I

Стах напуган. Тем, что теперь постоянно думает о Тиме. И тем, какие видел о нем сны. И тем, что сны могут повториться, а Тим умеет подглядывать. Может, даже умеет читать мысли. Стах ведь не может знать, на что тот способен.

Стах не понимает: неужели его пленил голос? Нет, даже не голос… но вздох, чужой короткий стон от боли. Стах вроде не почувствовал какой-то особой, мгновенной привязанности… Хотя он вспоминает, как бросился за Тимом следом, когда подумал, что тот поранился. Но это ведь не то же, что откликнуться на зов сирены, так? Это просто по-человечески — попытаться помочь, если кто-то попал в беду.

И вообще. Не очень-то это было похоже на «зов». Правда, Стах не понимает: откуда ему знать, как оно в жизни?

Стах хотел бы спросить у Тима, как оно бывает, как должно быть. Но Тим исчез. И до самого конца лета его нет на омуте, он больше не приходит к Стаху в комнату. Только лежит на столе бумажный истребитель и нарывает внутри.

II

Тим скучает по своему омуту. Это было самое глубокое, тихое, никому, кроме него, ненужное место на реке… Тим скучает по большой воде. Скоро зима… Но Тим упрямо чахнет, плавая от борта до борта в небольшом каркасном бассейне.

Иногда Тим проверяет издалека, пришел Стах на омут или нет. Тим не хочет с ним связываться, потому что тоже напуган — и почти тем же самым.

Тим никогда ни с кем не говорил вслух. Только с папой. Потому что у папы иммунитет и украденное мамой сердце. Тим очень тоскует по живому общению. Он прячется от мира, иногда переписывается с людьми и всякий раз, переписываясь, почти в отчаянии понимает, что никому не может сказать про себя правду.

Тим погружается под воду, сворачиваясь грустным клубком, и затихает на дне бассейна. Тиму пусто. И он пытается не вспоминать о Стахе и держаться подальше. Но всё равно ходит на него смотреть. Иногда даже к его дому. И каждый раз отговаривает себя вмешиваться в его сны. Не надо, говорит он себе, это плохая идея…

III

Когда Тим видит, что Стах собрал сумки и планирует уезжать, он думает: «Слава богу». Но не чувствует облегчения. И почему-то очень хочет плакать. Не из-за чего-то конкретного вроде отъезда Стаха, а из-за всего сразу.

IV

Стах оставляет на берегу омута большое письмо. В нем он задает Тиму вопросы (почти приличные), которые мучали его оставшуюся половину лета. Он спрашивает Тима, как работает голос сирены и уверен ли Тим, что работает именно так…

Он говорит: «Я всё время думаю о тебе и не знаю: это потому, что ты интересный и такой необычный, или потому, что ты… использовал свои силы? Нечаянно, я это понял. Но если использовал, что мне теперь делать?»

Он сознается: «Мне не с кем это обсудить. Некому сказать. Это сводит меня с ума».

Он делится: «Не знаю, почему ты исчез. Нет, у меня, конечно, есть варианты. И пара из них про благие намерения и всё такое. Но я долго злился, что ты просто бросил меня без ответов мучиться».

И наконец, он прощается: «Я уезжаю завтра обратно на север. Не знаю, был ли ты когда-то на севере».

Но его сразу сносит течением любопытства: «Не замерз бы ты там в воде и в какой температуре тебе комфортно? Плавал ли ты куда-нибудь далеко? Я бы, наверное, плавал. Но очень глубоко, чтобы никто не засек. Насколько глубоко ты можешь погрузиться?»

Потом Стах одергивает сам себя: «Я знаю, что ты на меня обидишься за такие вопросы. Но я не могу отключить в себе это. Мне в гимназии говорят, что с моим складом ума надо в науку. Но я должен тебе сказать: я никогда не начну изучать океан и рыб. Или тебя. Я бы просто спросил и успокоился. Я бы хотел успокоиться. И перестать о тебе думать. Неужели нет никакого средства?»

И под конец длинного письма Стах просто сожалеет, что всё так получилось и что он поранил Тима. Он извиняется: «Я думаю, что это было глупо. Швырять в тебя камнями. И если что — я во всем виноват сам».

V

Тим цапает письмо Стаха уже поздно вечером. И бежит с ним домой. Бежит сколько может. Может недолго. Всего пару метров. Тим спешит отнести письмо ближе к лампе, распаковать и прочесть.

И, усевшись наконец дома, чуть отдышавшись, Тим читает это письмо много-много раз.

VI

Тим приходит очень рано утром. Не спавши. Проникает в чужой незапертый дом. Крадется к Стаху через террасу и сени. Забирается в кладовое помещение, поднимается по лестнице на чердак. И, поднявшись, попадает под взгляд темных карих глаз. Удивленных. Стах не спит, а собирает вещи.

Тим вздрагивает и прячется, чуть не свалившись с лестницы.

— Стой. Тим! Не убегай. Подожди.

Стах бежит за ним, свешивает вниз голову. И смотрит на Тима сверху.

— Ты не ушибся?

Тим отрицательно качает головой. Стах тянет ему руку.

— Забирайся. Я тебя не обижу.

Стах говорит с Тимом как с неразумным ребенком. Или как с каким-то зверем вроде кошки. Тим пронзает его холодным океаническим взглядом. И Стах перестает улыбаться.

— Что? — спрашивает Стах серьезно. — Ты пришел в мой дом — и недоволен тем, что я тебя заметил и приглашаю?

Тим ничего не отвечает. Он протягивает Стаху ответ на письмо. И Стах берет, а Тим ускользает. Стах пытается словить тонкую белую руку, но даже не касается ее.

— Постой. Подожди!

Тим замирает, спустившись с лестницы, и поднимает голову.

— Ты не останешься на чай?.. Или… на что захочешь. Не знаю, что ты пьешь и ешь…

Тим роняет взгляд на пол. Захватывает в кольцо пальцев свое запястье. Молчит.

Он не уверен, можно ли остаться. Даже если хотел бы… Даже если он хочет.  Тим говорит себе: хуже уже не будет… Потом думает: «А вдруг будет?».

Тим расстраивается и смывается в сени. И пока не потянуло обратно, он не дает себе времени ни на одну мысль. Он вылетает из этого дома со сбившимся пульсом. Со страхом и горечью. И несется домой, в безопасность, несется изо всех сил, пока не подводят слабые ноги. Тим спотыкается и падает на тропинке. И очень хочет уйти под землю, как под воду. И прижимается к этой земле, и всё-таки плачет. От боли и обиды. И от того, что он не может быть обычным человеком и говорить с другими, как все.

VII

Стах выбежал за Тимом. Но остановился на террасе и преследовать не стал… Тим не хочет. Зачем Стаху гнаться за ним, хватать, удерживать против воли?..

Стах садится на ступенях, разворачивая письмо в виде журавлика. И зависает… тупо уставившись на арабскую вязь.

Первую минуту Стаху кажется, что здесь — ни слова по-русски. Опять.

Потом он расплетает буквы и, подперев рукой голову, с тяжелым вздохом приступает к расшифровке. Он говорит себе: «Наверное, Тима никто не учил писать…»

VIII

Письмо Тима, лишенное абзацев, похоже на литую стену, которую Стаху надо преодолеть.

Тим пишет:

«Мне тоже очень страшно. Я не хотел за тобой наблюдать, я ждал, когда ты уйдешь, чтобы поплавать… У меня тут хорошее место, потому что оно неудобное для людей, здесь никого не бывает, и я могу спокойно оставаться… но когда ты пришел, это стало трудно, и я сначала долго боялся, что ты меня увидишь, а когда увидел — что начнешь искать, а когда нашел — что поймаешь или кому-то скажешь, и со мной что-нибудь сделают… а когда ты начал ночевать на омуте, мне стало по-настоящему не по себе, и я не понимал, зачем тебе это нужно, какие у тебя цели, но потом, когда ты сказал, что меня слышал, мне показалось, что я понял, в чем дело, и долго переживал на этот счет… Я никому ничего не могу сказать про себя, я боюсь того, что умею, и не «использую свои силы»… по крайней мере нарочно. И если я что-то сделал, то это было не нарочно, но я тоже не знаю, как это работает, я только видел, что случилось с папой после мамы, он долго не мог потом жить, я не хочу так с кем-то сделать, поэтому я молчу, и мне безумно жаль, что я издал какой-то звук, и мне очень стыдно, что я не могу тебе точно сказать, как это на тебя повлияло, и еще стыднее, если действительно повлияло, я этого не хотел… И я рад, что ты уезжаешь, это добрый знак, это значит, что ты без меня можешь, и есть надежда, что ты будешь в порядке, я надеюсь, что ты будешь в порядке, прости, что так вышло».

Стах продирается через поток Тимовых мыслей только через час усердного, вдумчивого, тяжелого чтения. И, наконец одолев, понимает, что этих мучений ему мало… и что он еще бы теперь спрашивал, уточнял, докапывался до истины.

Стах так много узнал из этого письма о Тиме. Что его папа — человек, а мама — сирена, а Тим — одинокий и перепуганный, но хороший. И Стах хотел бы говорить с ним еще, хотел бы ему помочь. И немного — себе. Чтобы во всем разобраться.

Но времени уже нет. До отъезда всего несколько часов.

XI

Стах пишет Тиму:

«А есть еще какие-то признаки, по которым можно определить, что я не попал под влияние твоего голоса?

Я обычно чем-то увлекаюсь и забываюсь сутками. То есть поставить палатку на берегу — это обычное дело. Я бы так сделал, даже если бы хотел засечь каких-нибудь светлячков. Из интереса. Конечно, это несопоставимо, но ведь в том и дело… Светлячки — это просто объект наблюдения, а ты мыслящий, ты человек. (Ну… в правильном смысле человек. Я не знаю, как точно сказать.) Но тогда, Тим, это ведь было для меня не так, я ничего не знал. Мне просто был интересен феномен. Я пытаюсь выразиться понятно и конкретно, поэтому не обижайся.

Мне правда неудобно, что я тебя напугал и лишил твоего места. Если бы ты всё объяснил, я бы постарался понять и оставить тебя в покое. Но я в своем уме, я знаю, что ты не мог раньше сказать…

У меня скоро поезд. Но я хотел бы получить от тебя ответ, чтобы мы точно убедились, что я в порядке и ничего страшного не случилось. Конечно, если ты сам посчитаешь это нужным».

Стах дает Тиму ссылки на все соцсети, в которых он для галочки зарегистрирован и в которых даже не сидит. И на всякий случай свою почту — мало ли.

Потом, подумав, он оставляет адрес с индексом для бумажных писем. На случай, если у Тима нет телефона и компьютера.

Тетрадный лист распухает от его попыток сохранить связь с Тимом. Стах осознает это и чуть не сминает его, чтобы выбросить… Но понимает, что сейчас уже не осталось даже минуты — править и корректировать.

Стах складывает письмо пополам. Кладет в файл, чтобы оно не промокло, как и в прошлый раз. Словно улику. Оставляет на берегу и уносится на поезд.