Тим говорит: интерес Стаха ненастоящий. Тим думает, во всем виноват его голос. Стах спрашивает только утром: «С чего ты это взял?»

А Тим спрашивает в ответ: «Почему ты так хочешь со мной общаться?»

И Стах не знает, в чем дело, но этот вопрос — обидный. И Стаха тянет ответить из гордости: «После таких вопросов не хочу». Не отправляет… Стирает подчистую. Затихает.

Стах идет по улице в холодеющем летнем солнце. Он с утра пораньше вышел на пробежку. Вместе с телефоном. Слинял из дома — чтобы спокойно обсудить.

Он записывает Тиму голосовое:

— Я не очень-то уже помню твой голос. Это был короткий звук. Ты мне не пел, не говорил со мной… ну, в жизни.

И вдруг Стах вспоминает, как Тим входил в его сны без спроса. Тим — магическое существо. И если он может такое, почему Стах надеется, что Тим беспокоится напрасно?

Стах удаляет неоконченное голосовое и записывает с намерением построить, а не рушить:

— Слушай, Тим. Я ведь написал, чтобы мы оба разобрались. Я не почувствовал, что что-то случилось. Можешь спросить у своего отца, как это было с ним? Я думаю: должно же быть какое-то ощущение, когда я услышал твой голос. У меня особо не было. Я испугался, что поранил тебя. Это всё. И я нервничал, когда ты исчез. Потому что было много крови. И мне до сих пор стыдно за это. Я не хотел тебе навредить. Просто мне надо было убедиться, что я не свихнулся, понимаешь? Я тебя видел. Ты занимал мои мысли всё лето. Я не понимал, что ты такое… — Стах спотыкается на своем «что». Торопится сказать: — Не обижайся. Я даже не был уверен: ты мерещился мне или как? Это парило меня не один месяц. Целых три. И парило до того, как ты что-то мяукнул в тростнике и я услышал твой голос. Может, дело не в голосе? Я вот о чем. Может, мне просто интересно. И да, я хочу общаться. Хочу спросить у тебя о куче вещей. Как ты живешь, чем дышишь — и, блин, — Стах усмехается, — во всех смыслах… Но если ты уйдешь, я не буду бежать за тобой три дня и три ночи. И я много чего хочу. Особенно жить. А будем мы общаться или нет — это уже другой вопрос…

Стах отправляет длинную запись. Тим почти сразу ловит ее пальцем и слушает. Голос у Стаха надтреснутый и низкий. И предложения — чеканные и даже резкие.

Тим пишет, цитируя: «Мяукнул в тростнике…»

Тим вредничает: «Чем дышишь…»

Тим отправляет логичное и безапелляционное: «Воздухом».

Стах говорит:

— Да понятно, что воздухом. Чем — это в другом плане… — Стах теряется. — Носом или, я не знаю, может, у тебя есть жабры… Странно такое говорить, конечно…

Тим признается: «Я ни с кем об этом не говорю».

— Кроме папы, о тебе никто не знает?

Тим отвечает: «Угум».

И Стах вспоминает что-то, о чем спросила бабушка в начале лета. Он пишет Тиму, потому что не может произнести вслух: «Тебе не одиноко?»

Тим не понимает: «Что ты такое спрашиваешь?..»

«Просто подумал, что ты один. Ты не пытался связаться с матерью? Или найти кого-то, кто на тебя похож?»

Тим молчит, поэтому Стах добавляет: «Ну или хотя бы… узнать, откуда ты родом. Я всегда думал, что кто-то вроде тебя скорее бы жил в океане, чем в какой-то реке».

Стах вроде вышел на пробежку, а в итоге стоит с телефоном посреди тротуара. И пялится в экран, на котором иногда начинают перестукиваться точки… а потом замирают совсем.

Тим пытается что-то сказать — и замолкает.

Потом он всё-таки отправляет: «Не знаю. Я, кажется, уже привык один».

Тим — соленый как море. И так же щиплет. Стах садится на забор и говорит:

— Вышел на пробежку, а вместо этого пишу тебе. Скажешь: поймал?

Или, может, напишет: «Украл сердце»… Это страшно. Даже подумать. Стах усмехается.

Тим пишет: «Мне с тобой тоже интересно», — и надламывает Стаху пульс.

И Стах журит его:

— И в чем дело? Тебя пленил мой голос?

Тим отвечает: «Только если… Потому что временами говоришь ты как дурак…»

Маленькая скромная скобка обнимает конец предложения. Тим улыбается. И Стах тоже.

И, улыбаясь, записывает:

— Что, сильно я тебя обидел, да?

«Чем именно?»

Стах пишет: «Всем понемногу».

И Тим соглашается: «Да».

«Придется учиться. Политкорректности. Мне. Или тебе — учиться смирению, если я буду лажать».

«Что-то мне подсказывает, что я точно буду».

Тим даже соглашается. И спрашивает Стаха: «Ты бегаешь по утрам?» — чтобы сознаться во многом. В том, что никогда не встанет в такую рань, особенно на пробежку, потому что еще даже не ложился. И в том, что обычно спит днем, а не ночью. И в том, что не может бежать слишком долго и много.

Стаху всё любопытно до жжения: может, Тим ночное существо? Есть же виды, активные лишь по ночам. Или Тим просто сова и это биоритмы? Всё как у людей. Стах вот жаворонок и не может жить со сбитым режимом.

Тим вспоминает к слову: есть, например, ночная птица киви, она не умеет летать и ее перья очень напоминают шерсть.

Тим вбрасывает этот факт между парой голосовых, в которых Стах интересуется насчет способности Тима к бегу: «У тебя хвост сильнее, чем ноги? Разве мышцы не одни и те же?» и «Можно я спрошу, как ты переходишь из одной формы в другую?».

Стах еще сообщает, что пробежка вместо бассейна. И это всё — не смолкая. Невпопад. Вразнобой.

Тим игнорирует вопросы про хвост и переход. Зато бассейн — это что-то общее. И они вдруг общаются о том, что Стах бывший пловец и состоял в олимпийском резерве. И о том, как Тим увидел сон… в котором Стах лежал в больнице. Со сломанной ногой. И о том, как Стаха после перелома выперли из спорта, а отец перестал говорить с ним… О том, что это — очень личное, и может, не совсем этично, что Тим вот так влез. Но, кажется, это не слишком плохо, что Тим знает…

И вдруг, когда устанавливается контакт, они долго-долго зависают у экранов, не переставая — говорить. А потом Стах несется домой со всех ног. Потому что шляется непонятно где непонятно сколько. Потому что мать уже извелась и начала названивать. Стах второпях пытается объяснить: «Мои предки немного двинутые. Или много».

А потом бросает на ходу: «Сейчас будет как в том анекдоте. „И где ты был?“ — „Бегал“… Допрос с пристрастием».

Тим смеется. Стаху от этого легче. Стаху вообще совершенно легко, потому что оттаял и успокоился Тим, потому что клеится диалог, потому что им обоим этого диалога ужасно хочется и потому что, кажется, голос сирены в этом не виноват.