышка. В каком-то непонятном смысле.

Тим на него смотрит. И в упор. И снизу вверх. Вопросительно и в ожидании. Стах даже в сторону от него отклоняется.

— Что?..

Тим, глядя на Стаха и не глядя на клавиатуру, набирает почти в шоке: «Ни разу?!»

Стах читает и закатывает глаза. Сползает ниже. Закидывает ногу на ногу, щиколоткой на колено. Пишет: «Я пытался… А потом кто-нибудь начинал таскаться по коридору, или заходить ко мне, или стучаться в ванную».

А когда никто не тревожит, Стах просто не может кончить. Но это — отдельная песня и психотравма.

Стах усмехается и вспоминает:

— Короче, есть старый фильм. Там такой момент…

Стах ищет видео стыдным набором слов. Включает сценку. По лужайке идут двое: один — мужик с велосипедом, а второй — священник.

И священник говорит:

— Ну вот скажи, разве у тебя не бывают такие моменты, когда плоть восстает и требует своего? Эти импульсы трудно подавлять в себе, бренность своего требует, ей невозможно противиться! Ты вспомни. Тебе должны быть знакомы такие…

— Знакомы, конечно.

— Ага, ну и что ты делаешь?

Мужик с велосипедом ставит локоть на руль и, вздохнув, отвечает:

— Да просто в сарае колю дрова…

Тим утыкается носом Стаху в плечо.

Мужик спрашивает у священника:

— А ты что?

— Звоню в колокола…

— Хм… И часто звонишь?

Священник понуро показывает руки… и Тим смеется. Стах выключает видео, а заодно и телефон. Ждет, когда Тим навеселится…

А тот, чуть поутихнув, спрашивает Стаха: «А ты что делаешь?»

— Упахиваюсь до состояния нестояния… В прямом смысле слова…

Тим закрывается руками. Вздрагивают его плечи в приступе беззвучного хохота. Потом, поуспокоившись, он тоже садится и смотрит на Стаха. Задумчиво и как-то хитро. Словно бы обдумывая свое коварное предложение.

После этого он поднимается. И закрывает на замок обе двери: и ту, что в дом, и ту, что на улицу. Возвращается к Стаху опять под бок.

«Всё, никто не зайдет… Что еще?.. Хочешь романтическую атмосферу или визуально-музыкальное сопровождение?»

— Тиша, блин. И что всё это значит?

Тим спрашивает нормальным русским языком: «Свечи или порно?»

Стах его пихает. И возмущается:

— Ты хочешь мне включить гей-порно?!

«Ну можно с девочками… Тебе какое больше нравится?..»

— Я дома дрочить не могу, а ты спрашиваешь, какое мне порно нравится. У тебя в голове это стыкуется?

Перестает, едва Стах спрашивает. И Тим предлагает: «Включим на мой вкус?..»

Стах закрывается рукой. Прямо как Тим. Потому что это кранты. У кое-кого там вкусы есть. Какие-нибудь гейские еще.

Стах отвечает:

— Ни за что.

Тим пишет: «Что ты так смутился?»

— Я не понял. Тебе это доставляет, что ли?

Тим ответственно кивает. И прижимается еще, как будто его звали и манили. Скользит его рука по мягкой клетчатой рубашке, прямо под воротник, на плечо. Стах тяжело дышит. И весь, наверное, пунцовый.

Тим отлипает, чтобы написать: «А просто музыку включить?.. Ну, для релакса».

— Тиша, не обижайся, у тебя такая музыка, что под нее только намыливать веревку…

Тим смеется. И говорит: «Ну я нормальную включу…»

— Ну включи. Ты всерьез решил?..

Тим улыбается, обнажив зубы, и кивает. Набирает в поисковике: «Музыка для занятия любовью».

— Тиша…

Тим смеется. И прижимает палец к губам, мол, молчи. Включает. И спрашивает: «Можем еще выпить. Хочешь?»

Они тут уже нормально нашутили, поэтому Стах уточняет:

— Выпивку или тебя?

Тим прикусывает губы. И пишет, толкаясь коленкой, но так толкаясь, как будто больше прижимаясь: «А что больше?..»

Какой простой и глупый у него вопрос. Стах клянется, что после этого случается «момент»… как в фильмах. Это не вспышка-страсть-безумие. Это тягучее и темное желание — поцеловать.

Стах перестает смеяться. И улыбка Тима тоже гаснет. Потому что у Стаха такой взгляд… карих, почти черных в полумраке глаз, как будто он сейчас бросится. В каком-нибудь из смыслов. Но Тим точно знает — в каком.

Гаснет экран, и Тим откладывает телефон на подоконник. Ловит сам, тянет к себе, уложив пальцы на затылок. Стах целует его первым, и Тим шумно выдыхает через нос. Он углубляет, придавливает своим весом, когда забирается сверху. Приходится ноги опустить, чтобы он сел…

И он садится, и, почувствовав, что у Стаха стоит, улыбается ему в губы… Да. Тим тут гость очень желанный, и его рады видеть — обалдеешь как. Не мог он тут такие вопросы задавать совершенно без последствий… И смеяться, и касаться…

Тим сползает чуть пониже, скользит ладонью по ширинке, наощупь находит напряженный член, съехавший набок и прижатый к низу живота. Тим доходит пальцами до самой головки.

Стах хмыкает.

— Ты там что, рукой размер прикинул?

Тим отстраняется и смотрит синими лукавыми глазами. Принимается за ремень. Всё веселье сразу кончается.

И Стах спрашивает у него:

— Ну что ты делаешь?

Тим замирает, растерявшись. Он не понимает: так не надо? И ему, чтобы узнать, как надо, нужен телефон. Он вздыхает и бессильно прижимается. Потом, отстранившись, пытается жестами.

«Так оставить?»

Стах не умеет в язык жестов, но вопрос очень понятен. Только… он знает — как?

И они оба зависают. Снова становится смешно. Тим всё-таки берет телефон, причем телефон Стаха, потому что тот лежит поблизости. Треснутый. Тим смотрит на экран, потом на Стаха — вопросительно.

Стах пожимает плечами и беспечно отвечает:

— Ты только заметил?

Становится еще смешнее. Ни с чего конкретного. Просто опять нелепо.

Тим входит под своим отпечатком, набирает в диалоге: «Нам надо это обсудить заранее или ты будешь говорить, как хочешь?»

Стах тяжело вздыхает…

— Слушай, Тиша, я похож на человека, который что-то знает?.. чтобы обсуждать и говорить.

Тим прикусывает губу. И предлагает: «Ладно… если что — ты скажешь?»

Стах отнимает у него телефон. Придерживает Тима, подавшись вперед, чтобы тоже положить на подоконник. Тим застывает в близости. Он бы попросил вот так еще… чтобы Стах подался вперед, бедрами тоже, очень близко… Тим мучается, что никак об этом не сказать… И крепко обнимает, прижимаясь сам.

Стах выдыхает, уткнувшись лицом ему в плечо. А Тим немного на нем движется, вверх-вниз.

Стах шипит… Это неловко и очень приятно.

И он опрокидывает Тима — вперед, на спину. Тим весь прогибается, обхватывает и руками, и ногами. Держится… Стах же хотел — пожалуйста. Тим кусает губы. Смотрит почти с мольбой: «Еще».

А Стах смущенно усмехается. Он весь красный… Почти жалко. Тим его целует. Хочет уложить с собой рядом и обратно на спину, поменяться… Но кровать ужасно тесная. Еще рядом дурацкий подоконник… Стах врезается плечом. Смеется. Тим, улыбаясь, извиняясь, целует в губы. Он не садится сверху, он ложится рядом, сбоку, просовывает ногу между ног Стаха… гладит рукой…

Ужасно давит ткань… Стах сам вытягивает ремень из пряжки. И Тим, не отлипая от его губ, помогает вслепую. Расстегивает пуговицу, спускает вниз собачку. Просовывает руку, приподнимая член… Так удобнее. Пальцы Тима всё еще касаются не наголо, по ткани. Он опускает их ниже, на мошонку, и сжимает.

Стах стискивает в кулак плюшевую кофту на его спине. Задирает вверх. Кожа у Тима бархатная… а пальцы у Стаха как наждачка — и ее царапают. И Тим весь покрывается мурашками, но ладонь горячая, и он плавится. Тонкие пальцы сдавливают член. Тим шумно выдыхает и отстраняется, чтобы кусать свои же губы… Сдерживает то ли себя, то ли, может быть, стон…

А Стах зачем-то его дразнит… ощупывает его тело, поясницу и бока. Тим подается назад, разрывая близость. Тянет со Стаха джинсы… Ну решение логичное… но можно было так.

Стах соглашается, приподнимается, помогает. Тим сбрасывает джинсы на пол и возвращается обратно. Капюшон падает ему на голову. Щекотно от дурацкой плюшевой пижамы — по ногам…

— А ты не раздеваешься?

Тим медлит… Может, потому что он замерзнет тут раздетый… даже если окно рядом — утепленный пластик: никакого сквозняка.

— Что, думаешь, озябнешь? — Стаху смешно, но Тим кивает. — Ладно…

Стах прижимает его обратно, склоняет голову следом за ним, чтобы удобней было глубже целовать, переплетаясь языками.

Пальцы Тима невесомо проходятся поверх белья, едва царапают ногтями, вызывая дрожь, когда всё это — по чувствительной головке. Стах пытается отстранить руку, которая над ним почти что издевается, а Тим снова придавливает ладонью, проводит с нажимом. Лишает сил и… погружает под воду.

Стах не понял… как это случилось. И почему под лопатками пропала твердая поверхность, и почему он тонет… Почему всё потемнело, словно выключили свет. Он хватается за Тима. Тот отстраняется, раскрыв глаза, и всё вдруг обретает твердость.

Они в комнате… Довольно странно. Даже жутко. Словно не вылезали из бассейна — и Стаху эта комната мерещится.

Так, ладно…

Нет, на самом деле… Тим тоже испугался.

Стах спрашивает:

— Можешь так еще?

Тим рассеянно промаргивается, запирает помутневший взгляд за черными ресницами, за белыми веками — с переплетеньем тонких, слабых капилляров. Облизывает губы — припухшие, почти глухого вишневого цвета. Стах приподнимается, чтобы его поцеловать. С мыслью, что невозможно это взглядом вытерпеть…

Давит Тиму на спину, прижимает ближе… и опять теряет вес… как если бы он провалился в воду, как если бы кровать вдруг лопнула, а под ней — бассейн. Темный и глубокий. Уши заливает вакуум, в виски стучит собственный пульс.

Рука Тима проникает под ткань, сжимает в плотное кольцо член, опускает вниз крайнюю плоть, обнажая на холодном воздухе головку. Поднимается обратно, размазывая тонкую ниточку сорвавшейся вниз смазки.

Тим опускается ниже. Мажет губами по шее и ключицам. Задирает рубашку, комкает все ее клетки — наверх. Целует живот. Свет снова появляется… мерцает над зажмуренными веками… Стах поднимает руку и закрывается от мельтешения волн, утопив переносицу в сгибе локтя.

Горячий влажный язык проходится по уздечке, и Стах не успевает ни сказать, ни сделать вдох, когда Тим вбирает ртом, сжимает губы, опускается ниже, погружая в тесноту и жар.

Стах бы ему не простил, если был бы в трезвом уме. Но у него то и дело появляется чувство дурацкой невесомости и погружения под воду. Он касается Тима рукой, находит вслепую шелковые волосы, его затылок… Ужас как приятно… Он толкается, и Тим кладет ему ладонь на живот… почти роняя в воду.

Стах дергается — от этого чувства, от чувства, что срывается куда-то, но спускает ему в рот.

Тим двигает рукой еще немного, поднимаясь выше… Буквально тянет ртом вверх, создавая вакуум и давление. Он проглатывает, а Стах вдруг ощущает вес… как будто он теперь две тонны — и никак не меньше. Он выдыхает… и боится даже шевельнуться.

Тим бессильно ложится на несколько секунд, прижавшись сбоку. Потом аккуратно поднимается. И Стах садится вместе с ним. Тим раздевается прямо так, стоя. И Стах не понимает — зачем… В смысле… ради ответной услуги или чего?

Но у Тима виноватый вид… и небольшой опавший член… И, кажется, он кончил сам, от собственной руки. И он вдруг тоже покрасневший. Стах еще не видел, чтобы у него был такой румянец…

Тим удирает в ванную с вещами, нагой ниже пояса… А Стах думает: у Тима ноги ровные… без овалов и иксов. И очень белые. Тим какой-то совершенный.

Стах натягивает трусы, но выпутывается из рубашки, оставаясь в футболке. Он падает обратно в постель. Выдыхает… и не знает, как Тиму сказать, что он, зараза, головокружительный, потому что комнату теперь ведет…