I

Стаху снится странный сон… будто бы он бродит по океанариуму. Ищет Тима. Они вместе пришли, Стах его вытащил в мир с большим желанием всё показать. Но Тима нигде нет…

Стах бредет вдоль туннеля. Вокруг мерно колыхается вода и очень тихо… И свет выключен, и посетителей нет. Стах проходит в зал, где большая стеклянная стена — почти что смотровая. Здесь кормили акул. Стах всматривается в аквариум с каким-то плохим чувством…

Вдруг Тим врезается в стекло. Стучит рукой. Он в ужасе и плачет. Кривится его лицо. Он безмолвно, одним взглядом просит: «Вытащи меня!»

За Тимом плавают акулы. Зал наполняется людьми…

И Стаху всё нутро обжигает, как кипятком, и лицо — стыдом. Таким жутким стыдом, который ничего общего не имеет со смущением. Таким жутким стыдом, когда ты подставил кого-то близкого, предал его доверие, обманул, выставил на всеобщее обозрение, подверг опасности и унижению.

— Тиша…

Стах, как дурак, пытается к нему пробиться прямо так — голыми кулаками. Пытается поймать — ладони, прижатые к стеклу.

А потом он бежит, отбивая на ходу телефоны и камеры. Его слепят вспышки, а он ищет топор… такой, пожарный. С красной ручкой. Стах точно знает, как он должен выглядеть.

Стах возвращается назад — и бьет по стеклу. Упорно и долго. Пока по нему не ползет трещина… с таким страшным лопающимся звуком. Сочатся первые капли, потом бьют тонкие струи… Всё больше и больше.

Стекло разбивается. Волна падает на телефоны и камеры, на руки — их державшие, на лица. Вода проглатывает вспышки, сносит Стаха. Тим ловит его раньше, чем он захлебнется.

Вода проносится по залу, вытекает в коридор и тихо оседает… Стах с Тимом остаются на полу, схватившись друг за друга, и хвост у Тима мерцает, распадаясь на два, стягиваясь в белые ноги.

Стах держит Тима… держит, очнувшись. Они сидят в постели.

Но Тим никак не проснется… Всё его тело — мерцает так же, как во сне. Вибрирует, болит и боится. И Стах сидит с Тимом в комнате, но они оба мокрые и на полу коридора в дурацком океанариуме… и видение никак не отпускает, не теряет силу.

Стах просит Тима:

— Давай, кот, просыпайся. Просыпайся… Всё хорошо, ну перестань.

Но Тим всхлипывает и воет. Ранено и вслух.

— Это только сон… Открой глаза. Тиша…

II

Когда Тим наконец открыл глаза, он тут же осознал, что всё это при Стахе — и что Стах обречен. Из-за того, что Тим перепугался и расплакался. Из-за того, что его голос терзает Стаху не только сердце, но и перепонки.

И с Тимом что-то случается. Он каменеет в руках, и вся его истерика вдруг замирает, как встает на паузу. Он даже не может всхлипывать, больше нет. Стах его слышал.

Стах слышал слишком много раз… и если сейчас признается Тиму, если скажет: «Я был там, когда ты говорил со своим папой, я был там… Твой голос — он обычный…» — Тим прогонит его навсегда. «Обычный» — для кого?

Стах бы сказал: «Только не гони сейчас. Я уйду, клянусь — уйду, но не сейчас. У нас всего два дня…»

Как это всё жалко звучит. Какое оно всё эгоистичное… Какой Стах идиот — со всеми своими словами. Он ни черта не понимает — про жизнь Тима. Про все его страхи и сомнения, про всю боль, которую он испытывает каждую ночь, задыхаясь.

Стах пытается сказать:

— Я бы не допустил такого… Ни за что… Это не случится…

Стах обещает. Он уже отпустил мысль перекраивать жизнь Тима под свои представления о том, какая она, чужая жизнь, должна быть. Он не станет торопить или делать что-то слишком безумное. Он просто хочет, чтобы Тиму было хорошо. Он очень постарается.

Но его старания… даже сейчас, в эту минуту заставляют Тима трястись от тревоги и жути. Больше, чем когда-либо… Потому что еще, кроме этих кошмаров, кроме страхов, сомнений и боли, у него теперь есть надежда, желания, влюбленность, нежность… И маленького речного кота всего колотит — от переизбытка происходящего, и Стах это чувствует… Впервые в жизни он так хорошо чувствует кого-то.

— Прости меня.

Тим плачет и закрывается руками. Стыд всё еще жжет Стаху лицо и обгладывает кости.

Он повторяет:

— Прости меня, кот, прости.

Целует Тима.

Тим отталкивает его, выталкивает, сталкивает с постели. Швыряет в него подушку. Обрушивает на него удары слабых рук. И Стах терпит. За то, что он, Стах, не слушает и не слышит. За то, что он, Стах, дурак — и не понимает.

Но он не понимает: если Тим так нуждается в нем и в любви вообще, если он зовет, если хочет, почему он так сопротивляется?

Тим бессильно оседает на колени на постели, всхлипывает, вытирает лицо… безнадежно.

И Стах сознается:

— Ты убежал без куртки… тогда, с чердака.

Тим застывает как оглушенный. Как если бы ему вдруг влепили пощечину. Он поднимает соленый, зареванный взгляд.

— Ты не звучишь как сирена… когда плачешь или говоришь… Это обычный голос. Я отпустил тебя, так? Я отпустил тебя к папе.

И Тим не выдерживает, Тим кричит, пропадая на половине звуков:

— Ты писал мне весь вечер!

Тим толкает Стаха — опять. Швыряет в него одеяло. Стах пытается его поймать, и хватает, потому что он заговорил, потому что Стах умоляет — пусть говорит.

Стах произносит:

— Каждую свободную минуту… Я писал каждую свободную минуту. Просто сейчас этих минут больше, чем дома.

Стах подписывает себе приговор. Подписывает прямо сейчас.

— Ты ничего не хотел выяснять про мой голос в начале! Ты хотел остаться! И я разрешил… я разрешил…

Ну и что? Ну и что?!

— Тиша…

— И теперь… — плачет Тим. — Т-теперь мне придется смотреть, как рушится еще одна жизнь, как ты ее вокруг меня л-ломаешь и строишь из нее этот дурацкий дом! Как я ненавижу этот дом… У тебя не будет ничего, кроме него!..

А у Стаха могло быть так много… Питер, университет, хорошая карьера, семья.

— У меня будешь ты.

У него будут «мы». Почему этого мало?.. Почему Тим думает, что всё остальное — не приложится как-нибудь позже, само по себе?..

Голос Тима слабнет и срывается на хрип и шепот:

— Я так устал испытывать вину… Вы — одинаковые. Ты — как папа…

Тим заходится всхлипами — и отталкивает. Он отталкивает, когда Стах пытается обнять. Он вырывается. Он смотрит Стаху в глаза и кричит:

— Уходи!! Уходи! Уходи, если это по-настоящему!! Уходи.

«Уходи», чтобы ему перестало быть больно. Так сильно, что он бесконтрольно кричит — сорвав голос. Так сильно, что этот голос — осип.

Но Стах сидит неподвижно.

И Тим спрашивает его — как обвиняя:

— Ты слышишь?.. Ты слышишь, что я сказал?!

Стах слышит. Впервые за все эти месяцы — слышит. И не может остаться. Он поднимается. Собирает вещи — опять. Одевается — опять.

Тим вжимается в окно, натянув на себя одеяло, и сидит — парализованный… всем сразу, начиная с утраты. Это — утрата. Он теряет Стаха. Чтобы Стах не потерял себя.

Стах останавливается посреди комнаты, почти собравшись, и говорит:

— Так ты со мной из чувства вины общался? Из чувства вины ответил? Из чувства вины «разрешил» с тобой быть?

Тим молчит. Теперь он снова молчит…

И Стах цедит сквозь зубы:

— Это не выбор. Ты — не оставил мне выбора. Это ты один решил, сам, без меня, что — правильно, что — любовь. А я скажу тебе, что — любовь. Я не хочу, чтобы ты всю жизнь молчал. И боялся. Ты так борешься за свободу для меня, а что насчет тебя? Что насчет тебя, Тиша? Запрем в четырех стенах — и заставим жить с кляпом во рту? Правда в том, что тебе постоянно страшно, каждую секунду твоей жизни, даже со мной. Ты это хочешь? Такую жизнь? В которой никому не можешь верить, даже тем, кого любишь. В которой все только и делают, что якобы разрушают себя, а не строят? А ты не думал, что любовь в этом — в том, чтобы строить? Я бы смог так жить. Это моя натура — строить. Я люблю с тобой плавать, люблю придумывать всякое, проектировать, создавать. И не для одного себя, а для кого-то, это же в тысячу раз приятней. Мне бы понравилось это. И не из-за того, что я зачарован. А из-за того, какой я человек. И тебе это нужно. Ты можешь лгать самому себе, но тебе это нужно, я тебе нужен. А ты меня гонишь в шею. И говоришь: «ты маленький», «ты не понимаешь». А ты понимаешь? Много? Нравится быть взрослее?

Тим — застывший и как неживой. И не подает признаков, что слышит.

И Стах спрашивает глуше:

— Кто это сказал? Что ты сирена? Кто тебе сказал? Может, ты сам это придумал? Насмотревшись на своего отца.

Стах выметается, хлопнув дверью. Спускается по лестнице. Отвергнутый и брошенный. Свободный настолько, что впору застрелиться. Но он сможет жить без Тима.

Это будет чертовски больно, и сложно, и гадко, и несправедливо. Но он, чтоб ему пусто было — еще более пусто, чем теперь, сможет. И это — самое невыносимое. После всего, что между ними было и могло бы быть, идти дальше. Зная, что всё взаимно. Зная, как сильно и как оглушительно.

Стах бы от ярости утопился. Но он приходит домой, поднимается на чердак, отключает телефон и валится в постель. И плачет. Может, впервые с тех пор, как сломал ногу. И может, впервые ему точно так же горько. От того, насколько это нечестно. Всё, что с ним происходит. Снова. И снова. И снова.