I

Стах зол как собака. Он бы остался ждать в комнате Тима, до упора, пока тот не выйдет — с ворохом своих обид. Стах бы остался из упрямства. Но знает, что начнет скандалить. Швырять вещи в стены, бить стаканы с водой, некрасиво кричать, как Тим, сука, не прав аж две тысячи раз — и сейчас Стах разложит ему по пунктам.

Поэтому Стах одевается и выметается.

Дорога ни черта не остужает щек. Стах приходит домой, падает на постель и пишет: «У нас два дня. Ты хочешь провести их в ссоре?»

Тим молчит и даже не читает. И, наверное, плачет. Это хуже всего, что, наверное, плачет.

Стах сказал бы «кранты», но в горло лезет только отборный мат.

II

Полежав на чердаке в попытках успокоиться, Стах абсолютно приходит в ярость на тишину и вселенскую жертвенную печаль.

«Тебе было со мной хорошо, аж застонал. А теперь, значит, прогонишь в шею? Логика отъехала в катафалке».

«Я последнее время только и жил нашими разговорами, даже когда отняли телефон. Мне нравится с тобой общаться, узнавать тебя как человека, спрашивать о чем-то, читать твои сообщения, мне нравится, когда ты рядом, нравится тебя касаться, целоваться с тобой. Я считал дни до нашей встречи. Ты всё еще живое чудо, но твой голос — это маленькая часть тебя, он ни при чем, но он — это тоже ты, и я согласен на него и с ним, на всего тебя».

«Я не боюсь зачароваться. Я — уже».

«И это мой выбор. Даю тебе свое официальное разрешение. Можешь меня поймать и пленить».

«Если тебя напрягает, что мы общаемся всего четыре месяца и мне всего шестнадцать, можем вздыхать друг по другу до моих восемнадцати. Два года будем в гордом одиночестве дрочить и плакать, нормальный план, как тебе?»

Стах вот не может ни то, ни другое. Хоть подыхай на радостях.

«Я отдаю себе отчет в том, что делаю. Снимаю с тебя ответственность. А ты всё еще сидишь в ней по уши. Как в парандже. Раздевайся».

Тим не выдерживает и говорит: «Дурак».

А Стах, мгновенно размякнув, отвечает ему: «Наконец-то». И следом просит: «Давай мириться». Даже с оговоркой: «На два дня. Потом свалю, и будешь с удовольствием жалеть себя и свой какаповский голос, а я — притворяться, что глухой и тебя не слышу».

Стах добавляет: «Я устал скучать, я — целый день. Что ты меня прогнал?»

И, сдавшись тишине окончательно, Стах спрашивает: «Пойдем плавать?»

Тим отвечает: «Уезжай».

«Зашибись. Прошла любовь, завяли помидоры? И на основании чего?»

«Я хочу, чтобы ты уехал, я хочу, чтобы ты был способен от меня уехать, понятно?..»

«Я уеду. Можно сначала хотя бы обнять тебя?»

Тим выходит из сети — и телефон опять летит над чердаком. Стах ложится набок, кусает подушку за край. Потом прячет в ней лицо и кричит от того, как Тим несправедливо поступает. Какого хрена? Просто какого хрена?

III

И что, по мнению Тима, Стах должен делать? Ну если любит без всякой магии. Сидеть страдать? Лежать реветь? Паковать манатки?

Черта с два. Стах не может тут сидеть без дела и жалеть себя. Или хотя бы Тима. Потому что в этом нет смысла. Нулевая эффективность. Бред и абсурд. Трагикомедия.

Стах идет обратно. Он продержался целый час — и с него хватит этой грустной ахинеи. Он врывается в чужой двор, где ему не рады, открывает дверь на террасу, как к себе домой, заглядывает в комнату, готовый увернуться от летящего в него предмета.

Пусто. Тима нет.

Стах выходит из террасы и сбегает вниз по лестнице. Идет к бассейну, забирается по ступеням… и злость как-то проходит. Выдыхается с паром и холодным воздухом.

Стах теряет вес — перед темной водой и серебряным силуэтом. У него подгибаются колени, уходит из-под ног земля. Он садится у бортика. Ему тоскливо. Ему пусто. Ему больно. Непонятно и обидно.

И он водит по теплой воде рукой. Не пытаясь призвать, но пытаясь задержаться.

Тим выплывает. И шарахается, когда видит Стаха. Будто ожидал другого человека.

— Кот…

Тим ныряет и бросается на дно, ударив по воде полупрозрачным веером черного, как нефть, блестящего хвоста. Он поднимает целый фонтан брызг — и Стаха заливает ими, как дождем.

Стах сидит. Сырой. Без выражения.

Он расстегивает куртку мгновенно остывающими пальцами. Снимает прямо на ступени. Раздевается, чуть с них не навернувшись. И прыгает за Тимом…

Хватает его там, в воде. Тим скользкий и прыткий. Бьется в руках, стиснув зубы. Царапает Стаха… ногтями, слишком острыми для человека. Выплывает на поверхность — и Стах, отфыркиваясь, тоже. Он забирает пятерней назад потемневшие рыжие волосы, вытирает рукой лицо. Выдыхает и почти кричит:

— А ты бы не пришел?! На моем месте ты бы меня бросил?! Если бы мне было плохо, если бы я оттолкнул тебя и начал плакать, потому что не хочу, чтобы ты уходил, потому что всё это якобы положено, по-человечески, великодушно, «правильно». Ты бы позволил мне? Ты бы сказал: «Ладно, плевать, дело твое, плавай один в своем бассейне»? Это про любовь?! Серьезно?

Тим уходит под воду — снова накрыв Стаха волной брызг. И Стах остается… с комом в горле.

— Ну и сука же ты, Тиша…

Стах плывет к лестнице. И, выбираясь на холодный воздух, понимает, что одежда мокрая. Сейчас бы он вот так из гордости домой пошел. Тим обойдется. Пусть захлебнется своим северным гостеприимством, Стах позаимствует у него комнату и батареи.

IV

Стах вешает одежду сушиться. Вытирается насухо — и своим полотенцем, оставленным. Вешает его на стуле, забирается в постель, под одеяло. Подушка пахнет Тимом… и увлажнитель работает. И здесь уже скоро будут тропики — так жарко и влажно… Но Стах бы смог так жить. Он бы смог…

V

Стах думал: Тим проведет в бассейне ночь… Расстраиваясь, успокаиваясь, засыпая, просыпаясь — и по кругу. Но Тим выходит минут через десять. Слышно, как он запирает дверь. Как, остановившись, смотрит.

Стах бубнит:

— Ты измочил мне всю одежду, я не пойду сырой, там минус двадцать.

Тим шмыгает носом. Обиженно и дергано копается в шкафу, натягивает на себя пижаму. Потом идет к Стаху, толкает его — и непонятно, с кровати или к стене. Кривит лицо. Опять дерется… как девчонка…

Стах его хватает, уставившись в злые влажные глаза. Тим тут же слабнет и раскисает. Стах ловит, обнимает, укладывает рядом, кутает в одеяло и сжимает в руках — озябшего, продрогшего, в немой своей истерике. Тим затихает, вздрагивая от беззвучного-бессильного.

И Стах не понимает:

— Ну и что ты бесишься, глупенький кот? Что мне сделать? Навсегда уехать, перестать писать? Тогда ты поверишь, что я тебя любил по-настоящему? И благородно отпустил. Такой вариант тебя устроит? Поболит — и перестанет? Дальше что? Я за кита, а ты за попугая? Будем тихоокеанские.

Тим плачет. И режет этим Стаха без ножа, почти физически. Стах сжимает его крепче, стиснув зубы, придавив подбородком черную макушку.

И предлагает своим обычным тоном, с усмешками и шутками, только голос у него — неровный и срывается на шепот, а иногда — в отчаяние:

— Ну ты как-то по-сиреновски это проверить можешь? Просканировать мои мозги и всё хорошо выяснить? Или давай найдем кого-то, кого не жалко. Ты с ним поговоришь, посмотрим, что с ним станет. Или ты просто мне поверишь на слово и перестанешь винить свои магические силы в том, что я с тобой случился. Давай руку.

Стах нащупывает его руку под одеялом, сжимает худенькие пальцы один за другим и перечисляет:

— Просканировать мозги Стаху — один палец. Найти кого-нибудь «нежалкого» — два пальца… Поверить на слово — три пальца. Прежде чем ты согласишься на три пальца, я хочу тебе сказать: я бегал за тобой еще до того, как ты мяукнул в кустах и истек кровью почти насмерть. Книжки читал на берегу всё лето, нырял, искал. Ждал, когда появишься… Виню во всем твои глаза.

Они как северное озеро высоко под небом. Как незамерзающий залив. Как Байкал, покрытый коркой льда… Как Тихий океан. Вся вода Земли и вся вода, которая когда-либо случалась в жизни Стаха.

Тим плачет. Бесконечно. Безутешно. Хватается — крепче и крепче.

И Стах спрашивает — уже ровно, без падений и срывов:

— Ну и куда ты денешься? Если я уже весь твой, с потрохами и тупыми шутками.

Тим сжимает пальцы. Его это не утешает. Но Стах не знает, что утешит… если у него для Тима ничего нет больше, кроме чувств и правды.

VI

Тим перестает вздрагивать и шмыгать носом. Его пальцы, вцепившиеся до боли, слабеют, и он отключается.

Еще только шесть вечера. Стаху не спится, хотя он вымотан и выжат. Вся его нервная система после такого дня в огне, дыму и полной боевой готовности. Но он покорно лежит рядом. Пытается дышать поглубже и пореже… Слушает, как сопит под боком Тим… Целует его в волосы и закрывает глаза.

И Стах понимает со всей обреченностью: он не отпустит. До тех пор, пока Тим так испуган, до тех пор, пока он льет слезы и ругается, и до тех пор, пока переживает.

Стах ему пишет, потому что написать такое легче, чем сказать.

«Я уйду, когда ты перестанешь плакать, когда пойму, что я тебе совсем не нужен, когда ты меня разлюбишь. А до тех пор ты будешь вынужден меня терпеть».

Стах отправляет это Тиму, хотя тот спит под боком. Теперь легче. Правильнее. Теперь всё на местах, особенно Тим. А то бегал, вырывался и отталкивал… Стах прижимает его ближе и наконец-то выдыхает.