I
Стах чувствует себя разбитым. Он бы проспал часов десять — не отрывая голову от подушки. Но он пьет чай, сидя в чужой кухне, и думает о том, как вернуть Тима в воду…
У Тима после сна о китах случился откат: он снова ушел в себя — и отказывается от еды и прогулок.
Стах поднимается из-за стола. Это — посильно. Это намного лучше, чем бессонница в надежде, что Тим жив. Тим жив. Почти в порядке. Он будет в порядке. Стах постарается.
II
Дома прохладнее, чем на улице, и Стах открывает окно, впуская в комнату жаркий воздух. Тим выбирается из своего кокона, и на него падают солнечные зайчики, пробившиеся через густые кроны деревьев. Стах ставит на подоконник полевые цветы в вазе.
— Я так подумал, Тиша. Если котофей не идет на улицу — улица идет к нему.
Стах пшикает на цветы из распылителя, который стащил у бабушки. И, окропив бутоны, листья и стебли прозрачными поблескивающими бусинами, пшикает еще на Тима. Тим всё еще очень приличный цветок и закрывается рукой.
И Стах наигранно удивляется:
— Не хочешь?!
Стах уже притащил Тиму лето — и теперь пытается заменить разбрызгиватель хоть в каком-то виде.
Тим уворачивается от капель, как от щекотки. Отфыркивается, мяукает:
— Нет, Арис!.. Садист.
А потом сам же подставляется, чтобы еще.
— Ну-ну! «Садист», а как же…
Стах запшикивает Тима с ног до головы, задирая ему пижаму. И хохочет, потому что Тим пытается стойко держать достоинство, но вода со Стахом его побеждают… и он застывает, почти распластавшись под брызгами.
Стах жмет на ручку распылителя, но тот кашляет и запыхается. Стах опускает руку с разочарованием:
— Скончался…
Тим закрывается руками, но Стах их отнимает от его лица, чтобы увидеть: он улыбается. Тим улыбается. Это лучше всего, на что Стах смотрел. И он целует Тиму пальцы, а тот, не выдержав, отталкивает и серьезнеет. Стах тоже. Тим цепляет его за ворот футболки и тянет ниже… и Стах охотно, послушно склоняется, чтобы поцеловать его. Мягко обхватывает его губы своими, приходится языком по всем трещинкам, просится глубже…
В дверь стучат, и Стах отскакивает, как ошпаренный. Алексей застывает в проходе. Растерянно. Ему очевидно, на чем именно он их прервал… Но он только говорит:
— Я уезжаю. Если что — звоните.
Когда он запирает, Стах оседает на мокрой постели с пылающим лицом, и Тим пытается скрыть улыбку — над ним.
— Папа знает…
— Что?
От этого ни фига не легче. Но Тиму — еще смешнее со Стаха.
И тот бежит от неловкости в действие:
— Ладно, лето доставлено, теперь надо бассейн.
Тим ловит его за руку, прежде чем он уйдет, и пытается спуститься. Тим хочет пойти, пойти вместе… Стах помогает ему подняться и обнимает. Обняв, сжимает его покрепче. Он повалил бы Тима обратно на постель, вот таким, сырым, почти знакомым, смешливым, вредным… Но, оторвавшись от него, отодрав себя почти насильно, выводит его из дома.
III
Стах сидит на сырой траве под брызгами, пряча глаза от солнца. Тим валяется в бассейне и мерцает… Он уже привык и смирился. Поэтому весь бесстыже тянется и глубоко дышит.
Стах не знает, как начать разговор — о том, что Тим не может слишком долго вот так жить — плескаясь в детском бассейне и отказываясь плавать. Стах не знает, как начать, потому что они с Тимом больше не общаются. В смысле… между ними нет хорошего диалога. Всё изменилось. Тим всё еще далеко… спрятан где-то в себе.
С одной стороны, то, что Тим теперь боится, Стаху вполне выгодно: можно его увезти в какой-нибудь город, даже в Питер, поставить ему надувной бассейн посреди комнаты — и победа. А с другой стороны… если отбросить все эти глупости…
Стах вряд ли представляет, что Тим переживал в эти пять месяцев. Наверняка ему известно лишь одно: когда Тим оказался возле бассейна, даже мысль вернуться в воду ввергла его в панику.
Может, потому, что раньше он мог остановиться на одной из своих форм… и у него был контроль. А теперь он потерял этот контроль — над своим телом. И он не мог вернуться к самому себе много недель подряд. Он даже ходить пока не в состоянии… И его личность всё еще пытается восстановиться. Как со всем этим нырять в воду, если человек в нем очень слаб?
Стах может только ждать, когда всё придет в норму. Следить, чтобы крепли мышцы ног и креп сам Тим. Это долго, понадобится терпение…
Стах смотрит на Тима, как тот жмурится и перекатывается по дну надувного бассейна, сворачиваясь в клубок. Усмехается. Он не хочет всё это портить. Тим впервые за долгое время идет на поправку.
IV
Но… в голове у Стаха на фоне этих мыслей поселяется еще одна безумная идея. И как бы он ни пытался вразумиться и отвалить с этим от Тима, идея обрастает всякими подробностями и возможностями.
Дело в том, что Тим потерял контроль над своей речной формой. А что, если форма будет не совсем речная, а скорее… непривычная?.. Что-то новое. Что-то незнакомое. Что-то, в чем у Тима и не было никакого контроля.
Вечером, когда Стах отмокает в душе, он замечает, что у бабушки в ванной стоит морская соль. А у Тима, к слову, остались свечи еще с нового года…
В общем, Стах возвращается из дома с твердым намерением предложить — и даже без сюрприза. Потому что милые шалости с детским бассейном — одно, а обращение — другое. И это может плохо кончиться. Возможно, Тим — пресноводный вид. И соль причинит ему вред.
Тим, ничего не подозревая, сидит с цветами у открытого окна, обняв вазу руками, смотрит во двор через мелкую москитную сетку — и старается дышать паром из увлажнителя.
Стах, ободренный принятыми цветами, пришвартовывается к подоконнику с вопросом:
— Помнишь, мы как-то говорили, что если у тебя есть «речная форма», то может быть и «морская»?
Тим не выглядит так, как будто помнит. Тим выглядит так, как будто его напрягает этот разговор — едва начавшись.
— Я это к чему. У меня дома есть морская соль… Я тут почитал, что она расслабляет, улучшает кровообращение и всякое такое… А еще это должно быть прикольно по ощущениям, потому что ты не знаешь, что такое море, а вода там тяжелее, а тело — легче… И ты можешь опустить в воду только руку, а не всего себя, просто так, ради эксперимента, ради опыта. И я бы сделал тебе ванну, и расставил бы свечи, пока нет твоего папы, и был бы романтичный вечер днем… Если захочешь.
Тим отводит взгляд от Стаха. И остается совершенно безучастным. Это было вполне ожидаемо… И Стах не знает: поуговаривать его еще или отстать? Может, стоило бы раскрыть карты, объяснить зачем… Но Стах решает не рисковать.
Тим удерживает его за край расстегнутой рубашки, накинутой поверх футболки.
— Ладно…
Стах что-то не понял…
— Ладно?..
Тим кивает и снова отворачивается к окну. А Стах застывает рядом. Он не ожидал. И теперь смотрит на Тима — вопросительно. Пытается с ним рядом задержаться, удержать — и пальцами чуть больше, чем словами.
Спрашивает тише:
— А сейчас чем займемся? Посмотрим фильм? Нормальный, — он усмехается. — Без смертей. Я поищу что-то получше. Можем включить комедию.
Тим отрицательно мотает головой.
— А что тогда? Почитать тебе?
Тим не соглашается.
Стах продолжает накидывать варианты:
— Массаж? — скорее в шутку, чем всерьез.
Но Тим, задумавшись, кивает. Поворачивается — и не ногами к Стаху, а спиной, предлагая себя — горячим рукам. И Стах теряется.
Помедлив, он скользит ладонью по спине Тима, а потом перехватывает поперек живота, двигает к себе — и Тим от неожиданности весь сжимается в руках. Стах прикусывает губу, привстает на коленях, чтобы было удобнее, и кладет руки ему на плечи, попеременно то поглаживая, то надавливая и сжимая… но не слишком сильно, потому что Тим кажется ему очень ломким. Со своей тонкой белой шеей, проступающими позвонками…
Стах проводит ладонями по его рукам, потому что знает, как Тима мурашит тепло… и возвращается обратно на его плечи, почти касаясь носом его затылка… и понимает вдруг, что постепенно возвращается горчащий сладкий запах севера. Мешается с летним вечером, скошенной травой, цветами. Стах бы прижался носом, прижал бы Тима ближе.
Тим ловит его руку, как если бы Стах мог его этим позвать, и опускает, чтобы обняла… и Стах склоняется над ним. Целует его в висок. Выдыхает — почти облегченно. Тим закрывает глаза — и растекается в его руках.
Стах оборачивается: за ним подушки. У Тима сразу две, чтобы он мог удобно сесть, и Стах поправляет их, отодвигается подальше. Тянет к себе Тима, усаживает между своих ног. Касается губами позвонков на шее. Тим сжимает пальцами его руку…
…и погружается на дно бассейна. К Стаху… где тот проводил долгие минуты без дыхания, пытаясь сохранить с Тимом связь каждое утро, пытаясь не свихнуться, пытаясь — не увязнуть в неизвестности…
Тим раскрывает глаза…
Вокруг него бассейн, его круглый бассейн. Глубокий и безмолвный. Тим плавает в крови, всё пахнет кровью, и он что-то ищет… бесконечно ищет, и его тоска — животный голод, его тоска низведена до голого инстинкта… Тим бьется в стены бассейна, пока не приходит человек… не тот человек, и Тим воет и плачет. За то, что он — не тот. И оцарапывает ему руку… и крови становится всё больше, а Тим становится всё злее, и бьется, бьется в стены бассейна, и кричит — но вода подавляет звук.
Стах стискивает его крепче…
И не может извиниться, не может просить у него прощения, потому что горло словно сжало в тиски. Он ужасно виноват за всё, что сделал. Он ужасно виноват, что всё-таки ушел, как Тим хотел. Ну что же Тим его прогнал? Зачем прогнал?..