I

Тим очнулся. Но ему словно стерли память и чувства. Ему словно стерли личность. Он безучастен к вопросам и просьбам. Когда Стах пробует с ним говорить, Тим смотрит на него так, будто они не знакомы.

Он больше не может ходить. У него атрофировались мышцы на ногах. Но это не слишком его волнует… Когда Тиму надо, он валится с дивана и упрямо ползет. Молча и неумолимо. Он не говорит, куда нужно. Это выглядит страшно. Тим очень пугает близких.

Но в основном он лежит неподвижно в постели. Отворачивает голову — от Стаха, от папы, от ложки с едой. Он отказывается есть нормальную пищу. А когда отец предлагает ему что-то из бывшего рациона — живого — Тим демонстративно прячется под одеялом, поворачиваясь спиной.

Иногда Стах наблюдает, как Алексей сидит с ним рядом и исступленно, бесконечно извиняется — за всё. Это тяжело, и Стах всякий раз оставляет их одних. Тем более что ему есть чем заняться. Например, бассейном. За пять месяцев вода в нем совсем испортилась. Нужно ее сливать, пусть и без клеток с трубами. Нужно всё чистить, начиная со стенок, и это не быстрый процесс.

II

Тим много спит, его постоянно бьет дрожь, и температура у него не поднимается. Тридцать четыре и три. Тридцать четыре и два. Снова — тридцать четыре и три.

Ему не снятся сны. Видений между ним и Стахом больше не случается. И каждый раз, когда Стах пробует обнять его, это то же, что обнимать тряпичную куклу. Тим пахнет чем-то чужим, незнакомым, неправильным — и не приходит в себя.

Стах покидает его, только когда отлучается домой, чтобы поесть, помыться, взять вещи. Ответить на назойливые звонки матери: «Да, всё в порядке. Я в поселке. Отдыхаю, набираюсь сил. Да. Ага. Спасибо. А ты как?»

Ночует Стах тоже у Тима. Ночью сложнее, чем днем. Тим дрожит и задыхается. У него падает давление, его обгладывает обезвоживание. Стах просыпается каждый час, чтобы поить его. Следит, чтобы стакан всегда был полон — и даже не наполовину, до верхов. Таскает горячие мокрые полотенца, чтобы класть на белый иссушенный лоб. Обтирает Тиму тело, промакивая трещинки… и через неделю такого режима начинает засыпать на ходу.

Алексей тоже. Помимо Тима, у него еще есть и работа. Но уже пять месяцев снова нет личной жизни. С тех пор, как всё это случилось… якобы из-за него.

Как-то днем, пока спит Тим, они возятся с системой озонирования (громадной и, похоже, промышленной). Стах ее всю вдоль и поперек облазал взглядом.

— Откуда вы ее взяли?

— С предприятия… Она досталась мне почти даром… и вышедшей из строя. Мне помогли, давно, когда я искал способ, как очистить воду без химикатов. Пришлось с ней повозиться…

— Классно. Вы как мой дедушка. У него тоже руки золотые.

Стах увлеченно вникает, задает вопросы: как работает, что ломается чаще всего? Он собирается чинить, собирается с этим жить.

Алексей спрашивает у него:

— Тебе это всё нравится, да?

И Стах теряется:

— А вам — нет?..

— Скорее нет… Раньше я делал это, чтобы порадовать Тишину маму. А потом, потому что нужно… С таким… не попросишь о помощи. Приходится вникать.

— Поэтому мне это и подходит. Такая жизнь… Тим очень не хотел всего этого для меня. Сказал: «Вы одинаковые»… насчет меня и вас. Ему жаль, что вы кладете всё на алтарь… или как это говорится? Но в моем случае это никакой не алтарь, а бонусы. В смысле… это и есть я. С Тимом и без. Вода, механизмы, строительство… это всё про меня. Только он не захотел ничего слышать — и прогнал. А потом превратился… Вы зря себя вините. Это сделал я. Я виноват в том, что случилось с ним пять месяцев назад. Я приезжал к нему. В новый год. Это мой корабль…

Стах ждет — приговора. Обвинений. Проклятий. И догадок, какого свойства его любовь. Вообще-то, он уже попытался сказать, когда сознался в том, что слышал Тима. Но не уверен, как много Алексей понял…

Тот оседает на колени, осознав:

— И скворечник… И увлажнитель, похоже, твой? — ему смешно, но грустно. — Мысль толковая, вообще-то…

— Я же сказал вам, — Стах защищается усмешкой. — Мне это подходит.

— Да, и ты ловко придумал с насосом. Но я рад, что не вышло опробовать…

— Я тоже.

Алексей застывает. Он опускает взгляд. И говорит:

— Если бы я мог ее вернуть… хотя бы вот так… Если бы я знал, что у нее есть шансы…

Стах смотрит на него и видит человека, который не оправился… и, может, не оправится никогда.

— Есть банальная фраза, — вспоминает Стах. — «Некоторые люди не хотят быть спасенными». И что бы вы ни делали, ничего не выйдет. Я много лет пытаюсь уговорить мать переехать в Питер со мной. Чтобы ей стало легче. Ей плохо дома. И, может быть, хуже, чем мне, и я думаю, что ничем хорошим это всё для нее не кончится. Но она не слушает. Какие бы слова я ни сказал ей.

— Ты далеко живешь?

— Я с Заполярья. Кольский полуостров, слышали?

— Конечно… Далеко же ты забрался. И хочешь здесь остаться?

— Я хочу остаться с Тимом. Но это как он решит…

Стах бы лучше попытался увезти его туда, где теплее. Но лишний раз нервировать этим отца Тима он не собирается. Тем более что даже неизвестно, как отреагирует Тим на Стаха, когда всё-таки придет в себя…

— Что между вами случилось?

— Тим прогнал меня.

— Из-за чего?

— Из чего, — поправляет Стах, усмехнувшись. — Из великодушия. Чтобы я был свободный.

— И почему ты здесь?

— Потому что я обещал, что буду рядом, пока ему нужен. Я ему нужен.

— А если он не вернется?..

— Вернется.

— Но если нет?

Стах усмехается:

— Мне нравится ваш озонатор.

— Стах… — Алексей смотрит на него серьезно и обеспокоенно. — Сколько тебе лет?

— Не надо. Я этого наслушался уже от Тима. Но мне это в удовольствие. Гораздо больше, чем вам. Без обид.

III

Алексей меряет Тиму температуру и давление. Ставит капельницы, потому что Тим не ест. Стах думал: Тим будет сопротивляться. Но тот отнесся с полным безразличием. Иголки в вены? И пусть.

Зато Тим пьет. Жадно опустошает стакан за стаканом. Никакая вода не залечивает раны на его губах, никакой бальзам не помогает. Увлажнитель тоже.

Идет вторая неделя, как он в таком состоянии. Бассейн уже очищен, и Стах спрашивает:

— Давай отнесем тебя поплавать? Ненадолго.

Тим остается безучастным. Даже когда Стах раздевает его и берет на руки. Но, едва они приближаются к бассейну, Тим пугается и начинает вырываться. Он цепляется за Стаха и плачет. И вдруг становится живым. Стах боится уронить его, когда он так выворачивается… и пробует поставить на ноги — но они подламываются, и Тим воет от бессилия и жалости к себе.

— Ничего… Ничего, — шепчет Стах. — Прости, кот, всё хорошо. Не пойдем. Не пойдем, ты слышишь?

IV

Стах виноват. Он не знал, что Тиму будет страшно. Из-за всего. Он отходит в сторону — и больше не тревожит. Наблюдает со стороны, как Алексей уговаривает Тима в тысячный раз:

— Давай, Тиша, надо поесть…

Тим прячется под одеялом. И снова оставляет папу ни с чем.

А Стах, насмотревшись, шарит в чужой кухне. Залезает в морозилку, достает мороженое. Накладывает в стеклянную миску, растапливает в микроволновке и несет Тиму.

Присев с ним рядом, говорит:

— Разогрел тебе мороженое. Будешь?

Тим проявляет слабый интерес, и Стах улыбается. Протягивает ему миску. Тим осторожно подтягивается на руках — и берет.

— Надо было раньше догадаться, да? — Стах усмехается.

Проводит рукой по его голове… волосы уже почти восстановились, но очень слабые и не такие мягкие, как раньше.

Стах поправляет одеяло, проводит рукой по выступающим коленкам. Тим всё чувствует. Это ведь не то же, что поврежденный позвоночник. Он даже может немного двигать ногами. Только стоять на них у него не получается. И ходить самому. Надо разрабатывать. Делать массаж, стараться совершать хотя бы пару шагов… а Тим пока в основном только лежит.

Стах забирается в изножье кровати, садится по-турецки. Освобождает из-под одеяла тонкую ногу в пушистом теплом носке и тянет к себе. И гладит, разогревая в жаре своих ладоней. Гладит круговыми движениями всю стопу и чуть выше, переходя на голень.

Тим отвлекается от мороженого и чуть спускается вниз, ближе к Стаху. Позволяет массировать сначала пальцы — каждый в отдельности, затем и всю ступню — сверху вниз, до самой пятки.

У Стаха шершавые руки, грубые от постоянной мелкой работы с деревом и клеем, и когда он поднимает пальцы на икру, когда царапает под коленкой, Тима всего пронимает дрожью.

Стах говорит:

— Не отвлекайся, ешь.

Он повторяет со второй ногой Тима всё то же самое, спрятав первую — отогретую — под одеяло.

А Тим отставляет миску на подоконник. С каким-то тяжелым вздохом и выражением почти мученическим на лице.

— Поплохело?

Тим давно ничего не ел. Могло замутить.

Стах накрывает его снова одеялом, кутая со всех сторон, чтобы ни с боков, ни снизу не продул ни один сквозняк. И спрашивает:

— Может, ты захочешь походить? Я помогу тебе держаться. Всё равно придется. Рано или поздно.

Тим слабо, хотя изо всех сил, пихает Стаха — ногой, которая размякла в его руках пару минут назад. Подтягивает колени ближе и сворачивается клубком.

V

Стах читает вслух Макса Фрая. Просто потому, что ему самому надо отвлечься. Тим слушает его голос и, кажется, иногда даже увлекается. Это хорошо. От этого спокойней.

Про эту форму… «завершенную» Тим однажды Стаху сказал: «Это не то же, что уснуть в бассейне, это то же, что не знать, как вернуться». Тим все еще не пришел в себя, не пришел — к себе. Но Стах пытается помочь. И у этой помощи много разных форм. В основном Стах просто старается быть рядом.

VI

На второй книге Тим начинает есть что-то, кроме мороженого. Иногда Стах носит ему еду из дома… и начинает понимать, что у Тима появились пищевые предпочтения: он теперь почти отрицает мясо и абсолютно отрицает красные продукты.

Его температура поднимается до тридцати пяти. И ему постоянно хочется пить. Один раз, когда Стах устает смотреть на эту жажду — не внутреннюю, но внешнюю, он стаскивает Тима с кровати, усаживает на пол и поливает его из графина теплой, почти горячей водой. Тиму перехватывает дыхание, и он хватает ртом воздух. Пока не затихает… Почти каждая капля впитывается ему в кожу, и Тим крепко держит свободную руку Стаха обеими своими.

— Лучше?

Тим кивает.

— Хочешь в ванную? Я еще немного на тебя полью. Давай? Станет легче.

Но Тим ползет обратно на кровать. Стах останавливает его, потянув за мокрую пижаму. Стягивает верх через голову, бросает на пол и укладывает Тима в постель. Накрывает одеялом, придавливая весом своего тела. А затем падает рядом, прижимая его к себе.

Тим поворачивается спиной, двигаясь ближе, и Стах тычется носом в волосы, которые всё еще не пахнут как раньше…

VII

Стах взял за правило разминать Тиму ноги хотя бы раз в день. Поэтому прилежно садится в изножье кровати, растирает Тиму стопы, гладит пальцами все выпирающие косточки и массирует мышцы на икрах, задрав свободные штанины теплой пижамы.

Когда по согнутой острой коленке в очередной раз пробегает волна дрожи, Стах упирается в нее лбом, опустив повинную голову.

Последние пару дней Тим чувствует себя лучше — и близость с ним заводит. Как эта острая коленка. Как ощущение его бархатной кожи. Стах чуть поднимает голову и целует, запуская пальцы чуть ниже, по бедру, насколько позволяет ткань.

Тим двигается вниз, почти раскрываясь навстречу, и Стах понимает, что можно. Можно продолжать его гладить, вдоль бедра, внутри и снаружи. Спуская и поднимая ткань.

Дыхание у Тима учащается, и он прикусывает нижнюю губу.

Стах отнимается от него и просит:

— Погоди, кот, я запру.

Стах соскакивает с кровати и по очереди запирает двери, остановившись у той, что на террасу. Высматривая: точно ли они одни? Пока одни.

Он возвращается, устраивается между ног у Тима. В этот раз немного ближе, так, чтобы с бедра опустить ладонь ему на пах. Пускает тепло — от центра тела, чувствуя, как напрягается плоть под тяжестью его руки, под настойчивым, горячим касанием. Тим подается навстречу, немного прогибается в спине. И начинает тихо постанывать… и когда начинает, Стах чуть не замирает… не ожидав.

Тим не издавал ни звука с тех пор, как снова стал человеком… И Стах не знает, хорошо ли, что издает теперь, или Тиму просто на всё уже наплевать? Даже на Стаха.

Стах не целует его, не подминает под себя, не вовлекает в близость. Он просто гладит Тима. Не только пульсирующий, подрагивающий член, но его всего. Оголяя впалый живот, выступающие ребра. Запуская волны мурашек по его замерцавшему телу.

Тим двигается под ним, кажется, весь… Стискивает в кулак простынь, подается навстречу, даже сгибает ноги, расставляя колени пошире.

Стах смотрит, как он забывается, как запускает тонкие пальцы в угольно-черные волосы, как хватает ртом воздух, как облизывает раненые истрескавшиеся губы. Жмурится, гнет брови. Просит еще — хриплыми, учащающимися, всё более плаксивыми стонами. Ужас как заводит…

Стах закрывает глаза, прижимаясь носом к острой коленке… делает глубокий вдох, припечатываясь к ней губами… Очень сложно Тима не хватать, очень сложно оставлять ему пространство… Стах не уверен, что может, что это правильно… Тим всё еще не в себе.

Тим хватается за Стаха, когда спускает. Сжимает его запястье, царапает, толкается сам. А потом растекается на кровати, ослабнув… и лежит с закрытыми глазами.

Стах тянет с него штаны, сбрасывает на пол. Обтирает одним из многочисленных мокрых полотенец. Полотенце сбрасывает тоже. И думает, как это пережить… и как отлипнуть.

И, собрав все силы в кулак, прячет Тима под одеялом — от холода и своих глаз. Отпускает. Забирает испачканное, отпирает дверь, уносит в ванную. Включает воду — себе. Похолоднее. Остудить голову.

Залезает в душ. Пользуясь тем, что отец Тима на работе. Прижимается лбом — к кафелю, как к белому колену. Закрывает глаза, пытается всего Тима — просящего, стонущего — восстановить перед собой… и через пару толчков в собственный кулак понимает, что не может…

Почему Тим стонал? Спустя столько времени? Не скрываясь. Насколько он пришел в себя, насколько у него еще есть чувства к Стаху? Слишком много мыслей. Обо всем. Слишком чужая ванная. Слишком… Всё это — слишком.

Стах опускается на колени — под барабанящую по голове холодную воду — и затихает.

VIII

Стах одевается, проверяет Тима. Заставляет попить, умывает ему лицо. Целует в лоб, говорит:

— Я пойду на ужин. Скоро вернусь. Принести тебе что-нибудь? Бабушка готовит сегодня овощи. Ничего красного…

Тим сжимается в клубок, отвернувшись от него, и ничего не отвечает. Прогоняет Стаха тишиной.

IX

Когда Стах возвращается, очередной порции мороженого в миске нет. Но Тим отказывается от дурацких овощей. И не позволяет воткнуть себе в вену иглу. Доводит отца — до немого срыва — молчанием и упрямством.

Никто не кричит. Просто очень много бессилия — в попытках достучаться до Тима. Много — в ссутуленных плечах Алексея, в локте, поставленном на колено, в руке, которой он проводит по лицу. В том, как он поднимается, убирает всё — физраствор, трубку, иглы. Но больше всего бессилия — в хлопнувшей за ним двери.

В кухне стоит дым. Из коридора несет никотином. Стах открывает окно сам, ставит контейнер на стол. Говорит:

— Ешьте хотя бы вы. Это бабушка угостила.

— Ты рассказал ей?

— О чем?

Алексей смотрит на Стаха замученно. И у него нет никаких сил — уточнять.

Стах отвечает:

— Только в общих чертах. Она ничего не знает.

Потом Стах моет миску — из-под мороженого. Он сегодня не проиграл… но это чувство — проигрыша — передается ему через дым.

X

Стах умывается, чистит зубы и смотрит на себя в зеркало. И не узнает. За эти пять месяцев и за две недели здесь он перестал быть самим собой. Всё детство сошло с лица. Ему скоро семнадцать. Он уехал из дома. Всё бросил и всё начал — здесь. Но не чувствует ничего… кроме желания упасть и выспаться как следует. Хотя бы одну ночь.

Стах возвращается к Тиму. Снова его поит, снова умывает. Ставит на наручных часах будильник. Ложится, обнимая его рукой. И успокоенно выдыхает… всегда выдыхает, когда вот так ложится рядом… Но только сегодня Тим сжимает на нем пальцы так сильно, как раньше… будто что-то вспомнив, будто это «что-то» причиняет ему боль.