I
Осталось очень мало времени. Стах смотрит на часы и дату. Скоро уезжать… А он даже вставать не хочет и уж тем более — от Тима отлипать…
Ночью им снился пустой погасший бассейн. Было закрыто. Они плавали наперегонки, и Тим постоянно побеждал еще со старта… с отрывом метров в сто на дистанции в сто пятьдесят. И смеялся, когда Стах брызгался и говорил: «А если без хвоста?! Ты жулик, Тиша».
Семь утра… Тим крепко спит, его лицо кажется очень бледным, словно обескровленным. Обнявшая рука выглядит плохо… и только из-за этого приходится сесть в постели, выпутавшись из близости.
Стах проверяет воду в увлажнителе, поставленном на подоконник. Всё-таки надо встать…
Стах поднимается, забирает со стола стакан и заливает увлажнитель водой. Потом садится на постели и проводит рукой по черным спутавшимся волосам. Тим жмурится, веки у него совсем тонкие и сонные…
Стах спрашивает шепотом:
— Попьешь?
Тим слабо морщится. Он ничего еще не понимает, но охотно тянется за стаканом. Стах придерживает его, пока он жадно глотает. Тим без звука, одними губами просит: «Еще».
Стах приносит еще и, когда Тим допивает, почти сразу выпутывает его из одеяла. Скользит ладонями по коже, задирая кофту, тянет с него, раздевая. Затем спускает штаны. И понимает, что у Тима почти нигде нет волос… и очень скромный, не то что небольшой, а даже маленький член. Стаху стыдно его разглядывать, особенно с каким-то подтекстом, а Тим еще вдруг становится такой беззащитный — и тут же озябший… весь сжимается.
Стах поднимает его на руки и говорит:
— Я отнесу тебя в бассейн, хорошо?
Тим цепляется покрепче.
Стах засовывает ноги в ботинки вслепую. С дверями приходится немного помучиться… и выходит он полураздетый — на холодный воздух, в зиму. В трусах и футболке. С Тимом на руках. Комедия.
Тим ежится, начинает дрожать и тут же просыпается. Стискивает пальцы.
Стах поднимается по заледеневшей лестнице к бассейну, и Тим, уже почти очнувшись, сразу ныряет. Он входит в воду, серебрится и мерцает в глубине… всё его тело волнообразно движется по кругу, пока ноги, вытягиваясь, не становятся единым целым, превращаясь в хвост. Тим в воде как будто без костей… и, закружившись на дне, сворачивается клубком.
Маленький речной кот…
Стах улыбается и отлипает от бассейна. А потом бежит обратно в комнату, потому что ужасно холодно.
II
«Напиши, когда проснешься».
Стах топает домой, на завтрак. Он переодевается в домашнее, ерошит себе волосы. Делает вид, что он едва проснулся, и спускается.
Но в кухне бабушка его журит:
— Ты теперь не ночуешь?
— Привет, — Стах уличенно усмехается и застывает. — Я не заметил, как вчера уснул там…
Это почти что правда…
Но дедушка не верит. Видно, что и он, и бабушка растеряны и сбиты с толку. Неприятно удивлены. И не понимают, как реагировать… И Стах складывает два плюс два: они увидели, как он идет домой. О том, что уходил, они не знали. А сейчас, когда вернулся, пугаться поздно, а ругаться…
Они не ругают Стаха. Может, считают, что на это у них мало прав. Потому что так редко бывают с ним. И потому что впервые он приехал в десять, серьезный и решивший, что ему надо встретиться с родителями матери. Она скрывала, что они вообще у нее есть, лет девять. Он узнал случайно. Настоял на звонке, потом на встрече. И с тех пор периодически гостит. Они ему родные, но вместе с этим — нет.
А он тут так себя ведет, как будто протестует и проверяет, сколько они выдержат, прежде чем прогонят его домой.
И он прекрасно знает:
— Я должен был сказать, что ухожу. Во все разы…
Дедушка усмехается невесело, качает головой, и Стах стоит перед ним, пряча руки в карманы спортивок.
— Ты вроде взрослый уже парень, Стах, и не дурак. Но если с тобой что-нибудь случится — виноваты будем мы.
Стах столько раз слышал волнения матери. О плохих компаниях, алкоголе и веществах. Что из этого им почудилось?..
— Тим безобидный…
— «В тихом омуте…», слышал?
— Слышал. Это не про него. Он домашний… безвредный.
Дедушка спрашивает резонно:
— А зачем тогда столько секретов?
Стах опускает взгляд. Потом пытается сказать:
— Это не секреты… Я исправлюсь.
— Дело твое.
Дедушка так говорит, как будто «делай что хочешь». Такая интонация. Паршивая. Стаху понятна его злость.
— Ладно, пошел я в мастерскую.
Дедушка встает из-за стола, проходит мимо Стаха.
— Деда… я это не со зла.
— Думаешь, я тебе поверю, что по глупости? Или что память подвела?
— Нет… Я не хотел вас волновать, что ухожу.
— А, благородная причина, — дедушка усмехается. — Мы не волнуемся, что ты уходишь, Стах. Мы волнуемся, что ты уходишь молча. Ты это понимаешь?
— Да.
Стах виноват.
Бабушка просит:
— Вася, оставь…
— Так это не я начал. Я вообще ухожу.
Стах остается. Он так остерегался предать Тима, что предал бабушку с дедушкой. Бабушка мягче… и кажется, что больше понимает. Но дедушке обидно. Это был самый близкий человек Стаха… и тот его подвел.
III
Стах сидит в кухне. Вяло ковыряется в тарелке. И не знает, как такое склеивать, как чинить. Ему нечем оправдаться. Что он скажет? «Я срываюсь, когда он зовет, даже не задумываясь»? Дедушка вот посмеялся над памятью, а Стаху не до смеха. Ему мозги отшибает напрочь, когда Тим дает отмашку приходить.
А бабушка вдруг заговаривает первой:
— Я поняла, еще когда услышала твой голос из прихожей… что этот кто-то, с кем ты говоришь вот так, — очень особенный…
Особенный. Стах застывает напряженно.
— Кто бы мог подумать, Сташа, — бабушка над ним по-доброму смеется, — что тебя так мальчики смущают…
И Стах вдруг загорается — от самых ушей до костей. А бабушка продолжает, ничуть не щадя его чувств:
— Твой Тиша очень красивый… какой-то такой неземной и хрупкой красотой… и будто весь стеклянный.
Стах закрывается рукой. Уличенный, с поличным пойманный. Бабушка всё поняла…
— Дедушка остынет, — говорит она. — Была бы девочка — наверное, и не вспыхивал бы.
Стах глухо спрашивает:
— Ты ему скажешь?..
— А ты?
Стах поднимает взгляд. Затравленный. Она с ума сошла?! А она улыбается и говорит:
— Храни сам свой секрет… Я на него не покушаюсь.
IV
Стах стоит под душем. Оглушенный. Это заметно?.. Он чувствует, будто его застали врасплох, влезли в тайник, обворовали… Но бабушка не вор… Что же ему так жутко?..
Пока о Тиме никто не знал, о чувствах к нему — не знал, это всё было… неприкосновенным, почти сказочным, таким, как будто можно всё, как будто всё возможно. Тим волшебный. Связанное с ним — волшебно. Даже чувства между ними, близость между ними. А теперь кто-то влез — и реальность стала просачиваться.
Бабушка так точно сказала: «Будто весь стеклянный». Стах боится разбить.
Никто не видел, как Тим смеется, какие у него глаза — сияющие. Никто не знает, как невыносимо на него смотреть и не касаться… Это всё — оно было только для Стаха. А теперь — вырвано из него, разложено, разглажено — до каждой складочки, кому-то показано и рассказано.
Стах опускается на дно ванны, потому что вдруг нет никаких сил держаться на ногах. Он подтягивает колени и обнимает их руками…
Никто не знает. Никому не надо это знать.
Бабушка не стала пачкать, портить… Просто достала из шкафа. Она разглядела, что Тим особенный. Она чуткая. Другие не будут так бережны.
Стаху постоянно страшно. Потерять. Тим — это самое важное, что у него появилось, самое нужное, самое необходимое. Он бы берег как зеницу ока, он бы сдувал пылинки.
Он не понимает, как предупреждать, когда бежит к нему. Если всё это такое большое, безмолвное и безмерное — и не помещается ни в груди, ни в словах. А ему еще такое придется оставить. И прятать в плоской коробке телефона. Он свихнется. От ужаса и тоски.
Стах закрывает глаза… Капли барабанят по его глупой рыжей голове. А он видит Тима, свернувшегося клубком сначала на кровати, а потом в бассейне… Так и хочет спросить: «Что же ты такой уязвимый, Тиша?..» — и что же Стах теперь за компанию тоже, и как это хранить под ребрами, как ходить, не расплескивая, как говорить с другими, если больше не о чем, как дышать, если уже минуту — ни вдоха? Как вообще с этим жить…
Всё еще никаких бабочек в животе. Только киты. Бьют по сердцу — и не стесняются. И плачут что-то на своем языке. Как тот, особенный кит, который никогда не будет услышан…
Стах вылезает из ванны и спрашивает у Тима: «Ты знаешь про самого одинокого кита в мире? Он обитает где-то в Тихом океане, на севере. Скитается один уже лет тридцать как. Он ни с кем не может говорить, потому что его не слышат: он издает звуки на частоте в пятьдесят два Герца, а обычные киты — в пределах десяти-двадцати. И за все эти годы никто никогда не слышал, чтобы его пение смешивалось с пением других китов».
Это всё очень отзывается — на Тима. Но Стах не может разобраться почему.
V
Тима будит папа. Рано, в одиннадцать часов. Стучит по стенке бассейна. Спрашивает:
— Тиша, ты опять всю ночь провел в воде?
Тим бубнит:
— Я тут только с утра… Что ты всё время запрещаешь?
— Я не запрещаю…
Но почему-то опасается, что Тим одичает в своей воде и перестанет возвращать человеческий облик. Тим не перестанет ради Стаха. Но об этом папе не сказать, и Тим вздыхает.
— Ладно, плавай… — разрешает папа. — Тебя когда на завтрак ждать? Наверное, ближе к ужину?
Он слабо улыбается. Как-то очень тоскливо. Папа у Тима всё время вызывает какое-то чувство вины… как будто та часть Тима, которая сирена, виновата в его боли.
Тим не хочет это чувствовать… и окунается с головой. Но ему жалко папу, поэтому он выплывает, говорит:
— Я скоро выйду.
— На тебя готовить?
Тим слабо кивает.
VI
Первым делом Тим забирается на кровать. Он натягивает на себя пижаму, улыбаясь, что его заботливо раздели и отпустили в воду спать. Хватается за телефон и проверяет почту. Там большое сообщение, после которого Тим улыбаться перестает… Он пишет в ответ:
«В Новой Зеландии живет совиный попугай, какапо, это ночной попугай и он совсем не может летать, а еще он эндемик. Когда в Новую Зеландию прибыли люди, они привезли с собой мелких хищников, кошек и горностаев… Почти все какапо, как и другие птицы, погибли и оказались на грани вымирания, и потому, как их очень мало, им трудно найти себе пару. Я как-то смотрел передачу, в ней показывался один этот попугай, он забирался повыше, на гору, преодолевая не самый легкий путь для нелетающей птицы, и звал оттуда любовь год за годом — и никто к нему не приходил…»
VII
Сначала замирает сердце, потом Стах берет в руку телефон. И, прочитав про попугая, говорит:
— Кранты.
И пишет: «Знаешь, что я думаю, Тиша? Тихий океан — ужасное место, соленая тоска, плохая энергетика…»
Тим даже немного смеется, а потом признается: «Я, когда услышал про какапо, долго плакал, и папа не мог понять почему, всё спрашивал, что я увидел, а там просто передача шла о птицах… и я не мог ему сказать, что там ведущий про меня как будто говорил, я прямо чувствовал в свои шесть лет, что про меня и я навсегда останусь совсем один… Если бы я про кита тогда еще увидел, я бы с горя утопился в своем бассейне, наверное…»
Это очень смешно… потому что Тим умеет дышать под водой. Но еще всё-таки грустно, и Стах говорит: «У тебя теперь есть я… и в бассейне тебе надо спать, а не топиться. Ты чего, кстати, так рано встал? Еще даже не обед».
«Меня папа опять выгнал…» — Тим посылает целое море слез и расстроенных стикеров.
Стах не понимает: «Почему ему принципиально?»
Тим пишет: «Он, кажется, боится, что я перестану быть человеком».
Информация настолько так себе, что Стах переходит на голос:
— В смысле? Ты безвозвратно трансформируешься или что?
«Я так не думаю… Просто в воде мне ничего не важно, я даже забываю есть…»
— Ты в этой форме не голодный? Ну в смысле, тебе не хочется слопать водоросли или рыбу?
Тим присылает многоточие. Обиженное.
А Стах говорит:
— Нет, я серьезно.
«Мне кажется, что эта форма… ну незавершенная или вроде того… У меня много чего отключается в организме, помимо голода».
Стах сразу отвечает: «Интересно…»
Задумавшись, он вспоминает:
— Ты как-то говорил, что можешь останавливать процесс и плавать с двумя хвостами. Чисто теоретически. Может, и один хвост — это не конечная? Ну, я имею в виду, ты всё еще сильно напоминаешь человека, когда превращаешься… Может, если обратишься целиком, станешь какой-нибудь акулой или кашалотом…
Тим присылает Стаху кота. Кот показывает котячий палец. Ровно посередине лапы.
— Что ты буянишь? Я без шуток.
Тим, успокоившись, отвечает через время:
«Я тоже боюсь, что перестану быть человеком, и я не стану проверять, что за чертой, потому что это не то же, что спать в бассейне… Это то же, что не знать, как вернуться назад».
После всех китов, попугаев и новостей Стах решает, что с него хватит и это слишком. Он не понимает, как ему теперь дожить без проблем с сердцем хотя бы до тридцати…
И Тим, который якобы смягчает, только усугубляет всё своим вопросом: «Ты придешь ко мне на тихий час? Папа сказал, что уезжает после обеда…»
Стах заверяет: «Мысленно уже в пути». К дому Тима и асистолии1.
VIII
Не выдержав пятиминутной тишины, Стах Тима спрашивает: «Колыбельных накачать?»
Он шутит. Но выходит как-то неуклюже. И Тим делает вид, что не заметил, отвечает всерьез: «Нет, просто будь со мной».
Стах пишет: «Я и так». Он — каждую минуту. Даже если Тим на расстоянии.
Тим сразу обнимает и целует… а у Стаха такой растрепанный смущенный вид, как будто Тим буквально, а не в переписке.
Это не тяжело — любить его и быть в него влюбленным. Сбегать к нему, желать его. Тяжело — перестать. Невозможно — перестать. Если бы бабушка могла понять, она бы, может, тоже потеряла дар речи, как и Стах.