I
Стаха нет весь день. Тим нервно мнет одеяло и смотрит в окно. Кажется, он уже привык, что Стах рядом. Без него не по себе. А он приходит только по будильнику — поить… и уносится куда-то из дома.
Тиму хочется начать задыхаться — демонстративно. Хотя он и так… Ему очень плохо, саднит носоглотку, сушит кожу, всё трескается и болит, увлажнитель не помогает. Тим пьет — и не может утолить жажду… Как будто вся вода проходит сквозь него. А Стах его еще бросил… Тим бы заплакал — но глаза у него тоже высохли, как пустыня.
II
На улице почти тридцать градусов. Во дворе из-за деревьев влажно. В тени прохладнее, чем на солнце, но все равно жара…
Стах отлучился, сначала чтобы кое-что приобрести, а затем — чтобы установить как надо. Он уверен, что это отличная идея. И возится с ней весь день.
А часов в шесть вечера Стах врывается в комнату Тима вихрем. Он слишком радостный, его распирает от предвкушения, и он зацеловывает Тиму лицо и шею, пока тянет на себя, чтобы сел.
— Пойдем, подышишь свежим воздухом. Я во дворе кое-чего организовал. Тебе понравится. Почти что аквадискотека. Для самых маленьких… — Стах усмехается.
А Тим держит его… держит рядом, и Стах вдруг затихает, размякает, садится. И когда Тим снимает с него свои руки, опускает руки ему на грудь, Стах удерживает их на себе. Всматривается в лицо Тима. И мягко улыбается.
— Привет?
Тим отводит взгляд — и не смотрит. Прячется за ресницами.
Стах спрашивает:
— Хочешь сам пройтись? Я помогу.
Тим слабо кивает.
III
Тим выходит в своей плюшевой пижаме. Осторожно ступая. Стах его держит. Потому что ноги у Тима подламываются и дрожат от напряжения. В какой-то момент Тим сдается и падает — но Стах уверен: это только потому, что Тим знает, что его поймают.
Стах помогает ему выйти во двор. И говорит:
— Смотри, что есть.
Это надувной бассейн. Детский. Вода в нем нагрелась за целый день. Он удобнее, чем ванна: если Тим начнет обращаться, до полноценного бассейна метров пять.
Тим закрывается рукой. Потому что Стах — дурак. Испанский стыд — его вторая эмоция после ужаса перед «большой водой». Уже что-то.
— Тебе помочь раздеться?
Тим толкается, но особо не выходит, потому что Стах его держит, чтобы он не упал.
— Что, хочешь в одежде?
IV
Стах усаживает Тима в бассейн. Тим совсем нагой и подтягивает колени к себе, обняв их руками. И прячет лицо… на котором Стах успел заметить облегчение… Кожа Тима, тронутая водой, начинает серебриться…
Но Стах, конечно, всё затеял не только лишь из-за бассейна. А ради свежего воздуха и разбрызгивателя. Продавец сказал, что это отличная поливная система для цветов. Тим кажется Стаху очень приличным цветком. И Стах включает этот шипящий фонтан, попадая под ворох капель за компанию.
Тим охает, когда на него попадают струи воды под напором. И не знает, куда деться, и чуть не переворачивается с бассейном.
Стах хохочет:
— Тиша, кот, куда ты удираешь?..
Но Тим замирает… Он просто не ожидал, а теперь приятно. Всё его тело вибрирует и подставляется под воду. Тим смущен и кусает губы, сворачиваясь в пристыженный затихший клубок.
Стах зачерпывает воду пластмассовым ведерком (он прихватил его для комплекта и антуража) и поливает Тима сверху. Наблюдает за ним и думает: надо было покупать водяной автомат — и стрелять на поражение… Тим — единственный человек, которому бы это пришлось по душе.
Тим млеет и почти мурчит. На лице у него — выражение мученически-довольное. Тим — униженный и разнеженный. Он же все-таки речной кот, и ему хорошо от этой щекотной ласковой воды, которая создает над ним радуги.
V
Тим сидит в постели сырой, и с волос у него течет. Стах высушивает и ерошит их полотенцем. Он улыбается, никак не может перестать. Тим его пихает, а Стах ловит его ломкую руку.
— Я не издевался. Наоборот…
Почему-то это обижает Тима еще больше… и Стах уверен, что его обида — намного глубже и больше, чем детский бассейн.
— Тебе отец такого не устраивал в детстве? Я так и представил, как ты мелкий бегаешь под водой и хохочешь. Или плюхаешься в какой-то такой бассейн.
Тим говорит:
— У меня был большой…
Тим сразу стал очень взрослый. Предоставленный сам себе. И никто не стрелял в него из водяного автомата. И смеялся он, наверное, очень мало.
Стах слабо усмехается:
— Нам надо было познакомиться пораньше… Мы бы повеселились, да?
Тим ничего не отвечает.
Стах говорит:
— Мы еще можем наверстать.
И Тим прячется под одеялом… Чтобы Стаху не было видно, что ему больно. Из-за всего, что к нему возвращается, из-за всего, от чего он бежал…
VI
— Хочешь, посмотрим фильм? Какой-нибудь морской?
Стах предлагает уже вечером, не зная, чем еще заняться. Он не уверен, что их прошлые занятия — переписки, поцелуи, плаванье и сборка корабля, — возможны на этом этапе. И он боится наскучить. Одним и тем же. Чтением, лежанием в тишине… Он уже сам себе наскучил за эти недели.
Поэтому он ищет фильм. Желательно что-то попроще, что-то семейное. Название «Все любят китов» кажется безобидным.
— Основано на реальных событиях. Хочешь?
Тиму опять все равно. На фильм чуть больше, чем на Стаха. Приходится принимать решение в одиночку. Стах задергивает шторы и выключает верхний свет, оставляя ночник. Волны плещутся в комнате, а затем и в фильме.
Стах хмыкает на первых же минутах. И, хотя Тим не спрашивает, объясняет, что его смешат чудеса локализации:
— Как у них «Большое чудо» превратилось во «Все любят китов»?
Но «чудо» — это почти как Тим, и Стах замолкает, раненый ассоциацией. И они долгие пару минут в молчании смотрят на быт маленького города на Аляске, куда приехал репортер. Приехал — и заснял нечаянный сюжет о том, как три серых кита застряли в полынье.
Полынья — небольшая синяя рана на белом полотне льда. Меньше даже, чем бассейн Тима. Киты сдирают об ее края морды, пока она становится всё меньше и меньше. Они не могут уплыть, потому что море слишком рано замерзло, их окружает толстый лед, и до открытой воды далеко — им не хватит дыхания, чтобы доплыть.
Репортаж о китах очень быстро собирает в маленьком городе журналистов, спасателей, спонсоров и военных.
И Стах половину фильма не понимает двух вещей. Почему в мороз, когда актеры говорят, у них нет пара изо рта? И почему так долго никто ничего не делает? Никто, буквально никто. Все чего-то ждут. Какой-то помощи свыше. Как будто не могут взять пилы и рубить лед вручную.
— Очень логично, — решает Стах.
Он стойко терпит раздутые новости, политические интриги и странные разногласия между гринписовцами и бизнесменами, между гринписовцами и эскимосами. Рубить бабло или спасать китов? Спасать китов или, может быть, лучше их есть? И периодически Стах всё это комментирует со словами «Какой же цирк…».
Тим молчит весь фильм. Даже когда героиня в хиленьком гидрокостюме ныряет в ледяную воду. И рискует жизнью — но, если верить фильму, не потому, что может получить гипотермию, а потому, что может получить хвостом по голове — и моментально умереть.
Она заметила, что маленький кит плохо выплывает дышать, как будто что-то ему мешает. Его хвост запутался в сети. Она пытается ему помочь.
Стах спрашивает:
— Ты бы нырнул?
Тим кивает. Он бы тайком нырнул. Без гидрокостюма вообще. Но только потому, что Тим хладнокровный в гипотетической морской форме.
В общем, на экране целый час борются с бюрократией, политикой и прочей скукотищей чуть больше, чем за жизнь китов. Местные жители и добровольцы наконец додумались создать рукотворные полыньи, чтобы сопроводить китов к большой воде, но на пути у них препятствие в виде сросшихся и слипшихся торосов — до самого дна… и на помощь призывают советский ледокол — но это только после очередных сцен с бюрократией, политикой и прочей скукотищей…
На ледоколе, разумеется, все дружно хлещут водку, потому что фильм американский, и Стах проверяет, сколько осталось до конца, когда вдруг выясняется, что третий кит покинул мир живых.
Тим начинает всхлипывать. Из-за дурацкого фильма. Стах изумленно отрывает взгляд от экрана — и уставляется на Тима.
— Тиша…
— Мне жаль маленького кита…
Фильм кончается, слезы — нет.
Стах спрашивает:
— Хочешь, почитаем, что случилось?
Потом Стах долго пытается выяснить, что произошло в конце восьмидесятых на самом деле, и Тим лежит у него на плече, заглядывая в экран телефона.
На самом деле китов обнаружил не репортер, а местный житель. И тут же, как полагается приличному человеку, начал прорубать китам путь к большой воде… Не в одиночку, разумеется. Рукотворные синие квадратики сверху напоминали пунктир — так выглядел путь домой. Киты выныривали, дышали и двигались дальше.
Никто не хотел их есть. Такой вопрос даже не стоял. Потому что китобои — охотники, а не убийцы.
И советских ледоколов было два, а не один, «Арсеньев» и «Макаров». Моряки должны были вернуться домой, где их уже и без того долго ждали семьи, но им пришлось задержаться почти на месяц, чтобы спасти китов.
Событие освещали все хоть сколько-нибудь развитые страны мира, и много людей прибыло на помощь. Но китенка все равно спасти не удалось: он правда умер от переохлаждения и недостатка кислорода.
Тим успокаивается, слушая голос Стаха, пока тот читает, но ему все равно очень грустно. А Стаху почему-то вдруг становится легче… Потому что раскисший замяукавший Тим такой Тим…
VII
Ночью Тиму впервые за долгое время снится сон. Он ныряет за китом, чтобы освободить ему хвост. Вода очень глубокая, и чем ниже, тем темнее. Свет глухо просвечивает через лед. Тим задерживает дыхание и запрещает себе обращаться. Он проплывает вдоль кита, над самой его спиной, ведет рукой по скользкой шершавой шкуре.
Тим долго борется с сетью, которая обмоталась вокруг китового хвоста. Но когда он думает подняться наверх, чтобы сделать вдох, полыньи уже нет. Лед затянут намертво. Тим бьется в него — и не может вернуться. И ему страшно за себя, и страшно за китов.
Легкие горят, Тим захлебывается в воде, и погружается всё ниже — в темноту… Пока вода не превращается в чернила. Они затягивают ему взгляд. Лишают страха. Крадут личность. И у Тима не остается никаких сил, чтобы бороться еще и с этим…
А потом он вдруг чувствует, как кто-то его хватает. Тим в постели — дрожит и цепляется за Стаха. Всё его тело снова лихорадочно мерцает.
Тим плачет:
— Он задохнулся… Он…
Стах обнимает Тима. Он знает это чувство… когда вся твоя жизнь разлетается на мелкие кусочки, а потом ты пытаешься ее собрать и видишь… как разбивается самолет… даже если твой самолет — живой кит. И ты стараешься восстановить и хоть каким-то образом спасти его, если не можешь самого себя. Стаху всегда было понятно, как устроена модель, и никогда — как устроен он сам.
— Иди ко мне.
Стах тянет Тима лечь, кутает в одеяло и устраивает удобнее в своих руках.
— Вот так. Давай придумаем, как спасти твоего кита из сна. Есть много хороших способов. Так? Можно взять ту сеть, только побольше. Очень крепкую, чтобы выдержала вес кита. Ты под китом ее расправишь — а я подниму его на вертолете. Да? Мы поместим его в бассейн. Ненадолго. Прогоним через твой озонатор воду, она будет полна кислорода… и в бассейне точно теплее, чем в море. Он придет в себя. Что скажешь?
Тим вытирает лицо. Стах ловит его руку и целует тоненькие пальцы. Они крепко сжимают — и Тим переносит Стаха на лед Аляски…
VIII
Тим не может расправить сеть под китом — ему не хватает воздуха и времени. И он мерзнет — бесконечно. Он уже десяток раз тонул — и просыпался в ужасе.
Он больше не плачет, но сидит на кровати, обняв колени, и отказывается ложиться. Стах смотрит на время: полчетвертого. Он трет рукой лицо, тянется за стаканом с водой. Подает Тиму и спрашивает у него:
— Ты теперь боишься обращаться?
— Себя…
Тим жадно глотает воду и не сознается, как сильно он теперь боится. Той части самого себя, за которую он чувствует вину — перед папой.
Тим отдает стакан и поворачивается спиной к Стаху. Он начинает возвращаться… и всё это ему не нравится. До намокающих ресниц. До глухой, задвинутой подальше боли где-то глубоко внутри.