I

Вернувшись на север, Стах быстро приходит в себя. Или в ту версию себя, которой он обязан быть. Он продолжает играть в конференцию в Питере и говорит, что ему очень стыдно, но он не участник. Желающих было много, а время — ограничено. Его даже не пропустили. Поэтому нет фотографий и грамот. Он не мог матери сказать. А что, если узнает отец? Он и так перестал говорить со Стахом на три месяца, когда тот вылетел из олимпийского резерва из-за сломанной ноги. Насколько он разочаруется теперь?

Стах такой бледный, осунувшийся и расстроенный, что мать ему верит. В эту легенду, которая держится на соплях. Почти в прямом смысле. Хотя глаза у Стаха высохли еще в поселке.

Он больше не писал Тиму. Тим больше ему не пишет. Не пришел прощаться, ничего не сказал, но Стах так устал… проверять, так устал — надеяться.

Он отдает разбитый телефон и просит:

— Можешь конфисковать… Это нечаянно вышло, он выпал из рук.

И когда мать растерянно размыкает губы, он добавляет:

— Что за бедовая поездка, да? — и усмехается. — Хуже не придумать.

Он никогда еще не был так честен — с ней. За последние пять лет точно. Он ложится в постель и закрывает глаза.

— Сташа…

Она чувствует, что всё это — серьезные поводы, но не настолько, чтобы теперь убиваться. Но что еще? Что случилось еще? Что она упустила?

Стах не сознается ей. Никому не сознается.

Весь магический Тим с его магическими глазами и с самым обычным, но очень приятным надтреснутым хриплым голосом; весь Тим с его бассейном, омутом, смущенными улыбками, взглядами из-под опущенных ресниц, весь Тим — с его слезами и кошмарами, с его отталкивающими руками… и цепляющимися за Стаха пальцами — это всё только для Стаха. Ему одному. С первой и до последней минуты. Каждым мгновеньем. Как пуд соли. Как слизанный волной, будто и не было, ничтожный песчаный замок.

II

Никто не забрал телефон. Это хуже всего. Теперь экран в порядке, целый и от этого какой-то фальшивый. Стах проверяет оповещения. А еще проверяет, не в сети ли Тим. Тот не заходил с тех самых пор, как поссорился со Стахом. Пропал. И Стах волнуется. Как бы чего не случилось…

И в этом волнении он лишается даже остатков гордости. Потому что через две недели он пишет: «Тиш, ты вообще там живой? Просто дай знать, что живой».

Через месяц становится очень страшно… Настолько, что несколько раз Стах порывается всё бросить и поехать. Потом останавливает сам себя…

Он прокручивает в голове все возможные сценарии. Начиная с того, что Тим сутками лежит в своем бассейне, и заканчивая тем, что он, лежа в бассейне, перестал есть и умер от голода. Но у него же папа. Который не дает ему там долго находиться. Вытащит. Вынудит. Заставит. Так?

Всегда есть вариант, что Тим больше не хочет ни с кем общаться, рисковать, привязываться, отвечать на сообщения. Даже светиться в сети. Но что же он отрезал себя от мира? Из-за какого-то Стаха… И сколько можно вот так дальше жить — отрезанным?

Это всё очень плохо. И самая острая мысль постоянно нагоняет Стаха — впиваясь в него зубами и когтями. У Тима не самая счастливая жизнь. Объективно. Тим мог с собой что-то сделать?..

Стах просто хочет знать: всё ли в порядке?

Он бы связался с отцом Тима, но у него нет номера. Зато есть номер самого Тима. Не для того чтобы звонить, а в знак доверия… Но теперь Стах звонит. Просто чтобы убедиться: номер доступен. Ему отвечают: абонент вне сети…

III

Стах постоянно думает, что можно было сделать иначе, сказать иначе. Стах чувствует себя идиотом за всё, что вывалил на Тима напоследок. Он жалеет. Об этой ссоре. Лучше бы он молчал. Лучше бы не пытался всё вернуть, даже те два дня. Лучше бы сделал, как Тим хочет, и уже отсюда писал бы ему сообщения дальше. Тим бы успокоился, Стах бы убедил его, что всё в порядке, другими словами, более мягко. Он бы сказал: «Можешь молчать, сколько захочешь, это не критично, всё в порядке, я люблю наши переписки»…

А потом Стах дождался бы окончания года… собрал бы вещи… и остался бы с Тимом.

Он бы остался.

Только забывает, что Тим его бросил.

IV

Стаху надо уехать. Просто чтобы проверить. Только чтобы проверить. Хотя бы. Убедиться. Тим в норме. Но Стах в это не верит. Нет больше никакой нормы, Тима больше нигде нет. И с каждым днем от этого всё хуже и хуже. Потому что его может не быть со Стахом, но совсем… совсем не быть…

Закидывая удочки, Стах выясняет, что мать против очередной поездки в Питер.

— Я помню, какой ты вернулся, — говорит она. — Что же тебя так тянет обратно?

Стах прикидывает: там сильнее школа?

— Видишь, — говорит, — мне даже не дали выступить.

Мать начинает что-то подозревать:

— Разве все не отсылали свои работы заранее? Почему они не рассчитали время и силы?

— Я не знаю. Конференции — это не слишком-то предсказуемо? Надо всех выслушать, задать вопросы…

Мать принимается нервничать, злиться — и хочет скандалить. Звонить, выяснять. Ей очень интересно, с чего бы это. У нее сын поехал в такую даль, а его проигнорировали… Стах пытается это уладить — и перевести куда-нибудь в позитивное русло.

Ему надо уехать. Ему надо быть рядом. Может, всё-таки она подумает, чтобы Стах поехал надолго, учиться? Вдруг что-то случилось — и понадобится помощь… Лучше так. Боже, пусть лучше так.

V

А если Тим мертв?

Эта мысль застает Стаха врасплох однажды по дороге в гимназию. Ранним утром, когда он проверяет, не заходил ли Тим хотя бы в одну из соцсетей. Сердце делает остановку, и Стах звонит снова. Но абонент всё еще недоступен…

Вот так. Оборвалась тонкая ниточка. Стах не знал, что она настолько тонкая — между ними. Всё было таким крепким…

И три из четырех месяцев каждое утро Тим «плавал» со Стахом, провожал до гимназии. Без него очень сквозит. Где-то в районе сердца.

VI

Каждый по-своему справляется со скорбью. Стах строит скворечники. Они надежнее, чем корабли, и можно вынести их из дома, повесить на дерево. Ходить, насыпая зерно. Стах фотографирует слетевшихся птиц — и присылает Тиму.

Он пишет: «Мне жаль наш корабль». И жаль, что он потерпел крушение. Во всех смыслах слова. На всех уровнях восприятия.

Стах говорит: «Я волнуюсь. Жить без тебя проще, если знаешь, что ты тоже живешь».

Шутка выходит совсем паршивой. Настолько же, насколько тоскливой. И Стах идет делать очередной скворечник, а затем допоздна сидит над уроками. Потому что не знает, что еще, кроме этого. Ничего больше не осталось…

VII

Стах аккуратно просверливает матери мозги насчет учебы в Питере. Больше возможностей, сильнее база. Бабушка с дедушкой — профессора, помогут. «Ты только подумай, мам» со временем трансформируется в «Я попробую сдать вступительные?».

VIII

Дни растягиваются и сливаются в одно сплошное серое пятно. Дом — гимназия. Гимназия — дом.

По утрам Стах плавает в бассейне. Или, вернее, сидит на самом дне. Задержав дыхание. Ему кажется, что так он может мысленно перенестись — туда, где Тим. Быть рядом с ним, восстанавливая в памяти… счастливую улыбку мелких жемчужных зубов и словно сияющие глаза…

IX

Пять месяцев тишины и ада пролетают как миг и вечность. Стах сидит в поезде и проверяет телефон. Уже привычное: не заходил… Вагон трогается с места, срывая Стаху пульс… И кажется, что этот поезд, а затем поездка на машине… эти два дня в пути будут самыми жуткими. Пять месяцев не были настолько жуткими, какими станут эти два дня.

Больше всего на свете Стах боится, что в тот вечер, когда всё-таки решил оставить Тима, оставил его навсегда. Стах боится найти опустевшую комнату. Стах боится прийти к могиле. Остальное — если прогонит в шею — не страшно… Остальное он переживет.