«Родители, вы уготовили мне несчастье
и себе его уготовили тоже».
А. Рембо в переводе M. Кудинова,
«Одно лето в аду»

I

Стаху пятнадцать. На носу — торжество, на душе — безумные от ужаса коты и истерически настроенные кошки, на часах — пять утра. Он пялится в потолок. Вот уже минут сорок. Предвкушает «радость» дня.

II

Стах чистит зубы, без энтузиазма глядя на свою физиономию в дверцу зеркального шкафчика. Открывает. Посреди каких-то маминых склянок, отцовской всячины для бритья, дезодорантов и стариковских лекарств находит спасение. Снотворное. Интересно, если выпить сразу все, умрешь?

Он сплевывает мятную пену, промывает под струей щетку, ставит в стакан, успевает зачерпнуть ладонью воды. Полощет рот. Почти откручивает крышку…

— Аристаш, с днем рождения!

Она никогда не стучится. Он так и замирает — на месте преступления. Нагибается и выпускает в раковину воду изо рта.

Мать во всей красе. Завитки — в тугой высокой прическе. Полшестого утра. Ей снова не спится. Как всегда, перед праздником.

За слоями косметики не видно веснушек. Маленький женский обман. Стах в детстве завидовал. Один раз даже попробовал — замазать лицо. Ну и отхватил же он тогда по шее от отца. Мать пыталась остановить его — и тоже получила. Наотмашь. Это был первый и последний раз, когда она полезла. Больше не защищала. Кажется, Стаху было лет шесть?

— Что это?.. — улыбка стремительно ползет вниз.

— Ничего.

Стах натягивает на губы усмешку и ставит таблетки обратно. До того, как успевает закрыть дверцу, мать вторгается в ванную, хватает банку, читает. Смотрит на него в оцепенении, не верит.

Ну, поехали, камера, мотор…

— Что это такое ты делаешь?! — шипит она в отчаянии. — Что ты такое удумал?..

— Мам…

— Боже, только не говори мне, что ты хотел их выпить.

— С чего ты взяла?

— Ты настолько отмечать не хочешь? Господи помилуй, каждый год одно и то же. А я уже всех позвала в гости, у меня мариновалось мясо всю ночь, я нашла рецепт торта, как ты любишь, бисквитный, и крема со взбитыми сливками…

Он ненавидит бисквит. И торты. Кремы и взбитые сливки. Все сладкое.

— Встала с утра пораньше. Вот уже — подготовилась. Боже мой, Аристаша… А если бы не успела скорая?

Он касается ее плеча и заглядывает в глаза. Почти с нее ростом. Она кажется ему хрупкой и маленькой. Сегодня — особенно. Она вдруг смолкает, она вдруг — его видит.

— Мам. Почему ты не думаешь, что банку кто-то оставил, а я убирал?

Он отпускает ее, умывает лицо. Чувствует ее ладонь на лопатке. Она гладит его по спине, касается взъерошенной рыжей макушки. Когда он поднимает взгляд, она отходит. Она уже мягко ему улыбается.

— Ты же знаешь, как я за тебя волнуюсь, правда?..

Да уж. Дурак не знает.

— Не забудь уложить волосы.

— Не забуду, — заверяет.

— С днем рождения, любимый.

— И тебя. С моим рождением.

Она возвращается и, умилившись, целует его в щеку. Глаза опять на мокром месте — может, от раскаянья?.. Хотя… Он вынимает из арсенала самую надежную улыбку. Мать любуется им. Он позволяет. Иногда — до того, что скулы от деланой радости начинает ломить.

Ему хочется разрушить момент неуместной оскорбляющей просьбой: «Ты можешь не врываться больше? Мне пятнадцать. Мало ли чем занимаюсь». Он держит при себе. Мать не оценит откровенность. Она подумает: он отдаляется. У нее случится истерика. И тогда ему придется снимать все замки со всех дверей, вплоть до входной, чтобы ей угодить. Как-то она обиделась, что он закрылся в собственной комнате. Бывают минуты, когда он не так смотрит, не так улыбается.

Он контролирует все. Каждый мускул лица, каждый жест, даже каждую — мысль. Чтобы не проскользнула вовне.

Мать уходит счастливой. Теперь он в полной боевой готовности. Ничего. И не с таким справлялись.

Черт возьми. Пошел еще один год.

III

Стах заглядывает в кухню.

— Я на пробежку.

— Только очень осторожно, — она говорит это каждое утро. — Пожалуйста, береги ногу, — как будто нога — большая ответственность, почти как ребенок.

— Буду, — он обещает и терпит еще один поцелуй в щеку: когда отца нет, у матери всегда есть повод испачкать сына помадой.

IV

Бег — это вместо бассейна. Попробуй удержать в дурдоме разум без физической нагрузки. Вода работает лучше, чем земля. По крайней мере, для Стаха. Очищает. Но летом он выходит из зоны комфорта. Раз в сезон можно. До начала учебы. Потом комфорта — крупицы, и за каждую молишься, и на каждую пашешь.

V

Вернувшись, Стах не может обойти старшего брата — тот его не пускает. Стах морщит нос, обнажая зубы в оскале, до презрения, до отвращения почти. Где-то здесь окончательно выветривается доброта утра.

— Ты воняешь.

— Ты подышать задержал меня?

— Только позлить. А то день прожит зря.

— Мне льстит.

Стах пытается его толкнуть. Пару секунд они беззвучно борются. Серега валит Стаха на пол и забивает кулаками — больше с придурью, чем с силой. Тот, отбрыкиваясь, пинает его под колено.

— Совсем уже озверели, — а это бабуля мимо ползет, Зинаида-Змея.

— Кто-то же должен воспитывать его.

— У него отец есть.

— Мой.

— Твоя только грязь под ногтями, — это Стах вставляет.

Серега — ему тоже — ногой. После этого он влетает первым в ванную и запирается там. Часа на два, наверное. Стах, закатив глаза, идет в другую квартиру через арку в коридоре: санузла-то два.

VI

На завтрак Стах пытается стырить колбасу на салат, нарезанную кубиками. Мать бьет его по руке и говорит, что:

— Каша на столе.

Серега старательно жует бутерброд с куском сервелата вдвое толще, чем хлеб, и заедает это дело яичницей. Все всухомятку. Стах открывает крышку и косится в утробу кастрюли. Из утробы на него косится жидкая белая субстанция. Манка для Стаха где-то на полке со сладким. Он решает:

— Ну ладно. Я не голоден, — и, едва мать отвернулась, все-таки ворует колбасу, запихивая в рот по дороге.

— Теть Тамар, — доносит на него Серега.

— Аристаш, боже мой!.. Заработаешь язву желудка.

Или мозга. Он еще не в курсе, что привлекает его больше. Предотвращает катастрофу:

— Я тоже люблю тебя. Нагуляю аппетит: а то ты старалась, готовила, а я каши объемся…

— Аристаша…

— Почитаю, — и заворачивает в коридор, подальше от упреков.

VII

Время от времени перемещаясь по кровати, Стах в один заход глотает «Пилота первого класса» Кунина. Дочитав, лежит еще немного, пока не вспоминает о маминой заботе. Страдальчески хмурится: еще на втором эпизоде она поставила тарелку с кашей на письменный стол.

Остывшая манка еще хуже, чем горячая. Стах идет подогревать. Но случайно уличает момент, когда на кухне — ни души. Обернувшись, чтоб наверняка, включает воду и сливает в раковину жижу.

Трижды вздрагивает на:

— Бог все видит, — говорит ему Серега.

— Ты-то? Не высоковато мнение? Ничего не докажешь.

— Спорим?

Сцепляют руки. Серега разбивает. Стах старательно после него намывает ладонь.

Когда мать входит, он перебивает брата на первом же звуке:

— Очень вкусно, спасибо, — и тянется — за поцелуем.

— Сейчас сблюю, — зритель послушно кривится. — Мамкина девочка, подлиза, подкаблучник.

Стах выставляет ему средний палец за спиной у матери.

— Он кашу вылил, кстати.

— Аристаша?..

— Если это правда, откуда я знаю, что ты опять пересластила?

— Почему ты не сказал?

— У тебя и так полно хлопот.

— Рыжий-рыжий, врун бесстыжий.

Стах смотрит на Серегу, одну бровь хмурит, другую изгибает в вопросе. Выражение типа «че?» специально для матери. Переводит взгляд и улыбается ей ласково. Она охотней верит сыну и отпускает его с миром.

Серега ловит его — и в ухо, но во всеуслышание шипит:

— Ты в аду сгоришь.

— Сережа! — мать — в ужасе: она у Стаха христианка.

— Он врет вам в глаза, а вы его защищаете? Правильно отец сказал, что вы тупая строптивая баба: никого, кроме себя, не слышите, а если слышите — только то, что хотите.

Стах пихает его в стол и поднимает грохот. Они сцепляются и мажут костяшками друг по другу — куда получается. Мать кричит, чтоб прекратили сейчас же, и пытается разнять.

— Сгоришь, сука, вот увидишь, ты сгоришь!..

— Буду там свой. Ты только попадись…

Мать недавно поставила кастрюлю на плиту — и обливает их с размаху чуть теплой водой.

К тому моменту уже часть семьи столпилась. Отец, загородив собой полпрохода, стоит, привалившись к косяку, скрестив руки на груди, жжет их взглядом свысока.

Серега на него похож, как уменьшенная копия. Те же каштановые волосы, та же смуглость лица, те же голубые глаза, темные — под тяжелыми бровями, тот же прямой нос, тот же широкий подбородок…

И тут Стах, расцепившись с братом, отлепляет от пресса мокрую футболку, кривя свое типично лофицковское лицо. У него от отца только высокие скулы.

— Марш по комнатам.

Стах проскальзывает первым и огребает подзатыльник — это для ускорения, наверное.

— Он первый на меня набросился. За правду. Сам врет твоей любовнице в глаза. Воспитал, блин, на свою голову уродца.

— Ты учить меня еще будешь? — цедит. — Когда квартиру себе купишь и миллионеров вырастишь, тогда меня поучишь. Я сказал: марш в комнату.

Серега поджимает губы. Что пятнадцать, что двадцать — без разницы. Он, сделав морду кирпичом, прошмыгивает вдоль родственников, как по красной ковровой дорожке. Все взгляды на него. Он ныряет в арку.

За ним и другие потихоньку разбредаются: всякий со своим замечанием.

— Что за потоп ты тут устроила?

— Они бы друг друга поубивали…

— Сами разберутся. Без бабского мнения.

Родители сверлят друг друга взглядами. Мать сдается первая. Бросает кастрюлю в мойку, проходит мимо, оповещает:

— Вытру.

Отец поднимает подбородок и шумно выдыхает. Поговорят они позже. Пошипят друг на друга в спальне, уверенные, что никто их не слышит, когда он сносит лампы на пол и грохочет мебелью. Она все еще ему возражает.

I

До вечера «дети» так и сидят каждый в своей норе. Пока к столу не позовут. К Стаху заглядывает мать. Это так странно: тебя вроде заперли, но для любого, кто войти захочет, дверь открыта. Ментальная тюрьма. Стах сидит за столом. Мать ласково касается рукой его плеча, наклоняется к нему.

— Что ты делаешь, милый?

— Черчу.

— Что чертишь?

— Самолет.

Вопросы без смысла — слаще торта. После невротических всплесков, конечно.

— Ты идешь? — как будто у него есть выбор. — Уже все готово.

— Сейчас.

Он все бросает, иначе, задержавшись, автоматически, по мнению матери, перестает ценить ее труд.

— Аристаша? — в ожидании, что он сначала отзовется, а потом уже — она начнет с ним разговор.

— Да?

— Ты ведь не соврал мне? — вершина, вишня на торте, квинтэссенция бессмыслия в квадрате.

— Ты думаешь: есть смысл врать насчет каши?

Стах думает: еще какой, если честность запустит бомбу. Хотя фактически: он не совсем соврал. Он просто не ответил. Совсем. Она сама все додумала. Как хорошо, что он похож на мать только внешне, иначе бы с ней не ужился.

Она улыбается:

— Да глупость какая-то. Из-за каши. Разве бы я не поняла? — нет, вот это вишня, вишневей уже некуда.

— Я рад, что мы всегда на одной волне, — он, особо не подставляясь, отвечает ей все, что она хочет услышать, почти без сарказма.

II

Стах выходит в гостиную. Не в свет софитов, а громоздкой люстры. Лучше бы они забыли. Или забили. Что-нибудь из двух. Он всякий раз так думает — и прячет глубоко в себе.

Вот черт, какой здоровый торт… Стах скрещивает пальцы. Отвратительная люстра, сжалься и падай. Тогда стеклянные ошметки разлетятся и убьют их всех к чертям собачьим. Не всех, так торт.

Стах натужно улыбается. Ничего, выходит сносно. Он неплох. Он отыграет, как надо.

III

За двадцать минут раз двадцать он жалеет, что не экспонат в музее. Его трогают за спину и за плечи, треплют по волосам, сбивая укладку. Нарочито ласково. Как если бы змеи лизали пальцы.

Он слышит поздравления — и не знает, кто их произносит. Коллеги предков? Друзья, знакомые? «Кто все эти люди?» Но он благодарен, польщен, счастлив, он принимает и приподнимает свою чашку с чаем (с чашкой он единственный), прежде чем отпить — как будто бы за них. Им забавно. Они умиляются.

— Тост! — отец в центре внимания — его любимое место. Он проводит над столом бокалом, словно рисует линию, и говорит: — За моих сыновей — мой главный повод для гордости.

Ишь какой — и глазом не моргнул. Честность у Сакевичей в крови. Выпьем же за это!

Аплодисменты.

Стах осушает бокал залпом. Сок… Он кривит лицо. Ну и мерзость. Чем бы это запить?.. Чай, как назло, закончился.

Графин в другом конце стола — возле Сереги. Стах тянется сам, никого не утруждает. Задевает тонкую стеклянную ножку. Шампанское — просто ручьем… на Серегу. Тот вскакивает с места как ошпаренный и громко бранится.

Тик-так — это зрители поражены.

Тик-так — гробовое молчание зала.

Тик-так — слышно: потекло на ковер.

Тик-так — а вот и реплика на выстрел:

— Сука, именинник, ты покойник.

Стол пошатнулся — пошатнулись улыбки. Какое шоу без погони? Глава семьи отстаивает сыновей:

— Что поделать — мальчишки, — и садится обратно, и продолжает разговор солидно и спокойно, точно младшего, дефектного, не прибьют.

Пригвоздят. К полу в его камере. Кулаком по зубам. Пока без них комедийная сцена — и зал за стенами хохочет.

IV

Серега спотыкается и валит Стаха за собой. Подтянувшись выше, возится с ним, чтобы развернуть к себе. Пару раз врезает. Ну так, для профилактики. Берет за грудки — и прикладывает затылком об пол. Закончил. Поднимается.

Стах, распластавшись, смотрит в потолок. Лежит, думает — не над своим поведением. Спрашивает больше хрипом, чем голосом:

— Знаешь, за что тебя ценю? — и в упор уставляется, и выжидает — почти трагическую (но лучше — сатирическую) паузу. — За честность.

По ребрам получает — за нее же.

Серега опускается на корточки, отрывает от пола за волосы. Их цвет ему, наверное, напоминает, кто такой их обладатель. Еще тысяча причин для злобы. Иначе и не объяснить, отчего его перекосило.

— Все нарываешься? Живется скучно? Я тебе устрою веселье. Обхохочешься.

— Надеюсь, — усмехается — выводит из себя мгновенно.

— Запустим твоих птиц, а?

Серега отпускает, и голова безвольно падает обратно, потеряв ухмылку.

V

Когда пару недель назад Стах вернулся домой, он не узнал своей комнаты. Снял сумку с плеча — она так и рухнула вместе с ослабевшей рукой. Строгий геометрический рисунок серых стен. Сняты все его полки, годами набиравшие в количестве — месяц за месяцем. Из мебели ему остался только стол с офисным креслом, кровать да шкаф-купе. Неплохо. Никак.

Он выбежал из комнаты. Влетел в кухню. Его темные глаза под слишком светлыми для них бровями блестели лихорадкой, губы побледнели, на щеках загорелся румянец. Зинаида-Змея тут же вставила вперед него:

— Господи, как черт из табакерки…

— Где? мои? самолеты?

— Аристаша, боже мой, не шуми, — попросила мать. — Они в кладовке.

— Зачем вы их сняли?!

— Мы делали ремонт, мой солнечный. Что же ты так разбушевался?.. Повесь их обратно.

— Обои испортит, — это отец. — Опять наделает дырок — придется штукатурить стены. Тебе в этом году пятнадцать, кажется? Пора уже завязывать с этими своими игрушками. Ты так не думаешь?

Голос у Стаха всегда становится ровнее и на полтона ниже, когда он говорит с отцом.

— Деду пятьдесят шесть — и он со мной собирает.

— Дед потакает твоим капризам. Непонятно что из тебя растит. Мой отец никогда бы этого не поощрил — и я не поощряю.

Да кто просил его в отцы?

Стах вышел. Как можно менее эмоционально. Закрылся в комнате. Орал в подушку, пока не охрип.

Весь следующий день он возвращал на стены свои самолеты. В перерывах между тем, как сверлил, обменивался взглядами с отцом. Тот перестал с ним говорить. Стах понадеялся, что навсегда. Напрасно.

VI

Теперь Стах сидит по-турецки, поставив на колено локоть и подперев рукой голову. Насмехается. Щурит глаза — то ли обличительно, то ли на солнце.

— Я все выбрасываю, да? Раз тебе не нужно. Что-то ты не рвешься в спасатели.

— Мне было интересно их собрать. А потом они только пылились.

— А то я и смотрю: они у тебя чистенькие. Протирал, что ли? Когда из кладовки вернул? Или когда уже для полок дырки насверлил? А? Рыжий-рыжий, врун бесстыжий… Они, наверное, разлетятся вдребезги. Хлипкие какие…

Опустошает еще одну не-взлетную полосу. Запускает еще одну не-летную птицу. Следит, как планирует вниз.

— У-у! Мертвую петлю нарисовала! А я думал: они безнадежны, — и оглядывается, как там Стах, неужели еще не подает признаков злобы.

Не подает. Признаков жизни.

Серега смотрит вниз. Вдруг хохочет:

— Сташка, слушай! Я там, кажется, чуть не убил кого-то. Или убил. Там пацан сгруппировался. Я бы обделался, наверное, забомбардируй меня твоим этим… хобби… Кстати, — поуспокоившись, — сколько лет я тут выбросил? Три или четыре года? Ты в одиннадцать начал?

— Что это, факты моей биографии? — усмешкой.

— Брат, как-никак. Единокровный. Сколько там осталось? Пять штук? Не подашь? — и в ожидании, всерьез уставляется. — Ну ладно. Я сам. А то еще расплачешься. Жаль только: стены пустые остаются. Это ничего? Заставишь книжками своими. Там вроде тоже самолеты…

— Минимализм.

— Вот лежит тут…

Серега подходит к кровати, где покоится книжонка. Читает название. Хмыкает. Кладет ее вместо модели на полку. Собирает все пять. Запускает одну за другой. Любуется перфомансом.

Закончив, он проходит мимо и ерошит рыжие волосы. Как не было укладки. Приседает на корточки, вкрадчиво интересуется:

— Не расстроился, Сташка? Собирать-то пойдешь?

— А зачем?

— И правда: я спущу их обратно, как вернешь. Буду сбрасывать, пока приносишь. Хоть весь вечер. Хоть всю неделю. Хоть весь год. Надолго тебя хватит?

— Не поднимаю мусор, — поджимает губы в улыбке, — упало — и плевать.

— Какой стойкий оловянный солдатик.

Серега доволен. Хлопает дверью.

Улыбку Стах роняет мучительно и медленно. Сглатывает. Кажется, закладывает уши тишиной. А она не в принципе: зал-то хохочет. Она от той, что воцарилась на стенах. Снова.

VII

Он замерзает. Ветер вдоль и поперек без вкуса перелистал раз пять его книжку, когда он поднимается, чтобы закрыть окно и выдворить непрошеного северного гостя.

Взгляд скользит вниз скорее по инерции, чем от любопытства. Что он там увидит? Авиакатастрофу в масштабе один к ста?

А видит он, что самолеты стоят — рядами, и темная фигурка несет очередного — в строй.

«Сташка, слушай! Я там, кажется, чуть не убил кого-то».

Стах раскрывает глаза, чуть не перегибается через подоконник. «Эй, парень!» — застревает в горле.

Глава 3. БРС¹ — бессмысленность равна сопротивлению

I

Стах под писк домофона вылетает во двор. Навстречу. И валится в глаза напротив. Они пустые. Без выражения. Без мысли. Без эмоции. То ли на Стаха, то ли в сторону. И тот стоит как вкопанный: не может понять, в чем дело. И шарит взглядом по целому, чтобы понять — что с частным. Доходит до него с опозданием, что счастливчик — косоглазый. Не шибко, но факт.

Картина такая: парнишка — метис, в нем что-то азиатское. Косые его глаза, правда, европейские. Бездны какие-то, а не глаза. Это, наверное, потому что он стоит вполоборота к солнцу, и падает от капюшона тень на его лицо — очень бледное, просто смертельно бледное, как будто он только из могилы вылез — и давай собирать самолеты.

Минута идет, Стах все еще пялится. Это почти неприлично. Парнишка напротив напуган. Операция по спасению птиц сорвана неминуемо.

Что-то происходит. Парнишка тянет Стаху самолет. Пальцы у него паучьи: тонкие и длинные. Белые. Костлявые. Безжизненное зрелище. Стах пару секунд пялится на них — впечатленно. Вдруг оживает, запускает мыслительный процесс, воскрешает память. Отрекается, изогнув бровь:

— Ты думаешь: они мои?

Бедняга теряется. А кто тут, интересно, выскочил и палит на него уже полторы минуты без всяких вступлений?

— Не твои?.. — и не угадать, что он косит — на разбитую губу.

— Да ты как моя мать… — поражается Стах пустому вопросу: знакомиться он передумал.

— Что?..

— Что?

Повисает тупая пауза. Парнишка ошарашен, Стах озадачен. Оглядывает свои самолеты — с затаенной тоской. Делает вид, что вышел по делам. Просто ничего лучше он придумать не смог.

II

Стах ходит по магазинам — для проформы. Периодически вспоминает о мертвяке в своем дворе. С замирающим сердцем — это, конечно, из-за его самолетов. Вдруг их заберут или раздадут — аж крутит внутри. Хотя для того он их и оставил.

Не устояв, возвращается он уже через полчаса. С полной головой паникующих мыслей. В этот момент он понимает, что психическая нестабильность матери ему передалась. Потому что его жжет и шпарит, и его дико тянет назад — забрать свои самолеты обратно и отстоять их у брата. Он весь на взводе: готов бить морды и брать крепости. Уже составил сценарий, где побеждает Серегу в словесной баталии.

Издалека он видит, что сидит его мертвое чудо на скамеечке, очень прямое, сцепив перед собой в замок руки. Не человек, а изваяние. Стах вспоминает зачем-то, что у него еще на зависть чистая кожа. Но это потому, естественно, что живые процессы под ней не протекают.

— Ждешь второго пришествия?

И ведь дождался, только вместо спасителя человечества — шут.

Изваяние поднимает взгляд. Затравленный. Но это не точно, потому что глаза полупустые. Их обладатель как-то визуально уменьшается и немножко вжимает голову в плечи.

Стах не знает, с чего бы… Боевой дух выветривается сразу. Всю тяжелую артиллерию с него снимает, и он сам убавляется, садится рядом на скамейку. В упор пялится, с интересом.

Парнишка тушуется, то и дело проверяя — глядит или как. Когда убеждается, что глядит, не разделяет интереса… Там, в небе, вот птицы летают, самолеты — произведения искусства, пешеходы интересные идут. А нет, уже не идут, со стороны Стаха — не идут, исчезают, выпадают из поля зрения.

Какой. Чертовски. Прямой. Нос. Стах тоже такой хочет. Вот у отца прямой, но иначе: другой формы — жестче контурами, фактурнее, крупнее. А этот — плавный. С мягко закругленным кончиком. Не длинный, не короткий, как надо.

Нос у Стаха… не фонтан. Вздернутый. С горбинкой. Стах бы не парился на самом деле, но Зинаида-Змея любит ему поговорить, какой этот нос — лисий, нахальный, Варварин. Стах портит аристократическую кровь Сакевичей «своими блядскими рыжими корнями».

Парнишка размыкает губы. Вдыхает. Еще разочек косит на Стаха. Тот напрягается — ждет, что он заговорит. Ждет честно — целую минуту.

— Хочешь что-то спросить? Спрашивай.

Кивает. Опускает ресницы. Чернющие. И брови у него чернющие. Может, поэтому он кажется таким бледным? Весь в трауре, капюшон этот дурацкий…

— А ты?.. не знаешь, кто на восьмом живет?..

— А что?

— Самолеты оттуда слетели.

— Может, их кто-то выбросил. Видишь: никто не спустился.

— Может…

— А ты ждешь? что спустится?

Кивает.

— Почему?

Пожимает плечами.

— Не хочешь взять себе?

— Что?.. — кажется, пугается предложения.

— Что? — у Стаха дежавю. — Бери себе, говорю. Никто за ними не спустится. Зря, что ли, сидел?

— Нет, я… еще немного подожду.

Д — дурак.

Стах чуть не цокает. Он не хочет объясняться, не хочет — ничего личного, просто — отдать самолеты: пацан вроде неплохой. Чтобы не на помойку. Четыре года — обидно. Первому встречному — не так обидно, как…

Парнишка достает из кармана шасси. Крутит колесики белыми пальцами.

— Отвалилось?

Кивает.

— Много сломалось?

— Первый — сильно… чуть в меня не попал…

— Это который?.. — Стаху почти физически больно.

А этот самолет рядом на скамейке, с чужой стороны. Парнишка бережно его берет, показывает хозяину. Хозяина чуть не убивает инфарктом на месте. Он размыкает губы — и таращится в ужасе.

Ил, что же ты, высокоплановый придурок, без крыла остался? Оно же часть фюзеляжа. Теперь дыра в корпусе.

Парнишка предлагает — подержать. Стах отрицательно вертит головой, отворачивается. Кранты. Сейчас как разревется.

Косые глаза внимательно наблюдают за ним без признаков внимания. Даже не спрашивайте как — вот такие глаза. Парнишка тянет уголок губ:

— Почему ты хочешь отдать?..

— Не хочу. У меня выбор — на помойку или в добрые руки? — усмехается.

Он вскакивает с места, снова боевой. Уже в пути бросает:

— Да черт бы побрал тебя. Я иду за коробками. Не возьмешь — я выброшу.

III

А потом он закидывает самолеты, как попало, в братские могилы. Вместе с обломками. Сломалось немного, штук пять из двадцати четырех. Но Стаху все равно обидно. Это ведь надо же, какие хрупкие — гравитация их поборола.

Парнишка наблюдает за ним сочувственно, сам складывает аккуратно. Вдруг касается его, чуть ниже локтя, чтобы он прекратил — калечить оставшихся. Стах одергивает руку и вскакивает с места.

Двадцать восьмое августа — самый худший день в году. Стах делает у подъезда круг загнанного зверя. Совсем ему худо — сейчас хватит истерика.

— Я возьму. Только не навсегда…

Стах застывает, уставляется на него — взвинченный, с блестящими глазами. Парнишка тушуется и заканчивает тише:

— Чтобы ты их забрал… когда сможешь…

Тут совсем становится не по себе, и начинает щипать в носу. Стаху хочется шибануться об дверь, чтобы привести себя в чувство.

Его выдирают из унижения раньше:

— Ничего, если?.. — и зависает, и теряется под пристальным взглядом.

Стах смягчается усилием воли.

— Ничего, если что?..

— Если я оставлю тот, без крыла?..

— Это Ил-72. Только я не пойму зачем. Он же в хлам.

— Да…

— Что «да»?

— Поэтому тоже…

Стах выразительно смотрит, но парнишка усиленно прячет взгляд. Озадаченный, Стах прекращает себя жалеть. Реветь уже не тянет. Пронесло. Он докладывает самолеты спокойнее. Запирает их, изувеченных, за картонными створками. Парнишка говорит ему:

— Мне жаль, что так вышло.

Да что он знает?

Стах поднимает коробку.

— В какую сторону?

Парнишка берет вторую и кивает — в направлении. Пропускает его первым. Семенит следом. Больше не трогает. Дает пережить — в одиночку.

VI

Соседняя улица. Парнишка поддевает носком кроссовка деревянную дверь с облупившейся краской — в пятиэтажку, без десяти минут аварийную. Тут иначе. Пара сотен метров — и двор неухоженный, без лебедей из шин, и ограждений уже нет, и автомобили дешевле, и пролеты без света, грязные, и стены все исписаны.

— Какой этаж?

— Третий.

Стах ждет, когда парнишка разберется с замком. Вносит в полумрак коридора коробку. На обратном пути сталкивается с этим бледнющим привидением. То, вопреки канону, само леденеет на месте. Стах огибает его, держит курс на выход. Замерев в проеме, касается косяка, говорит:

— Спасибо. За самолеты.

Выходит, закрывает за собой — не полностью.

Парнишка очень тихо, почти одними губами, отзывается с опозданием:

— И тебе…

Он вздрагивает, когда Стах заглядывает обратно:

— Ил твой, — и захлопывает дверь.

VII

Когда Стах возвращается домой, по программе уже — танцы. Отлично, развлекаются и без него. Даже не заметили, наверное. А, нет. Вот мать спешит — вся на взводе.

Стах наблюдает физиономию брата: тот выходит из арки в соседнюю квартиру.

— Куда ты ходил?

Стах молчит. Куда он ходил? Что он делал — и зачем? Ради чего? Брата испугался, самолеты пожалел, себя? В какой-то момент действительно решил: взять и выбросить. Чтобы он. Чтобы не другой. Не Серега. Не отец. Как будто это его выбор. Как будто выбор у него есть.

— Аристаша?

— Да самолеты он свои кому-то сбагрил.

— В смысле — «сбагрил»?.. — мать медленно теряет улыбку.

— В прямом, мам. Ты отца слышала? Завязываю. С игрушками.

Он скидывает обувь и проходит в конец длинного широкого коридора, мимо грохочущего зала, в свою комнату.

Мать устремляется за ним. Заходит, включает свет, запирает за собой. Становится потише.

— Аристаш, что-то случилось?.. Ты же так…

Неоконченный чертеж со стола он рвет на части, бросает на пол, сдирает еще один — на ватмане формата А1 со стены — несколько месяцев на него с дедом потратил. Скидывает книги с полок, недавно расставленные, — по авиации, аэрофлоту, аэродинамике, все остальные «аэро»… Мать пытается его остановить.

— Аристаша, что же ты такое делаешь? Что ты такое делаешь?..

Он резко опускается на пол, садится, согнув колени, прячет в них лицо, закрывает голову руками.

— Аристаша?..

Мать опускается рядом. Обнимает, гладит по голове, по спине. Засыпает вопросами — ничего. У нее у самой дрожат губы. У кого-то должны: он не заплачет. Не ответит. У него бывает, что он запирается в себе. И она ничего не может сделать сегодня, потому что пыталась тысячу «вчера» — и не раз.

Она рядом еще несколько минут. В другой бы ситуации — она осталась. Если бы не гости. Сейчас вздыхает. Целует в макушку. Использует запрещенный прием, прием бессилия:

— Тебе бабушка звонила. Хотела поздравить. Я принесу телефон.

VIII

Мать возвращается и вкладывает трубку в безучастную руку. Ей надо идти. Она оправдывает себя чем-то, еще стоя немного рядом, и отходит, наконец, запирает дверь в комнату, бросая последний сочувственный взгляд.

Стах шумно выдыхает и отмирает. Набирает телефон, вызубренный наизусть. Слушать гудки — пытка. Он поднимается с места, ходит по комнате. Выключает свет — чтобы не освещать — нагие полки. Задирает темно-синие портьеры. Наконец, бабушка отвечает. Он тянет губы:

— Привет, — и чувствует, что опять — щиплет в носу.

— Ну, как ты там? Рассказывай.

— Давай сначала ты, — просит. — Немного.

Стах опускается на пол, под окно. Спиной ко льду радиатора. Он закрывает рукой глаза, зажимает веки пальцами, как будто это остановит — слезы. Но они не текут. Уже лет пять.

Бабушка говорит о доме, который они с дедушкой планируют купить, о соседях, о саде, о клумбах, о том, что они ждут Стаха в гости, и о том, что он, наверное, так и не открыл их подарок — пора бы.

Когда она заканчивает, Стах все еще не готов — рассказывать. Поэтому затем ее сменяет дед еще на несколько минут. Делится фактами — о самолетах. Стах чувствует себя предателем. Поэтому снова молчит — и в этот раз до конца.

Он относит телефон обратно — в гам. Закрывает дверь.

Он оглядывает погром. Ловит себя на мысли: отцовский характер. Он вырастет психопатом, будет держать любовницу при жене и поколачивать обеих. Никогда еще осознание не накрывало до такой — жути.

Стах скручивает ватман в рулон. Собирает книги в стопку. Выкидывает испорченный чертеж. Ложится на покрывало в одежде, сворачивается калачиком.

Ничего.

Все закончилось.

Все будет в порядке.

Завтра он будет в порядке.

I

Каждое первое сентября, когда по окончании трех месяцев Стах надевает изумрудную форму первой гимназии, Зинаида-Змея морщится, чтобы ему напомнить:

— Господи, еще рыжей… Я не понимаю: все мальчики в нашей семье в изумруде выглядят благородно, а этот…

Чтобы умыться перед завтраком, Стах закатывает рукава пиджака и светлой рубашки — и больше их не опускает. Мыть руки он будет, когда придет в гимназию с улицы, перед походами в столовую и в течение дня. У каждого в этой семье есть по одному неврозу. Этот — Стаха, после того, как он перенес в раннем детстве инфекцию и чуть не потерял зрение: мать психовала до тех пор, пока не подарила ему часть своих навязчивых идей. Чем больше стресса, тем чаще он пытается смыть его.

Мать тоже этим страдает, а еще она драит поверхности и десять раз на дню протирает пыль. После недавнего застолья кухня сверкает, как в рекламе моющих средств. Стах знает, что эта эпопея с генеральной уборкой длилась до рассвета. Он знает, потому что мать всегда так делает, каждый год на каждый праздник. Перекладывает еду из одной посуды в другую, мол, чтобы компактней умещалась в холодильник, а на самом деле — для того, чтобы помыть. Еще раз. И еще раз. И последний. И контрольный. А тут на столе кто-то ложку забыл… Бесконечный процесс.

Она суетится все утро. Снова готовит. Снова что-то шинкует и тушит. Слава богу, не травит «здоровым завтраком» — Стах перед тренировкой не ест.

— Спала? — спрашивает он.

— Да, часик вздремнула, — говорит об этом просто: сущий пустяк. Крутится у плиты, начинает давать ЦУ: — Ты давай не пропадай на тренировке: лучше пораньше. Я тебя буду ждать у вас, мне надо будет подготовить кабинет…

Стах ответственно кивает и перестает ее слышать, на автомате вставляя в монолог: «Угу», «Понял», «Принято».

Ее жизнь крутится вокруг него: она глава родительского комитета, она самая большая активистка в гимназии — и выполняет обязанностей, как внештатный сотрудник, любви ради (хотя с этого, конечно, от других родителей и учителей получит кучу подарков и бонусов). Она ездила с ним раньше на все соревнования, она вечно то в поход, то по дрова с его классом — и он так привык к ее опеке, что не возражает: ну в пятнадцать, да, будет с мамой на линейке.

Более того. Он не гуляет после уроков, потому что мать ждет его дома. У нее начинаются истерики, если он задержится хоть на пять минут. Она все время сверяет по часам, когда он вернется. И отслеживает, чем же он занимается в своей комнате.

Если Стах бездельничает, ей тут же хочется поговорить с ним, занять его, найти что-нибудь, чем он может помочь или что они могут делать вместе. Он почти уверен: когда у нее бессонница, она заходит, чтобы проверить, как он спит.

Отец требует… самостоятельность. Он пресекает любое их совместное времяпрепровождение дома, а если видит, что сын готовит или убирает, или не дай бог вообще — моет посуду, приходит в бешенство. Поэтому Стах не бездельничает. Единственное место уединения, без всяких преувеличений, — туалет. Все.

Стах смирился. Он понимает и жалеет мать: ей хорошо только за этими стенами, где она создает ауру счастливой успешной женщины и заботливой матери (а что болтают за ее спиной — она разве знает?). В этом доме ее ненавидят чуть больше, чем его самого. Она старается изо всех сил, часто до нервного истощения, и не понимает, что всем без разницы, как бы она ни стелилась.

— Не волнуйся, — просит он, когда монолог доходит до минуты десятой — и уже мало касается его, много — организаторских вопросов. — Все будет супер. Как всегда.

Мать провожает его. Стах собирается под пристальным надзором, под звук ее голоса. Он говорит ей уже в дверях:

— У тебя посыпалась тушь, — потому что она со вчерашнего вечера не смывала косметику.

И пока она лихорадочно крутится перед зеркалом — ведь она должна быть само совершенство, он прощается с ней и хлопает дверью быстрее, чем она обнимет.

II

Сначала Стах идет в бассейн. Это запускает его. Настраивает на учебный год. На каждодневные заплывы. На душ — перед и после. Это приводит в порядок — тело и душу. Как будто теперь все встало на места, как будто только теперь — с осени по весну — у чего-то в его жизни, включая саму эту жизнь, будет место.

После резины волосы магнитятся, как проклятые. Стах в гимназии — взъерошенный, это не дома, там можно. Даже на фотографии на доске почета. Мать, когда увидела, сначала восхитилась, что ее мальчик так славно вышел, а потом сокрушалась, что он растрепанный, как беспризорник, да еще галстук поехал, да еще, да еще…

Черт. Как бы ее выключить? На час. Вытащить из головы.

III

Всех собирают на линейке на улице. Стах прячет руки в карманы брюк и застывает в этой разгильдяйской позе с армейской выправкой до конца торжества.

Он не признается себе, отчего внимательно шарит взглядом по толпе мучеников. Гимназия ближе других учебных заведений к его дому. И к той пятиэтажке. Нет, он не признается. Он сюда приходит не друзей заводить.

Эту гимназию окончил Серега с отличием, лет двадцать с хвостом назад — отец, а еще раньше — дед по отцовской линии. Пожилые учителя любят вспомнить об этом Стаху. Он соответствует. Он — лучший в классе. Так что ему, знаете ли, некогда.

Второй лучший, Антоша Шестаков, всю линейку пытается его занять разговорами. Только, заразившись непоколебимостью, сам пытается тоже держаться неподвижно, но вот засада — то нос зачешется, то щека. И вообще:

— Что-то холодно, да?

— Что, Антошка, замерз? — усмешкой. — Тогда не северянин ты.

— А сам-то? Вон весь в мурашках…

— Это атмосферой пробрало — проникся.

— Рассказывай, ага.

— Не веришь? — с вызовом.

Антоша, насупившись, не верит. А потом пытается — проникнуться. Стаху не страшно его обидеть. Ему вообще никого не страшно обидеть с тех пор, как он понял: люди прощают — и без скандалов. Люди — не его мать.

Кажется, его поражало это еще в садике и всегда поражало у старших Лофицких, когда они просили его — расслабиться, а он не мог понять — как это, как перестать держать себя под дулом пистолета.

Всякий раз, как учебный год, он чувствует, что теперь можно — позадирать других, высказать вслух мысли. Ему здесь лучше, чем дома. Ему где угодно лучше.

IV

Уже не первый день Стах осматривает и столовую, и коридоры, и холл, когда все забегают по утрам и разбегаются после уроков. Наверное, это было бы слишком — еще и учиться вместе. Наверное. Стах не знает, почему зацепило.

Он никогда не хотел друзей. Таких людей, чтобы в друзья подходили, не было. Он считает: дружба — взаимовыгодная сделка, но сверстникам нечего ему дать. А взрослые… Что взрослые? Серега и Серегины идиоты-кореши?

Если спросить у Стаха, с кем он общается, с кем хочет общаться, окажется, что единственные приятные ему люди живут за тысячи километров отсюда в своем промозглом большом городе, где он любит все, начиная от театров, куда ему нельзя по наказанию отца, и заканчивая аэропортом, откуда его забирают на море.

Бабушка с дедушкой — это его опора в самые трудные времена. Он ждет, когда закончит гимназию, и сможет сбежать из отчего дома к ним навсегда. Потому что вуз — это единственный весомый повод для родительского «Да».

V

В первую же неделю задают столько, что Стах сидит до десяти — и потом ложится спать, чтобы утром — бассейн, гимназия, снова домашняя работа. А это еще немного — для начала, для разгона, это еще нет олимпиад и конференций, это еще без конкурсов. Победа во всех этих мероприятиях Стаха интересует только по одной причине. Все или ничего, отец говорит: «Второе место — место неудачника».

Антошино место. Стах к нему так и относится. А тот занимался все лето, чтобы отвечать оперативнее него. И поэтому злится до самой субботы, после каждой алгебры — чуть не до слез. Он не успевает. Стах считает со скоростью калькулятора. В классе давно думают: он не человек. Стах не против. Он себя человеком тоже чувствует редко.

VI

Первая гимназия готовит лучших. Стах среди них, поэтому знает, что лучшие — эгоцентричные высокомерные засранцы. Он презирает «элиту», начиная с себя. У них особые привилегии. Но троечники любят им напомнить, что это — пустое.

— Сейчас бы еще пахать с утра до вечера за какую-то пятерку…

— Завидуй молча, — фыркает Антоша. — Ты просто не можешь, вот и все.

— Нет, я просто не парюсь, гуляю с друзьями, клею девочек. Ты вот целовался? Хоть раз.

— Посмотрим, сколько у меня будет девочек и сколько у тебя, когда ты пойдешь в дворники, а я поступлю в МГУ.

— Рыжий, а ты тоже в МГУ метишь? — сквозь хохот.

Стах молчит.

На самом деле, он не знает — куда. В инженеры родители его сто процентов не пустят. Не престижно. «Куда потом, на завод?» Лучше всего — служить своей стране, конечно. Идти по семейным стопам…

— Эй, рыжий, оглох?

— А он не говорит с дураками, — заступается Антоша.

Попозже Стах ему напоминает.

— А я, по-твоему, дурак, да?

— А по-моему для тебя важней, чем по-своему?

— Что?

— Да.

— Что «Да»?

— Ты дурак. Разговор окончен.

— Вот поэтому тебя весь класс ненавидит.

Стах усмехается. Ну, если бы только класс — он бы, может, переживал. А так — двадцатью пятью больше, двадцатью пятью меньше…

— Я к тебе один нормально отношусь, потому что я тебя уважаю за то, что ты учишься на «отлично», за то, что у тебя семья с «историей», за то, что…

— За статус, короче? Это фигня какая-то. За статус не надо.

— Да? И за что, интересно, надо?

— За то, чего у меня нет. Можешь на досуге подумать. Будет тебе задание. Сверх домашки.

VII

Антоша ответственно думает всю неделю, но ответы находит однобокие — об одном и том же. Вот где-то тут Стах на него и забивает окончательно. Так и говорит ему:

— Кранты, Антоша. Ты пропащий, — и не объясняет почему.

I

На второй неделе Стаха задерживают после уроков, чтобы сообщить, в чем пора бы поучаствовать, вот, где «настоящий учебный процесс», как будто до этого — ерунда какая-то, подумаешь.

Стах привыкший. Он ответственно кивает, и даже читает положение, и задает вопросы. Может, учительница заранее подобрала тему. Они любят подбирать, им для себя больше нравится. Он не против. Он обслуживает учителей с такой же установкой, как в любой хорошей компании — клиентов, всегда правых, даже если периодически их за глотку берет маразм.

Антошу не позвали. Он, наверное, вылетел раскрасневшийся. Стах об этом думает, когда спускается уже в полупустой холл. Странные проблемы у тех, кто равняется на лучших. Стах равняется по стойке смирно — лишь бы по шее не получить: у него беды другие.

Он отдает номерок и берет свои вещи. Пока переобувается, пытается вспомнить, а когда это так вышло, что он начал отделять «родительские чаяния» от своих собственных?

Кажется, из-за старших Лофицких. Они диву давались на его «папа планирует», «мама хочет», «папа собирается», «мама просит»… «Сташа, — изумилась бабушка, — а чего хочешь ты?» Его тогда шарахнуло, словно в голову влетела молния. Он попытался что-то промямлить типа: «Ну, я думаю, что это надо». И тогда дедушка сказал: «Надо — это хорошо, конечно. А еще есть категория “хочу„». Ну, что про «хотелки» думает отец, догадаться, в общем-то, не сложно.

«Сташа, — cказала тогда бабушка, — твой папа…» — и замолчала надолго, и посмотрела на дедушку. Тот подставы не ожидал — и не ответил тоже. С тех пор додумывает Стах, что там с его папой. Мысли на этот счет ему не нравятся. Потому что чем их больше, тем лучше он понимает: таким же становиться он не хочет.

Собравшись, Стах закидывает рюкзак на плечо и отправляется к выходу. На него несутся двое мальчишек — и он вдруг понимает, что орут они оглушительно. Кого-то успевают сбить — и резко сворачивают в тамбур, выбегая во двор.

Стах провожает их взглядом, а затем хочет поймать в глазах сбитого — осуждение. Вот этой беготни, как оценок ради оценок, он не понимает тоже.

В итоге Стах ловит в фокус бледное лицо — и неестественно-яркую на нем полоску, соскользнувшую из носа. Паучьи пальцы касаются ее почти в ужасе, бездонные глаза косят на подушечки. Того и гляди — чудак грохнется в обморок. Стах хватает его за плечо раньше, уводит за собой:

— Идем…

И борется с удивлением, едва отпустив. Все время оборачивается, чтобы убедиться — это он или нет?

II

Это он. Потерянно наматывает кровь на кулаки. Стах включает ему воду, раз он сам безостановочно тупит. Парнишка наклоняется, чтобы отмыть лицо. Но, увидев свои руки, пытается параллельно очистить и их. В итоге не успевает везде. Замачивает рукава рубашки.

— Дай закатаю.

Парнишка отодвигает руку. Не вопрос. Стах не претендует, хочет ходить сырой — пожалуйста.

— Голова не кружится?

— У-у, — это типа «нет», через паузу вместо дефиса.

— Не понял.

— Н-нет.

Он еще и заикается. Просто песня.

Стах тяжело вздыхает. Глядит с грустью на его ровный нос, уже весь тоже перепачканный, и думает вслух:

— С таким носом нельзя подставляться.

Парнишка косит на него. Пару секунд. Как-то странно. Отвлекается. Продолжает сражаться с кровотечением. Оно не отступает. И он, отмывшись с горем пополам, чахнет над раковиной и капает красным.

Стах стоит рядом, скрестив руки на груди, и не расстегивает куртки, хотя ему жарко. У него жутко колотится сердце, и он никак не может понять, на каком основании.

Тем временем вода размывает кляксы в розовый. Стах думает: надо все-таки в медпункт. Не успевает озвучить.

— Кажется, все…

В последний раз парнишка умывает лицо. Застывает надолго и рассеянно трогает нос тонкими своими пальцами. Не морщится, значит, не больно.

Стах выключает воду и выходит. Будь он таким беспомощным, его мать бы от себя не отпустила даже в соседнюю комнату.

III

Парнишка одевается вечность. Заново шнурует кроссовки. Стах не знает, зачем сидит рядом и ждет его, но точно знает: вот это со шнурками — тоже невроз. Парнишка медленно двигается, так, без спешки. Стаха раздражает, но он и бровью не кажет.

Потом это чудо-юдо долго не может застегнуть куртку: у него еще и молния расходится. На десятую попытку — серьезно, на десятую, Стах считает — и психует, когда число округляется, говорит:

— Застегни на клепки.

Парнишка тушуется, качает головой рассеянно. Он не хочет на клепки, ему надо на молнию.

Мать, наверное, уже закончила обзванивать больницы — и обзванивает морги. Стах оглядывается.

— У тебя часов нет?

Отлично, он еще и вздрагивает на невинные вопросы. Букет неврозов. Стах вздумал дружить со своей матерью в мужском обличии. Он рассеянно разлепляет губы и смотрит пораженно, пытаясь вывести внешнее сходство.

— Она новая… — говорит парнишка, расстроенный поломкой молнии почти до слез.

— Тебя, случаем, не Тамара зовут?..

Парнишка поднимает на него взгляд. Тут же прячется за черными ресницами. Такие не у каждой девчонки увидишь и с тушью.

Парнишка берет рюкзак и уходит. Стах себя ненавидит, но догоняет его. Уже в тамбуре. Ловит, застегивает куртку — на клепки, начав с воротника. С невозмутимым лицом. Парнишка — в ужасе. Стах говорит:

— Легко починить. Надо зажать собачку плоскогубцами, чтобы она плотнее обхватывала молнию. Придешь домой — так и сделаешь. Или можешь куртку вернуть в магазин. Если чек сохранился. Все, готово. Нашел повод переживать. Кранты.

Несколько секунд смотрит. На реакцию. Неутешительную. Вдруг осознает, что парнишка немного выше. Хотя по ощущениям — не так. Было не так. До того, как начал застегивать ему куртку. Как ребенку. Это потому, что он ведет себя, как ребенок.

Вот и теперь: маленький мальчик, он рассеянно застывает и отводит взгляд, трогает левое запястье пальцами, поверх рукава… А он не маленький мальчик. Он Стаху ровесник. И ему, наверное, неловко настолько, насколько это возможно. Они даже не знакомы. Совсем.

До Стаха доходит, что он только что сделал. Он огибает свою жертву и выходит раньше. Очень быстро, пружинистым шагом. Почти бежит. Но не думает, что дома переживает мать. Наверное, впервые за все восемь классов. Он просто почти уверен, что поступил, как кретин, и у него предательски алеют щеки.

I

Стах не знает, чем занять голову. Чем еще занять голову. Он все время думает, а где это чудо-юдо шляется на линейках, в столовой, когда другие уходят по домам, сколько уроков — больше или меньше, какой класс, какой профиль, зачем застегнул ему куртку… Стах цокает.

Антоша замечает. Предупреждая вопрос, Стах уходит в библиотеку. Никакой дружбы, никакого интереса. Ему нужно учиться. Ему нужно…

II

Этот — в библиотеке. Что-то берет читать. Он еще и читает. Попробуй найти мальчишку, который читает. Особенно если ты физматовец — и вокруг тебя одни математики: они фыркают на литературу, никто из них не любит классики.

Почему так всегда происходит? Когда ты хочешь чего-то, оно не сбывается, а стоит расхотеть — и тут как тут. Вот полторы недели Стах его не видел совсем, а теперь встречает уже второй раз за два дня. Где он был? Болел? Давно он здесь учится? Может, перевелся? В гимназии набор в пятых, восьмых, девятых и десятых классах.

Еще немного — и у Стаха взорвется мозг. А у Стаха особенный мозг: он решает задачки повышенной сложности по физике — из экспериментальных ЕГЭ, и это не предел, это развлечения ради, на перемене, когда Стах ошивается с физиком и отвлекает того от проверки тетрадей и заполнения журнала.

Стах замирает рядом, кивает библиотекарю Софье. Наблюдает, как парнишка ставит подпись иероглифом. Берет без спроса его книжку. «Гроза» Островского. Хмурит одну бровь озадаченно:

— Это десятый? Бежишь вперед программы?

Парнишка теряется — и сначала его замечает, а потом уже вздрагивает. Стах хочет пошутить, что он, конечно, не фонтан, но не настолько, но держит при себе — а то еще спугнет лишний раз.

— По программе…

— Десятый? — Стах смотрит оценочно, скептически, с насмешкой. Убежденно говорит ему: — Ты гонишь.

Софья улыбается до ямочек на щеках и откровенно пялится: она старше их не то чтобы на очень много, ей все еще занятно. Полноватая, темноволосая, с шапкой кудрей, она одета в синюю юбку ниже колена и светлую блузку. Туфли у нее под цвет оправы очков: алые-алые. Взгляд озорливо-смешливый.

А тем временем двое неприлично долго стоят в прострации: один не понимает, какой к черту десятый, второй не понимает, в чем проблема.

Стах прокручивает в голове сцену с курткой. Нет, ему этого не вынести. Он выходит из библиотеки с чужой книгой в руках, открывает — и не видит текста.

Парнишка плетется за ним, вот он — совсем рядом, сцепляет перед собой в замок руки, весь по струнке, периодически косит на него — и не решается попросить обратно «Грозу».

Стах продолжает делать вид, будто все это ему — раз плюнуть, подумаешь, он позорище, максимум — свалится в Тартар со стыда, и Аид оборжет его за троих.

— Во сколько ты пошел в первый класс?

— В семь.

— Ты девяносто первого?

— Нет, девяностого.

— Семнадцать, что ли?

— Седьмого будет.

Седьмое прошло. Стах на секунду отнимает взгляд от книги и уставляется перед собой.

— Октября?

Парнишка кивает. Стах решает от позиции не отступать и отрезает:

— Больше тринадцати не дам.

Парнишка тормозит. Посреди коридора. Стах идет дальше и не обращает внимания: просто это чудо-юдо тормозит всегда, без причины, разве что — не буквально. Ну вот — догоняет. Нормально, ожил. Стах спрашивает:

— Как, говоришь, тебя зовут?

— Не говорю…

— Что, совсем? Скрываешь?

— Тебе не говорю.

— Еще лучше, — захлопывает книжку, возвращает. — Какой-то ты недружелюбный.

Парнишка застывает рассеянно, пытается сказать, что:

— Я не к тому…

Но Стах не слышит: он уже бежит подальше от стыда, от грохота в ушах и еще от чего-то невнятного.

III

Почему не спросил, какой профиль? Десятых — четыре. Стах стоит у стенда в холле и бездумно скользит взглядом по расписанию. Ловит себя на этом и одергивает. Целый день считает ворон на уроках.

Стах задевает Антошу плечом, когда проходит мимо. Тот, гордый, что наконец на алгебре его обогнал, хочет утвердить свою победу:

— Да что с тобой сегодня?

— Решил дать тебе фору, — усмехается. — Успел поспать в перерывах между вопросами и твоими ответами.

— Ну конечно…

Стах обличительно щурится, чуть запрокидывает голову в самодовольной ухмылке. Антоша фыркает на него и уходит.

IV

Стах наугад заглядывает в пятницу в библиотеку. Она в гимназии большая, совмещена с читальным залом. В зале никого, и Стах бродит среди стеллажей.

Замечает объект своих мыслей в дальнем углу, на полу, с книгой. Он такой… сжавшийся в комок. У Стаха бегущей строкой на лбу: «Какой к черту десятый?»

Парнишка поднимает взгляд на шаги. Стах тут же замедляется, прячет руки в карманы. Тишина обрушивается на них и утихомиривает Стаха, до шепота. Он спрашивает без обычного вызова:

— И часто ты здесь обитаешь?..

Получает в ответ чуть заметный кивок, едва ли уверенный. Отворачивается. Мнется пару минут, трогает корешки на ближайшем стеллаже, думает. Наверное, слишком долго собирается с мыслями, потому что парнишка снова утыкается в книжку — и поднимает взгляд на очередную реплику.

— Ты со средней школы в гимназии?

— Нет, я… с начальной.

— Забавно…

Парнишка зажимает пальцы страницами, вместо закладки.

— Почему?..

— Странно потому что…

Стах проходит к нему. Опускается рядом. Смотрит на библиотеку его глазами: снизу вверх. Огромная…

— Что странно?..

— Что?

Стах уставляется. Тушуется, что на него тоже смотрят, сбивается, силится вспомнить, о чем говорил. Но вид сохраняет спокойный. Почти спокойный. Если бы мимика не выдавала. Но и мимику он берет под контроль. Отводит взгляд, говорит:

— Выходит, я не обращал внимания. И впервые тебя увидел в августе. А может, до этого тысячу раз встречал.

— Кажется. Ты всегда куда-то спешишь…

Как-то сердце странно пропускает удар. Стах почему-то пугается, что он попал в точку, что он знает, что видел, что… Стоп. Стах расслабляется усилием воли, прижимает затылок к стене.

— Очень похоже на меня, — усмехается. — У тебя такие вещи в голове стыкуются? У меня — нет. Это как будто за пределом твоих знаний весь остальной мир провисает в вакууме, а только что-то становится тебе известным — и ты начинаешь замечать. Ну, вроде… такое ощущение: что-то рождается из ничего, хотя на самом деле всегда было.

Парнишка слушает как-то до абсурда внимательно. И говорит с расстановкой и вдумчиво, потому что и тут — тормозит:

— Наверное, если все замечать, можно свихнуться.

— Точно. Но мир не похож на вакуум. Ты его замечаешь. Ты все замечаешь. Но ты же не знаешь, сколько здесь книг или какого цвета каждая обложка. Или какие тут лампы. Вот я сейчас сказал — и вижу лампы. А так бы я их даже не представил, если бы вышел. А оно все есть — и я в этом нахожусь. И если буду вспоминать, что я здесь находился, вакуум не увижу.

— И что ты будешь вспоминать?..

— Не знаю. Разговор. Его я, кстати, тоже под себя подстрою — половину забуду, половину изменю, — усмехается. — Достоверность.

— Наверное, оставишь то, что важно… Иногда фон нужен, чтобы выделить главное.

— Может, поэтому я люблю математику и литературу. Ничего лишнего.

— Ну… — слабо улыбается.

— Что, ты не согласен? — увлекается.

— Книга в пятьсот страниц несет в себе несколько мыслей. Всего.

— А ты ждал, что каждое предложение — великая мудрость?

— Это к Ницше.

— Ты читал Ницше?

— Нет, — тихо смеется.

— Почему? — Стах озадачен — только смехом.

— Наверное, потому, что читать философские тексты… не зря учат в университетах.

— Боишься не понять?

— Нет, скорее… понять неправильно.

— Занятно.

Стах поворачивается к нему всем корпусом, подложив под себя ногу. Собирается еще что-то сказать, но тут звенит звонок. Парнишка притягивает ближе рюкзак, начинает собираться.

Стах идет следом, подстроившись под чужой темп, наблюдает кусками из целой картины: темный, коротко стриженный затылок, изумрудный джемпер в ромб, рукава мятой рубашки, рюкзак — на одно плечо. Уже на выходе спрашивает в спину:

— Слушай, а ты?..

Парнишка оборачивается, замирает и ждет. А Стах стоит, разомкнув губы, и не понимает, что, собственно, хочет спросить. Из всего. Из всего, что уже накопилось.

А ты… ты… Ты будешь здесь? на следующей перемене? А можно… ну, прийти? Если ты не… А на каком ты… на каком ты учишься профиле? А ты… может, ты назовешь свое имя? Да, сначала. Назови свое имя.

— Нужно идти…

— Точно, — это Стаха бьет током, и он ретируется первым.

V

Может, в столовую он тоже не ходит? Ходит в библиотеку. Все питаются пищей материальной, он — духовной. Так думает Стах и заглядывает в библиотеку перед обедом. Никого не обнаружив, выходит.

Возвращается еще на двух переменах — и ждет до звонка. На второй раз Софья говорит: «Что-то ты зачастил». Стах осознает себя со стороны и в пятницу уходит с чувством, что в очередной раз облажался. Только теперь перед собой. Не хочет он дружить ни с кем, а как же.

VI

В субботу библиотека закрыта, Стах даже не планирует туда соваться. Ставит перед собой учебные цели — и никаких социальных. Зато после — лежит в раздумьях о том, как люди друг друга находят, по каким чертам определяют, по каким словам распознают… И почему сейчас. Пятнадцать лет было плевать, теперь иначе. Что такого особенного в человеке, что можно из-за него поступиться принципами?

Хочется валяться за мыслями, анализировать и препарировать все, что случилось, начиная с двадцать восьмого числа. Хочется недолго.

— Аристаш, ты плохо себя чувствуешь?

— Я отдыхаю.

— Что-то болит?

Герой Шукшина кричит из-за куста: «Душа болит!»

— Просто лежу.

— А что такое? Тебе грустно?

— Я думаю.

— О чем?

О том, как было бы здорово из дома свалить. Навсегда.

— О разном.

— Что-то случилось?

— Нет.

— Аристаша, скажи мне правду.

Стах не понимает, какой правды хочет мать, спускается с кровати и садится делать уроки. Вывод прост: он так не отдыхает. Может, он не отдыхает никак.

VII

В понедельник Стах после третьего урока снова идет в библиотеку. Садится в ее дальнем углу читать. Ему понравилось то ощущение. Тишины. И компании. И когда он почувствовал, всерьез почувствовал, что ему жжет интересом нутро. И еще вокруг эти книги — и запах бумаги с типографской краской. За всю жизнь не надышишься. Стаху кажется: что-то случилось. Что-то важное. Потому что… это впервые в жизни, чтобы…

Парнишка застывает и рассеянно смотрит сверху вниз на оккупированное место. Обрывается мысль. Не только мысль: опять неполадки в системе. Но Стах крепкий парень: он усмехается, приглашает кивком.

Парнишка, подумав немного, садится. Касается плечом — как электрическим разрядом. Отодвигается. Не нарушает личного пространства — он не Стах.

Тот держит тишину. Это ничего? Если только молчать. Как пообещать, что ни во что не вторгаешься, когда заранее вторгся.

— Что читаешь?..

Стах удивляется и вскидывает голову. Показывает обложку, зачем-то комментирует:

— Ремарка.

— И как?

— О дружбе. Я не понимаю.

Парнишка, растерявшись, кивает:

— …Я тоже, — и прячется в свой собственный текст.

Стах расплывается в улыбке. Как на шутку. Ему распирает грудную клетку. Не смехом. Странным чувством. «Единением душ». Он прикусывает губу и глотает страниц шесть, не разобрав в них ни слова.

I

Как-то Софья решает проверить, чем занимаются мальчики-подростки в углу библиотеки, и удивляется — чтению. Видит, что один, тот, что брюнет, делает пометки. Собирается ему возмущаться, а он на книге держит блокнот.

Она теряется — и больше от того, что на нее они никак не реагируют. Прочищает горло, привлекая внимание, и все-таки находит, в чем их укорить:

— Для чего, интересно, нужен читальный зал, если вы на полу расселись?

— Для отчетности, — тут же находится рыжий.

Звенит звонок. Они собираются. Огибают ее. Она бредет за ними следом. Замечает — расходятся каждый в свою сторону, без звука и без жеста.

II

В четверг Стах пробует снова дождаться после уроков: случайность или нет? Он сверяет с расписанием, чтобы узнать профиль. Шесть уроков у двух: у социально-гуманитарного и химико-биологического. Подбросить монетку, поддаться логике или все же спросить?

Стах успевает получить куртку и одеться. Ищет взглядом в холле. В глазах рябит изумрудным. Но он замечает. Прямого, сцепившего в замок руки, с отрешенным видом и невидящим взглядом. Это он. Стах узнает его по одному силуэту.

— Чего ты ждешь?

Все происходит так: парнишка ловит информацию на слух; обработав, смотрит; осознает — визуально; обдумывает сначала вопрос, потом — ответ, только затем — оживает.

— Когда все разойдутся…

Примерно с такой же скоростью работали тогда компьютеры в кабинете информатики.

— Толпу не любишь? Так можно состариться… — не одобряет. Тянет ладонью вверх руку: — Номерок давай.

Парнишка теряется. Пару секунд моргает на жест помощи. Тушуется. Ломается. Как-то сам с собой, наедине. Наконец, тянется за номерком в карман. Вкладывает в чужую ладонь.

Пальцы сжимаются, и рыжая макушка теряется в толпе.

III

Он действительно шнурует заново кроссовки всякий раз. У него поднимается манжета, оголив двойной черный ремешок часов и винтажный циферблат. Кажется, стрелки стоят. Часы — женские. Стаху занятно. Парнишка замечает — отблеск, закрывает ладонью и снова прячет под рукав.

Стах отводит взгляд, сползает на скамейке вниз, вытягивает ноги. Вынуждает учеников переступать. На замечания скалится. Подбирает свои конечности, когда какой-то умник спотыкается и возмущается.

— В облаках витать нечего, — говорит ему Стах. На замечание выдает: — Шибко страшно.

На самом деле, в гимназии Стах потише, чем дома. У него твердая пять по поведению, как и по всем предметам. Но сегодня ему хочется артачиться. В эту минуту. Когда парнишка рядом — тише всех, кого он знает. Он как будто громче — за двоих. Ему можно. Сейчас. Когда все это — раз плюнуть.

— Как твоя куртка? — и делает вид, что не стыдно.

— Ничего…

— Починил?

— Кажется.

IV

Стах все это время никак не мог поймать момент, чтобы спросить его имя. Поэтому готовится морально, пока они бредут вдоль гимнастического двора, но что-то медлит. Как будто не уверен, получит ли ответ. И начинает сомневаться, получал ли его до этого. Не в смысле ответа как такового… Господи, это всегда так сложно?..

— Ты так и будешь партизанить? насчет имени?

Парнишка занят тем, что косит на толпу гогочущих старшеклассников, спрятав нос в воротник. Поэтому теперь он без особой охоты возвращается в разговор и ловит Стаха в поломанный фокус глаз.

— Тимофей.

Стах пару секунд молчит, свыкается, примеряет на сложившийся образ. Повторяет про себя. Сойдет. Вслух говорит, почти сочувственно:

— Твое имя, как мое: анахронический отстой.

Тем не менее, не повод — прекращать знакомство. Стах обгоняет, встает напротив, расплывается в улыбке, тянет руку. Парнишка застывает.

— Аристарх. Стах. Это как Стас, только через старославянскую букву. Через «хер».

Тут парнишка совсем переключается, выныривает из воротника, разлепляет рассеянно губы и, сжав горячую ладонь ледяными пальцами, признается почти одними губами:

— Не хочу звать тебя через «хер»…

— …мои родители однажды не сказали. Иногда мне кажется: они прикололись. «Слушай, Томка, а давай сына назовем Аристарх?» «А как сокращенно?» «А через „хер”. Чтоб рифмовалось».

У Стаха подвижная мимика, живое и открытое лицо. Он меняет выражения, как маски, и интонации, как голоса. Он знает. Но в какой-то момент, заметив пристальный взгляд, тушуется.

Они не расцепляют касания. Парнишка рассеянно на Стаха пялится, говорит:

— Тебе надо в актеры… с таким репертуаром.

Стах отпускает его руку — немного оттаивающую, и парнишка прячет тепло в карман.

— Режиссер забудет мое имя.

— Мне кажется, наоборот…

— У меня еще фамилия двойная. Для пущего эффекта.

— Я знаю… Ты же на доске почета висишь.

Стах теряется его осведомленности — лишь на секунду. Потом, как прилежный клоун, изображает петлю и себя на ней вздергивает. Ловит острожную улыбку, перенимает.

Они все еще стоят друг напротив друга. Но прежде чем Стах отморозит новую глупость, кто-то пихает его нового приятеля плечом.

— Че встали посреди дороги?

— Не задерживаем эволюцию, — обходят, гогочут, — генетическим дефектом.

— Ненавижу рыжих и близнецов. Это тупиковая ветвь человечества. Плохое наследие. Они засоряют чистоту нашей расы.

— Неандертальцы вроде все были рыжие?

— А веснушки не вызывают рак кожи?

— А тупость — рак мозга? — Стах оборачивается на них — с оскалом.

— Что ты, рыжик? Смелый?

— Жек, да не трогай. Жизнь их и так наказала.

Стах смотрит им вслед больше ошарашенно, чем со злобой. Кривит лицо усмешкой.

Он не видит: его новый знакомый отступил на несколько шагов назад, с непроницаемым взглядом. То ли не верит, то ли…

— Что? — не понимает Стах. Веселится: — Добро пожаловать в мой мир. Чувствую себя, как дома… Эй, куда ты? Тимофей?..

А Тимофей уходит. Не позволяет остановить себя, заговорить, не разрешает дотронуться и заглянуть в лицо. Стах преграждает ему дорогу, потеряв улыбку:

— Что происходит? — и не пускает — ни в сторону, ни назад.

Тогда уже — незнакомый — старшеклассник замирает, поджимает губы и впервые за все это время выглядит на свои семнадцать, ледяной и непривычно решительный.

— Никогда больше ко мне не подходи.

…И огибает, потому что Стах застывает, как вкопанный.

I

Стах стоит перед зеркалом в ванной утром. Разглядывает свое худое веснушчатое лицо. Прячет за руками волосы. Ну да, а брови и ресницы — не рыжие, да? Он цокает. И почему он не пошел в отца? Почему он настолько — Лофицкий?

Шумит вода. Уже минут двадцать. Он опаздывает в бассейн. Хотя пунктуальность — часть семейной истерии и гордости.

Заглядывает мать:

— Аристаша?

Он выключает воду и выходит.

Она боится за него, потому что пятнадцать — «опасный возраст». Уже проела все мозги: вдруг сын ввязался в плохую компанию или, не дай бог, влюбился, или еще хуже — влюбился взаимно. Страшнее участи она не видит для него: вот перестанет учиться — и что с ним сделает отец? Тут домашним арестом дело не ограничится.

— Аристаш, у тебя все хорошо?

— Я родился в этой семье — и я рыжий. Это тот исключительный случай, когда минус на минус — дает еще больший минус.

— Что же ты такое говоришь?..

Что ты такое делаешь? Что ты такое думаешь? Что ты такое, Стах, что ты такое?

Он бесится, но как можно тише запирает за собой дверь.

II

Стах так и не понял, что случилось. Обходит библиотеку за два метра — насколько коридор позволяет. Два корпуса с чужими неврозами ему гарантируют: раньше не встречались — и теперь не будут. Он почти спокоен. Он охотно убеждает себя, что дружба ему ни к чему.

И так же охотно сокращает «Тимофея» до «Тима». Мысленно. Метаморфоза многозначительно рисует запятую. Но Стах не замечает. Считает: для удобства. Ведь подумать «Тимофей» куда сложнее, чем «Тим», сто процентов.

III

Соколов — своеобразный учитель. Ему лет тридцать, в гимназию он ушел из местного колледжа, где вел узкоспециализированные предметы. В нем больше преподавателя, чем учителя, и кажется, что он целенаправленно валит всех, кто не читает об уравнениях Максвелла перед сном, для души, запоем.

Стах — единственный уникум в гимназии, у которого ни с физикой, ни с Соколовым проблем нет. У них даже своеобразный тандем. Стах еще сидит на первой парте, прижатой к учительскому столу, и болтает с ним, как со старым знакомым.

Первым уроком идет лекция, только затем — практика. Стах обсуждает с Соколовым в перерыв излучение Хокинга. Антоша завистливо вздыхает с соседней парты.

Разговор прерывает должник. Они неохотно уходят на паузу. Соколов вздыхает тяжелей Антоши и совсем без зависти. Скрещивает руки на груди, сдвигает кустистые брови.

— Журнал принес? Давай сюда. Ну что там? Первая же тема? Лаксин, ты бьешь все рекорды: еще никто так яростно не противился механике с кинематикой.

Стах поднимает взгляд на двоечника и перестает улыбаться. Тим тоже косит на него — и не замечает, что ему уже тянут два листка — один в клеточку, второй — с заданиями.

— Да-да-да, он необычайно хорош, лучше вас всех вместе взятых. Можешь взять у него автограф, когда закончишь. А теперь давай уже в темпе. Мы еще не разбирали с вами относительность времени? Просто мне кажется, Лаксин, что ты стоишь у меня над душой уже вечность.

Тим сникает и отправляется в конец кабинета под смешки и шушуканье. Стах серьезнеет.

Звенит звонок.

— Ну что, молодежь, теперь практика?

Класс разочарованно гудит. Седьмой урок — в гробу они видали практику. Один Стах не против.

Он заканчивает самым первым. Еще и просит что-то дополнительно.

— Архипова, золотце, пересядь куда-нибудь, я займу твое место, — Соколов прогоняет соседку Стаха по парте. Сообщает остальным: — Я к вам — спиной. Ножи не бросать. Безнадежные могут списывать, но это все на вашей совести.

Так проходит пол-урока, пока все медленно сдают контрольные и копятся жужжащим роем у дверей кабинета. Дурацкая политика первой гимназии: последний урок, а ты не можешь даже пораньше уйти, отрабатываешь свои часы до упора.

Со звонком освобожденный класс вылетает.

Соколов продолжает обсуждать со Стахом новые бланки с заданиями, игнорируя все «до свидания». А тут над ним опять тень отца Гамлета возникает.

— Андрей Васильевич, куда положить?..

Соколов ставит локоть на стол, подперев рукой голову, и утомленно прижимает палец к виску. Уставляется в пространство и спрашивает задумчиво:

— Что именно ты собрался положить, Лаксин?

— Самостоятельную…

— Нет уж, все, что ты мог положить, ты уже положил. Садись, — указывает на соседнюю первую парту, — я проверю: сейчас будешь все переписывать.

— Ваша вера в учеников не знает границ, — замечает Стах.

— Это моя способность прогнозировать, Лофицкий.

— Понятно, — усмехается.

Соколов вздыхает очень тяжко, обводит в кружок все, что смог обвести, и всюду ставит знаки вопроса. Берет еще один листок, кладет поверх исписанного иероглифами Тима. Отдает.

— Давай все сначала — и очень внимательно.

Тим плавно сваливается за парту, обреченно склоняется над красными примечаниями и продолжает тормозить. Его еще и отвлекают разговорами, в полушепот. А периодически между словами пиликает сотовый Соколова. Тот сбрасывает и продолжает:

— Ты подумай все-таки — может, тебе в науку. Потому что я считаю: у тебя талант. А родители — они всегда немножко свои мечты на детей натягивают, даже если те маловаты. Мечты — в смысле. А ты представь, сколько так не случилось гениев и Нобелевских лауреатов. Им говорили: «Надо семью кормить, надо деньги зарабатывать».

— Если человек хочет изменить мир, он изменит. Даже если надо семью кормить и деньги зарабатывать. А в талант я не верю.

— А как же еще, если не талант? Упорство и труд? Вот сидит у нас гуманитарная душа Лаксин. Ты думаешь, он не старается? Он у меня в прошлом году каждую неделю три раза после уроков стабильно старался. Это помимо основной нагрузки. Выше объективной двойки и жалостливой тройки у него все равно не выходит.

— Может, база плохая.

— Это которая мозг? Лаксин, без обид. Ты меня не слушаешь — ты стараешься дальше.

— Это которая седьмой класс.

Стах наклоняется над партой, чтобы через Соколова обратиться к Тиму:

— Кто вам физику преподавал, до Андрея Васильевича?

— Лодыгина.

— Она же лютая… — теряется. — Ты физику должен знать лучше, чем мать родную.

— А Лаксин у нас еще и прогульщик, он не особо вникает.

— А как ты перевелся-то вообще?.. — выходит слишком впечатленно — и Соколов хохочет.

— Лаксин, ну что ты? Ничего опять не понимаешь? Даже то, что сам понаписал? Потому что в твоих каракулях черт ногу сломит — там физики меньше, чем русского…

— Это как? — увлекается Стах.

Их снова прерывает звонок. Соколов сбрасывает — это почти демонстративно: ему тут интересней.

— Это вот так. Он вызубрит теорию, а применить не может. Но вызубрить и понять — это разные вещи.

— До меня дошло, как он перевелся у Лодыгиной.

— Она спрашивает теорию?

— Параграф напишешь — пять. Лучше даже слово в слово.

— Это физика? — Соколов кривится, как от боли.

— Для гуманитариев? — бросает наугад.

— Ага! — говорит с интонацией «Эврики». — Я же не веду у гуманитариев. Все время забываю. Вы мне, Лаксин, портите не только нервы, еще и статистику. Ну что ты чахнешь над листом? Сдавай что есть. Иди готовься дальше. Я уже не знаю, что с тобой делать.

Соколов в изнеможении откидывается назад, трет лоб пальцами.

— Какие у вас стулья неудобные… Как вы вообще здесь семь часов сидите?

— С трудом?

Соколову опять звонят. Он смотрит на дисплей недовольно, усиленно обдумывает, брать или не брать. Берет. Встает вместе с Тимом — и они чуть не врезаются друг в друга. Тим в ужасе замирает. Соколов в утешение панибратски хлопает его по плечу — и Тим прогибается, как кошка, которую хрен погладишь.

Соколов выходит.

Тим сдает три листа, один из которых так пустым и остался. Стах забирает тот, что с заданиями. Реквизирует с учительского стола еще один — чистый. Пишет наскоро формулы. Подставляет числа. Кладет сверху остальные Тимовы бумажки, всучивает под недоуменный взгляд. Говорит:

— Садись, Тимофей, подумай еще. Только формулы не пиши — тебе не поверят.

Тим садится. Переписывает. Долго мучается с математикой.

Стах, последив за ним немного, продолжает заниматься бланками.

IV

К тому моменту, как Соколов возвращается, Тим успевает закончить. Отдает ему лично в руки. Судя по всему, умудрился наошибаться в расчетах. Соколов смотрит на все это безобразие.

— Это невнимательность или ты так, по приколу?

Тим стоит рядом, прямой-прямой, трогает часы на левом запястье, под манжетой. Соколов вздыхает — это какой уже раз?.. Пересчитывать не заставляет, берет журнал. Долго листает.

Стах подмигивает Тиму, чтобы приободрить. Тот окончательно сникает и опускает вниз голову.

— Лаксин, скажи, откуда у тебя по химии пятерка? Неужели химия легче, чем физика?

Тим пожимает плечами.

— Ладно. Я тройку ставлю. Так и быть, закрою глаза на то, что тебе Лофицкий помог. Все, уходи. Я тебя не хочу видеть до следующего урока. Но это только официально, Лаксин, потому что я вообще тебя видеть не хочу.

— Спасибо.

— Лофицкому скажи.

— Так я говорю…

— Оригинально, — одобряет. — Все, пошел вон.

— До свидания.

— К сожалению, Лаксин.

Стах усмехается. Отслеживает, как Тим собирается и покидает кабинет.

— Смотрю, Андрей Васильевич, гуманитарии вас радуют?

— Этот гуманитарий — с химбио. Единственный класс у меня — не физмат. Свалили на мою голову… — Соколов раздраженно морщится. Добавляет о наболевшем: — Не класс, а мяч футбольный — то одному, то другому. Опять вот одна дама в декрет уйдет… Коллеги пророчат, что мне отдадут. Вот я сразу обрадуюсь. Они в физике шарят, как я — в герменевтике.

— Даже не знаю, посочувствовать вам или над вами поржать.

— Я совмещаю.

I

Химико-биологический, значит. Как всегда. Когда уже не надо. Стах теперь знает его расписание. И отслеживает. Ну, может, потому, что все-таки надо, а он не признается.

И только потому, что Стах отслеживает, он осознает, что хотя бы раз в день классы их пересекаются — кабинеты совсем рядом, пересекаются без Тима — того не видно нигде. И понимает не вдруг, но со временем, что те старшеклассники, разорвавшие знакомство, — не какие-то левые пропащие, а Тимовы однокашники.

II

Стах оставляет «Трех товарищей» с вложенной запиской в углу библиотеки, половиной под стеллажом, половиной на виду. «Так и не осилил. Больше не могу, лучше холодная манная каша. Любимый персонаж — Карл. A.» Дописывал он уже там, стоя: «P.S. А „Западный фронт” зашел».

Книга пропадает в тот же день.

III

А потом «Три товарища» возвращаются. Возвращаются неспроста — отвергнутыми. Тим написал Стаху записку в ответ, и тот, прибалдев от событий, залип на арабскую вязь надолго.

Не зная, что с ней делать, Стах садится на пол, не отрывая от странных каракулей взгляд. Почти не моргает. Пытается разобрать, что тут, черт побери, написано. Потому что кажется, что это не русский, кажется, что это вообще не язык, а просто так, человек расписывал ручку… левой ногой.

Стах подставился своей выходкой с первой запиской на всю перемену и втыкает в листок, подперев голову рукой, как утомленный Тимом Соколов. Почерк врача отдыхает. Здесь нужен профессиональный расшифровщик.

Когда Стах осознает, что иероглифы — это заглавные буквы, он пытается найти логику и мысленно членить вязь на буквы, но самое страшное, что буквы — это рудимент Тимова почерка: они как бы есть, но их как бы нет. Тут либо не читай, либо как с плохим знанием иностранного языка: перевел три слова, дальше подгоняешь по смыслу. В общем, новое развлечение в перемены…

Распознать кавычки оказалось сложней всего. Тим мог бы родиться во времена войны партизаном. Пара таких Тимов — и все, враг сдастся просто потому, что не понимает, как с этим бороться.

Стах старательно выводит новое письмо своим каллиграфическим, над каждой петелькой старается, чтобы Тиму неповадно было.

IV

Тима чужая каллиграфия не смущает. Он еще накатал невнятные полстраницы. Стах стонет и съезжает вниз по стене. Зря он ответил…

Но, видимо, он мазохист и дурак, иначе не объяснить, зачем он опять оставляет в книге записку.

V

«Штольц» — это самая чудовищная надпись не только за все Тимовы письма, но и в мировых масштабах. Стах думает: лишь бы правильно разобрал. Спрашивает у Софьи с опаской:

— А Штольц — персонаж какой книги?

Софья смотрит на него со странным выражением лица, как будто он спросил: «А два плюс два сколько будет?» Стах чувствует себя униженным и в положительный исход не верит. Софья, вытянув театральную паузу, говорит:

— Из «Обломова».

— О, он существует, — выдыхает Стах с облегчением. Но, чтобы знать наверняка, уточняет: — Это же десятый?

— Для кого как… По программе — десятый.

— А дайте почитать.

— Кто же тебе не дает? — она удивляется искренно.

Стах не знает, что на это ответить. Пару секунд смотрит на Софью внимательно. Та смотрит в ответ, как будто ничего не понимает. Он думает: сам разберется — и уходит вглубь библиотеки.

Там он переглядывается с неподалеку стоящей девочкой. Они знакомы по конференции. Кивают друг другу.

— Как дела? — интересуется Стах.

— Ты серьезно? — это она об учебе: ей уже, видно, достаточно.

Она подает Стаху «Обломова». Потом кривит миловидную морду и крутит пальцем у виска о Софье. Стах усмехается, а девочка, поделившись мнением, скрывается за стеллажом.

VI

Где-то в конце библиотеки смеется Стах. На второй неделе общение дается ему легче, он даже почти входит во вкус.

VI

Седьмое выпадает на воскресенье. Пятого Стах кладет на книгу лампочку. Пишет на ней маркером: «На Тимофеево рождение». Оставляет новый листок бумаги: «В понедельник, здесь, после уроков».

У выхода Софья решает пошутить:

— Телепатическое перешло в заочное?

Стах поражен недолго, отбивается ответом:

— Найдите, чем заняться, — у вас же столько книг…

I

Стах старательно делает вид, что читает. Один и тот же абзац. Уже несколько десятков раз. Не понимает. Захлопывает книгу, уставляется перед собой. Ну где ты, Тим? Неужели забьешь?

Когда приходится ждать, Стах жалеет, что не носит часов. У него подаренных три штуки. Одни из них водонепроницаемые. Стах, когда моет руки, все равно их снимает, потому что мешаются. Где-то на третий раз, когда пришлось их уложить на раковину, он их так и оставил — больше не носил. В общей сложности он проходил в них минут десять. Он не знает, как люди с этим живут.

Мать на днях предлагала в качестве альтернативы купить ему сотовый: у всех уже есть, а он как отщепенец. Стах считает: телефон — это хитрейшая задумка дьявола, мать же тогда сможет быть и там, где ее нет.

Стах вытаскивает из книги тетрадный лист, исписанный в две руки. Или в одну руку и в одну ногу. Он все еще не уверен. Вздыхает, кладет обратно, принимается за старый абзац.

II

Тим объявляется через полчаса. Выглядывает из-за стеллажа и остается так стоять, почти невидимым. Стах поднимается навстречу, сам подходит и прикусывает губу, чтобы совсем уж откровенно не разулыбаться.

— Думал: ты не придешь.

Тим отводит взгляд. Может, он жалеет. Может, все полчаса, что его не было, он и не собирался. Он размыкает губы, чтобы заговорить, — и молчит. Стах немного серьезнеет. Спрашивает шепотом:

— Как день рождения отметил?

— Ничего…

Ну и все. Отлично. Поговорили. Можно заканчивать. Длится неловкая пауза.

Стах вспоминает:

— Написал сочинение?

— Если бы… — тянет уголок губ.

— Когда я прочитал «Грозу», я орал в подушку.

— Зачем?..

— Не пьеса, а стресс. Я заканчивал с таким отношением: «Че?», — Стах показательно изгибает бровь вопросом. Цитирует: — «Хорошо тебе, Катя! А я-то зачем остался жить на свете да мучиться!» Хорошо же Кате — умерла!

Тим прижимается к стеллажу щекой. Говорит:

— Может, ей и хорошо.

— Тоже мне. Еще одна «эрастова невеста». Отчего они все то в воду, то под поезд лезут? Она еще, главное: «Раз я согрешить не побоялась, разве же я осуждения людского побоюсь?» И с обрыва бросилась. Не побоялась осуждения. Всю пьесу молилась-молилась, сначала мужу изменила, потом еще и самоубилась. Это вот — луч света в темном царстве.

Где-то на этом моменте разум подсказывает Стаху заткнуться, но его уже понесло.

— Ну конечно, отвечать-то за свои поступки тяжелее, чем с обрыва сигать. И Кулигин: «…она теперь перед судьей, который милосердней вас!» Вы ж не простили, не нашли в себе любви и сострадания. А она, бедняжка, не может с грехопадением жить! А я тоже не могу с этим жить. Как вспомню, так злюсь — такая тупость. Давайте теперь все умирать!

Тим слушает его тираду, как обычно, слишком внимательно. Спрашивает всерьез:

— Арис, тебя из кабинета на литературе никогда не выгоняют?..

— Что это еще за «Арис»?

— Не знаю… — теряется Тим. — Аристарх — Арис.

— Это ты меня не хочешь звать через «хер»?

Тим тянет уголок губ, кивает.

— Ладно, — соглашается Стах. Вспоминает: — Вообще-то, мне как-то по литературе поставили тройку. Мол, неправильно понял. Я спросил у матери, как можно неправильно понять литературу?.. Она пришла со скандалом — и с тех пор я все понимаю правильно.

— Ты бы понравился Светлане Александровне.

— Это которая?

— Шапиро.

— Она же у гуманитариев ведет. Мне донесли, что ты с химбио.

— Наш особенный класс, — пожимает Тим плечами.

— Соколов сказал: «Мяч футбольный». Вот погоди, он еще у вас классным будет.

— Боже, — Тим округляет глаза, — нет…

— Не дрейфь, он тебе сочувствует. Когда ржет. Сам сказал.

Тим качает головой, не соглашаясь.

Стах замечает:

— Какой-то ты грустный.

— Почему?..

— Не знаю… Может, ты просто пишешь больше, чем говоришь? Еще и шутишь.

— Это где?..

— Был целый уморительный кусок про Джойса. Погоди, я зачитаю, — и собирается идти за книгой.

— Арис, — Тим возвращает его голосом.

Снимает с плеча рюкзак. Извлекает на свет — о ужас — тетрадь для сочинений, открывает на нужной странице, там намалевана одна фраза: «Почему люди не летают так, как птицы?» — и хватит с «Грозы». Он не шутил про Джойса.

— Ну, начало положено… — усмехается.

— Это не смешно…

— Это очень смешно, — кивает убежденно. Собирается шутить про Джойса сам: — Заходит как-то Джойс после работы в бар и говорит, что написал за целый день всего шесть букв. А бармен ему отвечает: «Но, мистер Джойс, для вас это очень хороший результат». И тот — ему: «Да, но я не помню, в каком эти буквы порядке!» А ты хотя бы помнишь. Можешь продолжить, мол, вся литература о свободе, вот, например, в пьесе Островского… Хотя у него вышла какая-то сомнительная свобода, по-моему.

Тим улыбается и молчит. Ковыряет пальцами страницы тетради. Царит тишина: он замечательный собеседник.

— Знаешь, — вспоминает Стах, — один итальянец задался Катерининым вопросом в пятнадцатом веке. Только он не с обрыва бросился, а придумал орнитоптер, парашют и воздушный винт.

— Что такое орнитоптер?..

— По-русски: «махалет». Типа такой аппарат для полета по принципу птицы, — Стах показывает птицу руками, как в театре, только без теней. — А воздушный винт в вертолетах применяется. Вон сколько всего может сделать один человек, если с обрыва не бросится.

— То был да Винчи, таких — один на тысячелетие.

— А Эдисон, Тесла, Франклин, Лемельсон и Лэнд так, мимо проходили? И братья Райт со своим самолетом — подумаешь, никакой поэзии.

— Ты драму сравниваешь с жизнью?

— Не со смертью же. Кстати, Добролюбов написал, что «Грозу» сложно назвать драмой, потому что главной преступнице сочувствуешь. Она еще и единственный «положительный» герой. Кранты.

— Почему «преступнице»?

— А что она, святая?

— Она, скорее, отчаявшаяся…

Стах сбавляет тон и говорит спокойней:

— Нет такого отчаяния, чтобы ему стоило поддаться. «Темней всего перед рассветом».

— А если он не наступает?

— Наступит, — убежден Стах. — Даже если «гроза». Тучи разойдутся, а тебя не воскресить.

Тим замолкает, листает тетрадь, залитую арабской вязью. Стах веселится:

— А ты не левша?

Тим странно тушуется и мотает головой.

— Ладно, давай напишем твое сочинение. О свободе.

— Только без имен.

— Даже без да Винчи?

— Арис…

— Я шучу. Какой-то ты серьезный. Как тебя по отчеству?

— А что?

— Буду звать тебя длинно.

— Зачем?..

— Я сейчас начну гадать, если ты не скажешь. Гадать — это от слова «гадость», чтоб ты знал.

— Чего?..

— Александрович? Сергеевич? Васильевич? — и выразительно смотрит — на Тима в ужасе.

— Алексеевич…

— Вот сразу бы. Что ты, Котофей Алексеич, так много паришься?

Стах садится на излюбленное место — не свое — и кивает Тиму, чтобы тот поторопился. Тот, конечно, никуда не торопится. Приземляется рядом. Когда Стах наклоняется к нему по близорукой привычке, он отодвигается.

— Ты можешь еще уйти в соседний кабинет.

Тим без охоты делит личное пространство.

Стах пытается угомонить пульс и дышит пару секунд горчащей сладкой свежестью, свыкаясь. Если бы можно было запереть север во флакон, он бы пах Тимом.

Стах добивает, просто чтобы добить:

— Хочешь неловкий комплимент твоему одеколону?

— Что?..

— Что? Опять не смешно?

— Н-нет.

— А я стараюсь.

— Может, слишком?..

— Я по-другому не умею.

III

Тим заканчивает пространным поэтичным заявлением: «Разве свобода в том, чтобы избавиться от муки? От муки совести, от бремени греха… Спросите за меня, я так и не нашел ответа».

Кстати, пишет-таки он рукой.

Стах предлагает физику. Тим почему-то не соглашается. Тогда он спрашивает у него:

— А ты придешь в четверг?

Тим пожимает плечами.

IV

И в четверг не приходит. Может, он и в понедельник не хотел. Может, он собирался сказать, что все вот это вот — плохая идея.

V

Тим замолкает. Книга лежит, пылится на полу. Стах убирает ее на полку. Как будто теперь все это стало слишком личным. Среди учебников замирают «Три товарища». Стах смотрит на них с тоской.

VI

На следующий день Стах кладет книгу обратно на пол. Вдруг Тим потеряет? Уже через минуту пишет: «Может, нам нужен третий?» — и ставит обратно.

I

Мать уже несколько недель с подозрением расспрашивает сына о новом проекте, которым он занят после уроков в библиотеке в понедельник и четверг.

Периодически по этому поводу она устраивает целый допрос. Вот как сейчас. Он сидит за уроками, подперев рукой голову. Она притащила с собой из кухни стул — значит, надолго.

Итак, где-то на втором получасе она спрашивает снова:

— И о чем этот твой проект?

— О социальных связях между людьми.

— И что же это за социальные связи?

— Общечеловеческие, мам.

— И чем ты занимаешься? в рамках этого проекта?..

— Читаю, строю ментальные модели поведения, провожу эксперименты.

— Какие такие эксперименты?..

— Ну, такие… — со вздохом отзывается Стах. — Насколько индивидуум неравнодушен, например.

— Господи, Аристаша, у тебя появилась девочка?

Стах мысленно бьется головой об стол. Спрашивает ровно:

— С чего ты взяла?

— Что это за проект такой «о социальных связях»?

— Мам, — Стах заглядывает ей в глаза, — посмотри на меня внимательно.

— Я всегда очень внимательно смотрю на тебя.

— Тогда ты должна знать, что девочки мной не интересуются.

— Что это значит «не интересуются»? Что ты такое говоришь?

— Я делаю уроки, мам.

— Аристаш, что ты скрываешь?

Стах с отсутствующим видом представляет, как все это время продолжал биться об стол, разбил лицо в кровь, заполучил сотрясение мозга и лег отдыхать в больницу. Там ему сделали пластическую операцию, мать его не признала, и он уехал к бабушке с дедушкой, ведь они любят его любым.

— У тебя кто-то появился, я чувствую. Аристаша, скажи мне, я твоя мама.

— У меня в жизни появился Ремарк. Человек отлично пишет. Советую.

— И кто такой этот твой «Ремарк»? — она, видимо, решила во всем опять искать подтекст, даже в именах.

— Это, мама, немецкий писатель. Самый известный его роман называется «На Западном фронте без перемен». Там про потерянное поколение.

— Аристаш, какое такое «потерянное поколение»? — мать ужасается.

— Это я зря, конечно… — думает он вслух.

— Что ты зря, я не понимаю…

— Это термин такой. После Первой мировой придумали. Молодежь тогда на фронт пришлось призвать в восемнадцать. Они не могли вернуться в мирную жизнь: либо спивались, либо у них ехала крыша, либо они кончали с собой. Ремарк писал о таких людях, потому что через это прошел. Еще о потерянном поколении писали Хемингуэй, Фицджеральд, Олдингтон, О’Хара…

— Аристаша, Господи, что ты имеешь в виду? Зачем ты об этом читаешь?

— Чтобы знать историю не из учебников? — бросает навскидку. — Еще я могу тебе рассказать, зачем люди в целом читают классику. Хочешь?

— Ну ты же почему-то выбрал эту тему…

— Да, я, знаешь, что-то опрометчиво увлекся литературой двадцатого века…

— Аристаша, я не понимаю, чем ты таким увлекся? Зачем? — и мать заходит на третий круг из девяти.

II

III

Тим опять остается на любимый седьмой урок Стаха. Тот расправляется с практикой и вместо дополнительных заданий просит о Тиме. Соколов не понимает:

— Благотворительностью, что ли, страдаешь?

Стах не отвечает и сбегает за последнюю парту. Садится рядом, прикусив губу. Любуется Тимом в профиль. Тот закрывается от него своей белой рукой. Стах шепчет:

— Что там у тебя с физикой?

— А у тебя?

— Я делаю все, что могу.

— Я тоже.

— Нет. Ты не позволяешь помочь тебе. Давай пари, — тянет растопыренные в приглашении пальцы, — если объясню тебе задачу и ты поймешь, ты придешь завтра заниматься физикой.

Тим обдумывает предложение.

— А если нет?

— Я от тебя отстану.

— Навсегда?

— Не уверен.

Тим несколько минут тушуется. Хлопает черными ресницами на тетрадный лист. Пишет на весь: «Нет», — своей арабской вязью. Просит:

— Сдай за меня, пожалуйста, — и поднимается с места.

— Лаксин, ты закончил?

— Я не начинал.

— Ну пока. Приходи еще, всегда не рад тебя видеть.

— До свидания.

IV

Стах перечеркивает «самооценку», выводит сверху своим каллиграфическим: «Увлеченность».

V

Тим замолкает. Через день Стах добавляет: «Конфеты?» Еще через день кладет шоколадку. Чтобы наверняка.

Шоколадка пропадает. Стах усмехается самодовольно, но на выходе из библиотеки замечает, что Софья отламывает от плитки кусочек. Обличительно на нее щурится. Она разводит руками:

— Бесхозная лежала.

VI

VII

В ноябре Тим перестает ходить в библиотеку. Стах проверяет каждый день. Даже спрашивает Софью:

— Мой Тимофей заходил?

— Что, прости? — она многозначительно глядит из-под очков.

— Худой бледный брюнет.

— Ты так спрашиваешь, — вдруг она возмущается почти натурально, — как будто я за всеми слежу.

— Да неужели?.. — он кисло кривится и собирается уйти.

— Знаешь, как говорят? — останавливает она его уже в дверях. Произносит с романтическим настроем, где обязательно — придыхание: — «Твое от тебя никогда не уйдет. Если ушло — не твое».

— Если я решил, что мое, от меня не уйдет.

— Я ему передам.

— Да что с вами не так?..

Она склоняет голову и смотрит в сторону, как будто бы задумавшись. Вдруг вспоминает и выдает:

— Мне «нечем заняться»?

— «Я в восхищении!» — выдыхает Стах тухло. — Занесу «Месть восьмикласснику» в список самых тупых жизненных целей после пункта «Окончить на филолога».

— Напишу на тебя докладную.

— За что?

— За использование книжек не по их назначению.

— Я «Трех товарищей» лично купил.

— Вот это и объяснишь.

Пауза. Стах смотрит на Софью. Та откровенно скучает.

— Шоколадку хотите?

— Две, — оживает.

— Шантаж.

— Тебя за язык никто не тянул.

— Я все равно считаю, что вы сумасшедшая.

— Три.

Стах округляет глаза и выходит от греха подальше.

— Четыре! — прилетает ему вслед.

Он возвращается изумленным:

— Да теперь-то за что?

— А мне не понравилось, как ты на меня посмотрел.

— Да вам нужно к психологу.

— Пять.

— Что за штрафные санкции?.. Я вообще из великодушия вам предложил.

— Шесть.

— Ноль — это мое последнее решение. Считайте: первый вклад в вашу диету.

Софья, блеснув очками в алой оправе, резко вскидывает голову. У Стаха что-то плохое предчувствие… Софья хватает книгу.

Да нет. Не может быть.

Она бросает! Прямо в Стаха. Тот успевает пригнуться — и над ним пролетает. Ну, не том Достоевского. Так… сборник стихов под мягкой обложкой.

Возникает неловкая пауза. Стах смотрит — потрясенно. Софья отвлекается — перебирает на столе бумажки, всячески делает вид, будто все хорошо — и она не предпринимала никаких попыток прибить одного назойливого рыжего хама.

Стах впечатлен тихим омутом. Поднимает книгу, возвращает на стол. Говорит свысока, не отнимая от обложки двух пальцев:

— А вот об этом я напишу. Вы все равно меня, ябеду, уже ненавидите.

— Да чтоб ты не осилил Джойса, — говорит она ровно.

Стах театрально хватается за сердце и со смиренным видом выходит. Выпав из поля зрения, осознает — и обалдело улыбается. Вспоминает, как знакомая девочка крутила у виска пальцем. Он, кажется, осознал…

Жаль только, что поделиться этим анекдотом решительно не с кем.

I

Периодически отец заходит к Стаху в комнату с проверками. Встанет в дверях — и смотрит исподлобья, чем там сын занимается. Если занимается чем-то важным вроде домашней работы, кивает и покидает комнату. Если всякой ерундой или, боже его упаси, отдыхает — обязательно дает знать о своем недовольстве.

— Что-то прочитать задали?

— Нет, это для души.

— «Для души»… — тянет отец на тяжелом хриплом выдохе. — Ты уроки сделал?

— Сделал. И перепроверил дважды.

— Стах, я, честно говоря, надеялся, что, когда ты самолеты свои выкинешь, ты начнешь чем-то более подобающим заниматься, а не читать книжки сутками, как кисейная барышня.

— Что ты имеешь в виду под «подобающим»?

— Работу, например. Если у тебя столько времени свободного, может, тебе стоит устроиться куда-нибудь на пару часов.

— Будет мешать тренировкам.

— Эти тренировки уже очередная твоя придурь: в спорт тебе путь заказан, а реабилитационный период прошел.

Он все еще злится. За неоправданные надежды.

Стах кладет книгу раскрытой себе на грудь и смотрит в потолок.

— Хорошо, я услышал тебя.

Отец, довольный проведенной воспитательной беседой, уходит, оставив дверь нараспашку. Стах собирается подняться, чтобы закрыть, как заглядывает мать. Ну конечно, проходной двор. Он недоумевает, зачем ему отдельная комната.

— Аристаш, ты занят?

— Я читаю.

— Я просто вот, о чем подумала…

А, он и забыл, что отдых — это не уважительная причина.

II

В понедельник Стах приносит Софье шоколадку. Она делает вид, что не заметила, но провожает рыжий затылок вглубь библиотеки с улыбкой.

Прочитал «Прощай, оружие!» как предысторию к «Фиесте». Там было про любовь, не советую.

III

Шоколадки никак не сказываются на карме: Тим все еще не отвечает. Стах разочарованно захлопывает книгу — и выходит. Он маячит перед глазами у Софьи и, видимо, только затем получает по заслугам в записку:

Софья нарисовала Стаху грустную рожицу. Он цокает, оставляет книгу в дар библиотеке и тоже перестает заходить.

IV

Стах ждет каждую среду на физике чуда, но чудо не объявляется. Под конец четверти Соколов интересуется сам:

— Лофицкий, где там твой друг гуманитарный? Не спешит он что-то учиться.

— Сопротивляется.

— Да уж точно, избегает уроков, как может.

— Заболел?

— Что ты все оправдать его пытаешься? «База плохая», «не те учили, не так учили», «заболел»… Он под конец четверти стабильно сливается. Это нормальная практика.

Стах хмурится, как от головной боли, и погружается в задачу. Тим почему-то стал последним, кого он хочет обсуждать с Соколовым. И совсем не потому, что Тима ему обсуждать не хочется.

V

В воскресенье звонит бабушка. Стах не говорил с ней со своего дня рождения, чтобы лишний раз не травиться реальностью за пределами уютных разговоров.

— Как ты, Сташа?

— «Ничего».

— Что-то ты тихий.

— «Кажется»… — уходит в себя.

Возвращается после молчания — более располагающего к продолжению, чем с Тимом.

— А у тебя много друзей было? Настоящих, не проходимцев.

— А проходимцы — это какие?

— Это как будто все врываются без спроса в твою комнату. Посидят и оставляют дверь нараспашку. И тебя бесит, что они сквозняк создают. А настоящие — те, кого зовешь и ждешь. Только они не идут…

— Если не идут, Сташа, наверное, тоже ненастоящие?..

Стах не хочет об этом слышать. Пару секунд сопит в трубку.

— Мне библиотекарь недавно о том же сказала. Я в это не верю. И что все предрешено, не верю.

— Что-то тебя опять потянуло на философию. Ты приехать не хочешь?

— А кто меня отпустит?

— Это уже моя головная боль. У вас скоро каникулы?

— Начались.

— Так что ты медлишь? Дай мне мать и собирайся.

VI

Бабушка всегда чувствует. Так думает Стах, когда пакует вещи в дорожную сумку.

Мать охает и ахает на заднем плане, закидывает трубку расспросами, тревожно бродит по квартире. В общем, поднимает осязаемый шум.

Отец встает в дверном проеме.

— Куда ты собрался? К Лофицким?

Стах замирает. На секунду, не больше. Оставляет все, как есть, садится на кровать, сцепив перед собой в замок руки, и поднимает на него взгляд. Он уже догадался. По тону.

— Разбирай вещи.

I

В начале мучительной недели Стаха тянет написать какую-то лирику вроде: «У тебя бывало так, что самые близкие люди живут в тысяче километров от тебя? До них ехать поездом не более каких-то полутора суток. Но эти километры — эта малая часть того, что вас разделяет». Пишет — рвет на куски и еще думает сжечь, чтобы никто не увидел.

Решает завязывать с Хемингуэем и поискать работу на каникулы. Листовки пораздает, отвлечется и обеспечит себе немного благосклонной тишины со стороны отца.

II

На каникулах мать не позволяет Стаху соскучиться. Кажется, она пытается впихнуть в него максимум времени, сил и знаний. Ощущение, что он умирает прямо на этой неделе.

Раз он прикован к ментальной больничной койке, она собирает вокруг него одноклассников и ведет их в музей — уже в сотый раз… Они строятся рядами, и лишь тогда Стах выдыхает: мать убегает к их руководительнице, Сахаровой, болтать.

Но тут рядом встает Антоша… Стах закатывает глаза. Что может быть хуже пытки видеть этих людей в каникулы? Стах даже знает, к кому с этим вопросом подойти — и чтобы с ним согласились.

Всю экскурсию, пока Антоша семенит рядом и пытается вплести в разговор, Стах представляет неподалеку от себя Тима — и как они вместе рассматривают здесь корабли и говорят о высоком. Антоша не против о высоком тоже, но Антоша не Тим.

— Ты сбиваешь меня с мысли, — говорит ему Стах.

— О чем ты грузишься все время? Надо периодически мозг расслаблять, ты знаешь? Заработаешь так себе опухоль.

— Антинаучно, — протестует Стах.

— А у меня тетя…

— Нет, — отрезает он и уставляется в упор. — Антинаучно.

— Знаешь, в чем твоя проблема? — обижается Антоша.

— Ну, удиви меня.

— Ты высокомерный. Эгоистичный. Грубый. И тебе все кажется, что ты лучше других и другие тебе не ровня.

Стах демонстративно загибает пальцы, чтобы предъявить — сколько это проблем, когда изначально заявлена была одна.

Антоша продолжает с чувством:

— Только тебе ровню с таким отношением не подобрать. Застрянешь, как осел в той притче, между двух стогов.

— Ослу было из чего выбирать…

— Пошел ты.

— Пойду, — и действительно от экспоната отходит.

Антоша сверлит Стаха обиженным взглядом до конца экскурсии. Стах уходит в середину толпы, в самую толкучку, где мать не сможет ласково взять его за руку и разбить приятные мысли. Он выдыхает расслабленно и возвращает в сознание Тимов фантом.

III

Фантом приживается. Он ездит на соседнем сидении в общественном транспорте, очень прямой, сцепив руки. Он скучает на светофорах, в очередях и у прилавков магазинов. Он трусит подходить к незнакомцам, чтобы всучить им листовки, и Стах берет это на себя. Время так пролетает быстрее.

Фантом приятно таскать с собой по квартире — он привлекает все внимание Стаха и позволяет забывать о замечаниях и ругани всякий раз, как она завершается и перестает требовать от него участия.

Стах сажает фантом за стол, чтобы смешить его рассказами о семье и мысленно предсказывать-передразнивать слова домочадцев. Он так оперативно включается в ужины, что мать не знает, прикопаться к нему или быть им довольной.

Наконец, Стах настолько охреневает в дзен-буддистском своем состоянии, что Серега перестает его бить: тупо скучно — Стах не отвечает, он слишком увлечен происходящим в голове.

Сереге очевидно, что расслабленный и почему-то довольный Стах — это весьма подозрительно. Особенно это бросается ему в глаза теперь, на каникулах, когда они чаще видятся.

— Че скалишься?

— Лишний повод тебя позлить…

И получить за лишний повод — тоже.

IV

Правда, за два дня до окончания каникул, что-то рушится и выталкивает Тимов фантом. Стах, ни о чем еще не подозревая, ведет его с собой, проходит в арку в соседнюю квартиру. Встает в дверях.

Серега кормит мать — с ложки, как ребенка. Она худая, с глубоко посаженными сухими глазами, острыми скулами и тонкой шеей. На голове у нее белая косынка, руки слабые, и она уже почти не встает, полусидит-полулежит среди кучи подушек. Среди кучи подушек, где она кажется неестественно маленькой.

Тим еще не развеивается, но уже отступает. Стах стучит костяшками пальцев, прочищает горло.

— Ждем только тебя.

— Я понял.

Он чеканит те же фразы, что и Стах: в этом доме свои установки и правила. Но в этот раз… что-то иначе. Что-то в его голосе. При том, что голос… ну, обычный себе Серегин.

Стах отходит от двери и прокручивает только что увиденную сцену: Серега вытирает тонкие губы матери краешком платка — и она грустно ему улыбается. Она улыбается ему с чувством стыда за себя. Фантом растворяется, как не было, и возвращает Стаха в реальность, где они варятся каждый день.

Серега догоняет его по дороге. Стах чуть замедляет шаг и спрашивает ему вслед:

— Ей хуже?

Серега теряется и почти тормозит, но потом вспоминает, что, в общем-то:

— Не твое это собачье дело.

Стах кивает. Он знает, просто что-то… Почему-то он должен был.

V

Они сидят за ужином, и Стах какой-то притихший, а Серега — наоборот: хохочет громче обычного и вступает в разговоры со старшими.

Лязг тарелок — и на минуту — два взгляда друг в друга впиваются. Один сочувствует, а другой ненавидит — и еще больше за то, что тот, первый, сочувствует. Серега вызывает на дуэль кивком и говорит:

— Лофицкий. Я тебе рожу после ужина начищу, скотина.

— Сережа! — пугается мать. — Что у вас опять происходит?..

Они оба молчат и плотно сжимают губы. «Мне жаль» — «Это ты виноват», — «Мне жаль», — «Это ты виноват», — «Мне бесконечно жаль», — «Я тебя ненавижу».

VI

Серега ловит Стаха после ужина — и ловит всерьез. Бьет он тоже всерьез, без придури — и, может, даже не человека перед собой, а просто все это, все, что вокруг происходит.

В какой-то момент Стах хватает его за воротник рубашки и уставляется в глаза. Серега кривится от отвращения. Его берет такая злоба, что он не знает, куда ее деть. Плюет Стаху в лицо. Тот зажмуривается и морщится.

— Себя пожалей, убогий. Ублюдок.

Он даже не добивает, только пинает его, развалившегося на полу, чтобы пройти.

Когда Стах садится на полу, мать в ужасе смотрит — на его лицо. Он вытирается рукой уже без эмоции — и уходит умыться в ванную.

— Аристаша…

— Нет, мам, не сейчас.

— Что опять у вас?.. Ну…

Не у них. У них и не у них. Странное дело.

— Аристаш…

Умывшись, он опирается руками на раковину и смотрит на мать в зеркало. Заталкивает гнев не в нутро, но под него — настолько вся мерзость сидит глубоко. В этом доме ему не жаль только сам этот дом — и он желает, от всего сердца желает ему поскорее разрушиться и перестать калечить других.

VII

Стах сидит за учебником по физике при желтом свете настольной лампы и призывает слабый фантом. Фантом встает в проеме, сцепив перед собой руки, и снова растворяется в воздухе.

Приехали. Здравствуй, реальная жизнь. Говори, как дела, чтобы стало чудовищно тошно.

Стах ставит локти на тетрадь и сдавливает пальцами глаза. Он этого не хотел. Если бы он мог что-то сделать, если бы кто-то у него спросил, вряд ли бы он родился. По крайней мере, в этой семье. И самое страшное, что осознание бессилия от вины не спасает.

I

Мать маячит вокруг Стаха и сокрушается, что он с каникул — и сразу с фингалом. Тот пытается спокойно почистить зубы, пока она убегает в комнату. Возвращается она с косметичкой, продолжает причитать:

— Что же подумают люди?..

— Люди подумают, что по заслугам.

— По каким еще заслугам? Что это ты говоришь такое, Стах? Первый в классе — и с фингалом с каникул… Господи помилуй.

— Мам.

— Дай я замажу.

Стах дергается, когда она касается чем-то влажным и бежевым. Наспех вытирает с глаза всю эту ерунду и опасливо оглядывается на дверь. Шепчет пришибленно:

— Ты с ума сошла? А если он увидит?

— Да ты же не можешь в таком виде пойти…

— Да я, по-твоему, девочка, что ли? В глаз не могу получить?

Мать чуть не на надрыве:

— Аристаша!..

— Скажу, что упал.

На кулак.

II

К среде все безобразие под глазом приобретает желтовато-трупный оттенок. Стах разглядывает себя в зеркале минут десять. Понимаете, просто сегодня… Ой, да ладно. Что вам рассказывать?.. Вы же все понимаете.

III

Когда Тим заявляется в шелках долгов, Стаха обжигает кипятком изнутри. Он не двигается с места. Не смотрит. Игнорирует всеми силами. Поэтому физика ему дается со скрипом, дольше обычного. Соколов замечает:

— Мне кажется, тебя задело гуманитарной аурой Лаксина.

Тим в очередной раз нарешал околесицу. Мнется у учительского стола. Соколов все черкает и отправляет его писать заново.

Стах, не удержавшись, оборачивается. Почти чувствует, как от Тима исходит могильный холод. Демонстративный. Одергивает себя и натыкается на всевидящие очи Соколова.

— Ну иди, — кивает тот, хотя Стах не планировал.

Стах не планировал, но чуть не сносит парту, поднимаясь — так он торопится. Соколов не отказывает себе в удовольствии изобличить его публично:

— Подорвался-то, посмотрите. Лаксин, ты как черная дыра — втянул во тьму мою звезду.

Тим уменьшается под смешками и пытается врасти под стол. Стах приземляется рядом. Садится вполоборота, подперев рукой голову, любуется Тимом, словно забыл, как он выглядит. Тим тушуется и не может сосредоточиться.

— Тебе помочь?

Тим поднимает взгляд — куда-то сквозь макушки учеников. Видно, пытается себя пересилить. Слабо кивает, без охоты.

Стах, еле сдерживая торжествующий вид, полушепотом ему объясняет, что к чему. Тим продолжает пассивно сопротивляться физике. Не выдерживает и пяти минут, прерывает на середине объяснений:

— Арис.

— Слушаю тебя.

— Какая «взятка»?

Стах расплывается в улыбке.

— Прихожу я, значит, в библиотеку. Спрашиваю, был ты или нет. А Софья мне возмущается: «Я что, за вами слежу?» — Стах делает паузу, чтобы оценить Тимову слабую реакцию. — Вот и я о том же. Так ей и говорю. А она давай артачиться. Я спрашиваю ее, в чем дело. А это из-за того, что я однажды сказал ей: «Найдите уже, чем заняться, — у вас столько книг». Она все наши записи читала, как-то у меня спросила: «Вы теперь общаетесь заочно?» Даже вот писать начала. Третий лишний. Только Ремарку не говори. Хотя он, кажется, третьего выпилил? Это без разницы. Какое ей дело? И вот, значит, она собралась на меня писать докладную.

— За что?

— За «Трех товарищей».

— Чего?..

— Вот и я ей о том же. Книга моя: что надо, то с ней и делаю. Говорю: «Хотите шоколадку?» — это чтобы замять конфликт, вместо трубки мира. А она отвечает: «Две»…

— Эй, там, на «Л», вы что разбушевались, не пойму? Лофицкий, ты создаешь в кабинете помехи, когда болтаешь не по физике.

Стах, приструненный, шепчет Тиму в ухо — тот замирает от этой близости пришибленно, даже пальцами не шевелит:

— Очень даже по физике. Он просто не в курсе.

Тим чуть отодвигается и спрашивает еще тише:

— И ты купил ей две?..

— Я бы купил, но она стала повышать ставки.

— В каком смысле?..

— В прямом. Под конец шоколадок накопилось шесть. Говорит: не так смотрел.

— Это бывает. Когда ты надменный.

— И когда я надменный? — возмущается громким шепотом.

Соколов отнимает от журнала мрачный взгляд.

— Почти всегда.

— Тимофей, ну что ты выдумал? Не почти, а всегда. Как Печорин.

— Как Грей.

— Я люблю Уайльда.

— Мне тоже нравится.

— Это о другом потерянном поколении.

— Может…

— Два на «Л»?!

— Итак, задача, — произносит Стах погромче.

Антоша отрывается от тетради и выразительно смотрит назад, уложив локоть на спинку стула.

— Шестаков?

— А чего я?.. — и утыкается обратно.

— А что с шоколадкой?..

— Я сказал: «Тогда нисколько», — и Софья книгой в меня запустила.

— Запустила?..

— Вот такой, — Стах показывает толщину, преувеличивая втрое. — А еще она меня прокляла. Она сказала: «Чтоб ты не осилил Джойса». Я схватился за сердце и выбежал.

Тим молчит, улыбается.

— Ты все наврал?..

— Спроси у нее сам. Так и было.

— Да что это такое? — возмущается Соколов. — Лофицкий, пошел вон. Если тебя засекут, говори, что выгнали. Без допуска не возвращайся. Я тебя теперь тоже не хочу видеть. Это ты, Лаксин, виноват, так и знай. Поссорил меня с главной преподавательской отдушиной.

— Это вы обижаетесь, потому что я не с вами болтаю, — вставляет Стах.

— Это так, но это к делу не относится, — отрезает. — Лаксин, а ты-то куда собираешься? Садись на место, пиши все, что Лофицкий тебе объяснил.

— А если я напишу?.. — все, что Стах «объяснил».

— А ты не угрожай мне.

— Арис?

— Да что у вас там еще?

Тим тянется в рюкзак и достает Стаху бумажный истребитель. Стах тронут до глубины души и не знает, как реагировать.

— Да ты уйдешь или нет?

— Я все-таки дождусь тебя, — уверен.

Только после этого под недоуменные взгляды он покидает сцену, очень гордый, как Печорин.

— Лофицкий, я разочарован, — бросает Соколов ему в спину.

— Я в вас тоже, но об этом вам не говорю. Это называется «тактичность».

— Лаксин, я заявляю, что ты Лофицкого мне испортил.

Тим безучастно продолжает чахнуть над физикой.

IV

Стах проскальзывает в библиотеку. Софья шипит ему вслед:

— Я на тебя донесу, прогульщик!

— Доносите.

Он уходит вглубь быстрым шагом, раззадоренный физикой и самолетом в руках. Садится на излюбленное место — общее. Достает из-под стеллажа книгу. Она пустая. Стах перелистывает ее от корки до корки. Трясет ей, ухватившись за сторонки переплета. Кладет ее обратно и озадаченно замирает. Осматривает самолет. Раскладывает.

Стах подрывается с места. Идет в художественную литературу, ищет двадцатый век. Сначала открывает все знакомое. Потом его царапает на корешке одно слово. «Возвращение». Стах вытягивает книжку.

Стах улыбается. Перечитывает несколько раз. Представляет, как тонкие Тимовы пальцы проглаживают сгибы — и создают птиц.

— Что ты тут делаешь?

Стах, пойманный с поличным, вздрагивает. Прячет улыбку, говорит с прищуром и вызовом:

— Использую книжки не по их прямому назначению. Так и доложите, — и забирает Ремарка с собой.

— Рыжий, ты куда это книгу понес?

— В зал для отчетности.

— Читальный.

— Это одинаково.

— Чтобы тебя терпеть, никакого шоколада не хватит.

— Мое — не требует.

— Это ненадолго.

V

Кажется, Тим понял слишком буквально его: «Дождусь», — как призыв к сиюминутному действию. Замирает в зале для отчетности, подходит медленно под удивленным взглядом, садится на соседнюю парту, вперед, вполоборота, кладет руки на высокую мягкую спинку офисного стула — и подбородок на них. То поднимает, то опускает взгляд. Слишком медленно и рассеянно.

— Сдал?

— У-у.

Стах пододвигает к нему записку. Тим берет лист в левую руку, не отнимая край от стола, читает. Отвечает последовательно, после каждого абзаца:

— Я сомневаюсь, что хоть что-то имеет смысл.

— Почему?

Пожимает плечами.

— Бумажный журавлик — это символ мира. Мне однажды подарил одноклассник. Года два назад…

— Зачем?

— Была причина.

— Логично, — усмехается.

— А я не люблю… ни готовить, ни посуду мыть, ни убираться.

Тим откладывает лист и возвращает руку на спинку стула. Замирает. Молчит. Стах наклоняется ближе.

— Ты физикой пришел заниматься?

— Боже, нет… — Тим устало ужасается.

— А что тогда?

Тим пожимает плечами и не сознается. Стах прикусывает губу. Опускает голову, чтобы не светиться — в смысле не раскрываться, но все равно светится — в смысле радости.

— Куда ты исчез в конце четверти?

— Прогуливал.

— Почему?

— Ну… наверное, так проще…

— Не учиться?

— Не ходить.

— А как у тебя с другими предметами, не с физикой?

— Ничего…

— Даже с алгеброй?

— Ну, трояк стоит — и ладно…

— И с геометрией?

— Боже… — слабо хмурится.

— Хуже, чем черчение?

— Не настолько.

— Но по химии у тебя пять?

— Не по физкультуре же.

— А по физкультуре что?

— Не знаю… Я не появлялся на ней с сентября.

— Как тебя еще не выгнали?

— Пытаются.

— Таскают по педсоветам?

— Угу.

— И как там, на педсоветах?

— Как в стае голодных стервятников.

— И оно того стоит? Прогуливать? Лишняя нервотрепка.

— Может, это меньшее из зол…

— А какое большее? Твои одноклассники?

Тим опускает ресницы, ковыряет стул. Ему все время нужно чем-то занять руки — это тоже невроз. Наверное, самый распространенный.

— И за что они тебя? Кроме того, конечно, что ты — это ты.

Тим тянет уголок губ:

— Ты мне скажи. Я прямо перед тобой.

— Не понял.

На несколько секунд Тим застывает растерянно и поднимает взгляд. У Стаха в этот момент самое честное лицо на свете. Озадаченное. Как на физике. Когда он выписывал формулы. Тим слабо усмехается и стихает.

Стах почти ложится на парте, подперев подбородок кулаком, и смотрит на Тима пристально, с жадностью художника. Тим спрашивает у него шепотом:

— Что?

— Пытаюсь понять.

— Если смотреть, не поможет.

— А что поможет?

Тим не знает, стихает. Улыбается.

Софья так их, дураков, и застает. Фыркает на них:

— Ну что, дождался свою физику?

— Ты мне скажи, физика. Пока прямо передо мной.

Тим тушуется и отворачивается. Стах, как очнувшись, промаргивается на черный затылок, трет глаза пальцами. Выпрямляет руки, касаясь стула впереди. Тянется пару секунд. Потом обходит ряд и подсаживается за парту.

— Ты подрался?

— Ерунда.

Они опять не замечают Софью, ей приходится уйти. Она бросает почти обиженно:

— Рыжий, с тебя шоколадка.

— Четыре, — а у него приступ щедрости. — Я подарил только одну из шести. А вторую вы скоммуниздили.

VI

Стах задержался на два часа. Мать истерит и ходит по квартире кругами, и спрашивает, в чем дело. Она бросает что-то вроде: «Мы его теряем». Все это похоже на нелепый медицинский сериал из тех, что она любит смотреть, только без медицины, хотя в этом доме каждый по-своему лечит.

Хуже всего, наверное, то, что Стах не уболтал Тима ни на физику, ни на еще одну встречу.

«Зачем же ты пришел сегодня?» — а Тим, как обычно, пожал плечами, как будто это сойдет за ответ. Может, у него было свободное время. Может, он не хотел домой. Может быть все что угодно. Стах устал в этом копаться, поэтому решил: пусть идет, как идет. Даже если Тим снова молчит.

I

Стах выводит «мама» и медлит, прежде чем поставить инициал. Это так странно звучит. Когда не к ней, а о ней. Почему-то он мысленно называет ее «матерью». И в обычном разговоре. И отца бы уже не смог назвать «папой». Даже не помнит, когда в последний раз к нему обращался.

Стах долго перечитывает последнее предложение. Пытается представить, что мать уехала и не держит с ним связи. Сюрреализм. Он сочиняет ответ целый день. И отвечает только на следующий:

II

Тим замолкает. Забирает с собой исписанный лист и подготовленные для него «Марсианские хроники» с закладкой.

Всю неделю у Стаха внутри сквозит чужим одиночеством. Его раздражает. Ему нужно что-то сделать. Закрыть окно, прогнать ветер, задернуть портьеры, выключить свет — и не видеть в другом его обнаженных полок — навсегда замолчавших.

III

Где-то на неделе заболевает Архипова, ответственная за классный журнал. Так что все утро его теряют, забывают, оставляют где-то в коридоре. Вот и теперь: третий урок — журнал пропал бесследно. Антоша рвется нести, но отправляют Стаха.

— А можно с ним? — не теряет надежды.

— Может, еще всем составом? — интересуется Сахарова.

Стах не против Антоши-посыльного, но идти самостоятельно не против тоже. Он за любой движ и кипиш, включая голодовки.

Стах закрывает за собой и пружинисто шагает по коридору. Что-то знакомое на пути. Пружина становится туже, а шаг — реже. Стах застывает.

Вот стоит «гуманитарная душа Лаксин». У окна. Скучает. Не торопится на урок. Но он никогда не торопится, это в порядке вещей.

Стах встает рядом с ним, словно окно — картина великого живописца. Тим замечает. Сцепляет руки в замок. Стах с видом знатока заявляет полушепотом, чуть склонив к Тиму голову и не отрывая взгляда — от главного:

— Забавно, да? До дома — рукой подать, а ты не можешь выйти через открытое окно, потому что через закрытую дверь не пускают.

— Оно открыто?..

— Сейчас проверим.

Стах порывом подходит к окну и справляется с нижней щеколдой. Оглядывается на Тима, очень довольный, и забирается на подоконник. Тим с него то ли в шоке, то ли в ужасе. Просит:

— Арис, слезай…

И осматривает коридор на наличие преподавательского состава. Но верхняя щеколда уже готова тоже. Стах открывает створку первой рамы и добирается до второй.

— Арис, что ты делаешь?.. — шепчет Тим пришибленно. — Перестань…

Но Стаху уже горит — вытворить что-нибудь безумное, чтобы Тим — обалдел на месте, как будто тому нужна причина — тормозить.

— Арис… — и Тимовы попытки воззвать к его рассудку только, наоборот, толкают — вниз.

Стах действительно слезает — в сугроб. Тим не верит, что он это сделал, перегибается через подоконник, смотрит на него сверху вниз. Шепчет одними губами:

— Сумасшедший…

— Давай быстрей, а то тебя засекут!..

Тим в ужасе мотает головой.

— Не дрейфь, Котофей, слезай. Быстрее. Ну же.

— Минус двадцать…

— Да, не месяц май. Быстрее!

Тим осматривается снова. Вот он слабо хмурится и поджимает губы — и на лице его отображается мучительный мыслительный процесс. Вот он еще раз пробует оглядеться. Вот он чуть отходит назад. Возвращается.

— Залезай обратно. Где твой рюкзак? Тебя потеряют…

— Наплевать. Идем.

— Куда мы пойдем? Без курток, по сугробам?.. Арис, не дури…

— Котофей, не трусь.

— Вот мы вылезаем померзнуть. Что дальше? По домам?

— Меня не пустят, — усмехается. — Раньше времени.

— Тем более, — шепчет Тим, тянет ему руку, — забирайся обратно.

— А ты хочешь остаться со своими любимыми одноклассниками? Что ты опять сопротивляешься? Я предлагаю тебе авантюру. Как будто ты сам не прогуливаешь. Давай, вперед.

— Ты заработаешь воспаление легких — залезай обратно, — голос у Тима становится увереннее с каждым протестом, но Стаху позарез — уговорить его.

— Какое еще воспаление легких? Что ты выдумал?

— Все, Арис, заканчивай.

— Останусь стоять здесь, — скрещивает руки, — пока ты не спустишься.

Тим оборачивается снова, хмурит брови в тихом отчаянии — перед его упрямством, машет уже заледеневшими на холоде пальцами в воздухе.

— Арис, пожалуйста.

— Молодой человек! — доносится из коридора чей-то голос.

У Тима округляются глаза. Потом угнетенно закатываются. Он шепчет: «Тебя здесь нет, пригнись». Стах застывает с возмущенным выражением лица.

— Зачем вы открыли окно?!

— Я не открывал…

— Отойдите.

Стах все-таки пригибается. Это зам по учебной части. Она пытается захлопнуть створки — и те ей поддаются. Потом заставляет Тима задвинуть все щеколды. Трудно понять, как он реагирует, потому что он, скорее, отсутствует при всем этом безобразии.

Теперь не слышно, о чем они говорят. Стах пытается подсмотреть, что там, и тут же прячется обратно. Да, отличная идея — высовывать свою рыжую голову, на белом фоне-то ее не видать.

Зам забирает Тима. Стах стоит еще несколько минут под окном. Мороз кусает за обнаженные руки. Снег тает в ботинках…

Стах уже представляет, как отреагирует вахтерша, когда он явится через главный вход, и отрапортует: «Искал классный журнал. В сугробе». Классный журнал…

Стах оглядывается. Как бы ему добраться до расчищенной дороги? Только если скакать по сугробам сайгаком. Но он не скачет — он пытается держаться ближе к стенам, под окнами, поэтому передвигается чуть наклонившись, медленно. И по дороге заодно недоумевает, зачем ему такое вытворять — без Тима.

IV

Минут через пять окно снова щелкает, и Стах замирает. Смотрит: тонкая фигурка долго возится со створками. Настолько долго, что Стах успевает вернуться обратно. Тим опускается на подоконник на колени. Разглядывает — это Стах научился понимать странное движение поломанного фокуса глаз. Тянет белую руку:

— Замерз? Залезай.

Стах хватает его и тащит на себя.

— Арис…

— Пошли скорее, пока я не заработал твое это воспаление легких. И пока никто опять не засек нас.

Тим тщетно пытается вырваться из цепких пальцев температуры окружающей среды и упирается в раму свободной рукой. Сопротивляясь, чуть не хнычет.

— Арис, да пожалуйста!.. Что ты такой упрямый?..

— А ты?

Тим валится на Стаха. Тот успевает удержать, задевает ледяным ухом чужую щеку. Тим отстраняется, все еще держит его за плечо, говорит убежденно:

— Ты заболеешь.

— Наплевать.

— Ты весь дрожишь.

— Давай, Котофей. Пойдем.

— Дурак… — выдыхает Тим несчастно.

Смотрит на него — озябшего. На краснющий нос, заалевшие уши, лихорадочный румянец. И, наверное, в какой-то момент все-таки осознает: Стах скорей замерзнет насмерть, чем отступит.

Тим освобождается от его хватки и спускается сам. Запирает за собой окно. Ежится. Идет. По сугробам. Вдоль стен. Мрачнее мрака.

— А куда это зам тебя уводила?

— Я за ключами ходил… — отвечает Тим без охоты.

— За какими ключами?

— От дома…

— Они были в куртке? — усмехается. — Зачем ты тогда опять ломался? Удовольствия ради?

— Думал тебя образумить… А ты дурак.

— Будет что вспомнить.

Тим болезненно морщится, ускоряет шаг и перестает отвечать на все выпады Стаха в стиле: «Ого, ты умеешь двигаться быстро».

Где-то через метров пятьдесят до Стаха доходит: Тим перестал говорить с ним.

I

В пути оказывается, что не так уж до дома и рукой подать, и идти жутко холодно. Стах, конечно, виду не подает… верней, не подавал бы, если бы зубы стыковались, как надо, и его бы не колотило крупной дрожью, и если бы кожа могла оставаться своего обычного цвета по усилию воли.

В подъезде немного теплей. Но ключевое слово — немного. Тим открывает дверь и запускает Стаха внутрь. Снимает обувь, с носками. Идет босиком, оставляя мокрые следы на полу. Слышно, как наливает воду, как царапает дном чайника о решетку плиты.

Стах осматривает коридор в полумраке, при звоне тишины. Тим минует его, сворачивает, скрывается за дверью. Стах осторожно заглядывает в маленькую комнатушку с окном напротив входа, прямо по центру. Тим роется в шкафу.

Все — в самолетах. Как будто они здесь всегда стояли: на каждой горизонтальной поверхности, кроме пола, разумеется. У Тима комната завалена кучей вещей и хлама. На письменном столе, помимо Ила и лампы, горы учебников, тетрадей и бумажек. Кровать заправлена кое-как, наспех. Стаха приучили — ровнехонько, как в армии.

Он заходит и считает взглядом. Все двадцать четыре. Здесь от количества его моделей нечем дышать. Тим выбирается из шкафа и пару секунд тушуется. Стах усмехается — почти вопросительно. Тим вспоминает, что обижен, всучивает ему сверток серой ткани. Говорит:

— Переодевайся.

Опять уходит. Стах снимает брюки с отсыревшими штанинами и насквозь промокшие носки. Разворачивает сверток, прикладывает к ногам. Разобравшись, с чем имеет дело, надевает треники. Собирает в руки свои пожитки. Замечает, что Ил какой-то странный и двукрылый. Подходит. Обалдевает: Тим прилепил крыло на пластыри.

Тем временем этот деятель ставит у кровати таз с горячей водой, на кровать кладет полотенце. Зовет:

— Арис?

— Котофей Алексеич, что это такое? Зачем ты Ила «лечил»?

Тим тут же теряется, трогает часы, затравленно молчит. Стах оборачивается на него с усмешкой. Замечает таз:

— Это чего?..

— Тебе. Отогреваться…

Он уходит обратно к шкафу.

— А это куда? — Стах кивает на свои вещи.

Тим рассеянно возвращается к нему:

— Повесь на батарею.

Потом он кладет на кровать в довесок к полотенцу комок шерстяных носков. Переодевается сам, пока гость развешивает результат своей глупости и усаживается на кровать.

Стах пытается коснуться большим пальцем ноги раскаленной лавы в тазу. Шипит и протестует:

— Кипяток.

Тим распускает галстук, стягивает с себя джемпер, расстегивает пуговицы рубашки — все, даже на манжетах. Как-то гипнотически медленно. Стаху удается за это время погрузить в воду ноги и привыкнуть к воде.

В ушах подозрительный шум. И в целом не по себе. Ощущений полно, начиная с того, что кожа после мороза горит. А еще нарывает внутри — и это точно не воспаление легких.

Тим берется за ремень на брюках. Он занимается собой и Стахом интересуется мало. Тот, в общем-то, не планирует разглядывать, отводит взгляд и смотрит на ногу, приподнимая ее из воды и растопыривая пальцы.

Это нормально. Что Тим при нем. Ничего такого. В общих раздевалках никто никого не стесняется. Не по себе, потому что дома?.. Стах внимательно слушает, как Тим снимает брюки, позвякивая пряжкой, и очень хочет, чтобы он поскорее закончил. И почему здесь так тихо?..

Вообще-то, Тим мог бы взять вещи и свалить в другую комнату. Стах бы при нем не остался. А если бы остался, не мялся бы два часа кряду. Нет, правда. Сколько можно?

Стах поднимает взгляд на Тима. Тот стоит, весь из себя задумчивый, в расстегнутой рубашке и боксерах, подогнув одну ногу. Ноги у Тима длинные и белые. Без иксов и овалов. Он точно неживой. Статуэтка. Стах не может отвести взгляд и не понимает, что ему не так — или наоборот.

Тим надевает штаны. Снимает рубашку. Светит острыми лопатками и позвонками. Двойной ремешок часов зияет цветовыми разрывами на худом запястье. И тут до Стаха доходит… и, как доходит, он осознает, что может быть стыдно рассказывать. И даже не рассказывать, а просто думать. Вот… на руках у Тима волосы есть, а на ногах — нет. Это просто мысль… Стах не дотягивает ее, не размышляет о причинах и следствиях. Это просто мысль, чертовски обескураживающая мысль, и она заставляет уши краснеть.

Тим заныривает в футболку, накидывает сверху толстовку, и часы прячутся за рукавом.

Стах не отслеживает. Опускает вниз голову и думает, что Тим сделал что-то страшно преступное — так колотится сердце.

II

Тим запропастился на кухне и оставил наедине со всяким… А когда вернулся и подал голос, Стах вздрогнул.

— Арис, сколько ложек сахара? В чай.

— Ни одной.

— Совсем?..

— Совсем.

— Даже если с лимоном?..

— Даже если.

Тим стоит еще пару секунд и наблюдает за ним, тихим и серьезным. Стах топит взгляд в воде и не замечает.

— Хочешь, я меду положу?

Стах приходит в себя:

— Котофей, ну что ты гуманитаришь? Я тебе говорю: я не пью сладкий чай. Никакой. И мед не ем. Хуже меда только риторические вопросы. Твои.

Больше Тим Стаха наблюдать не собирается, поджимает губы, исчезает из проема утомленным.

III

Он входит с двумя чашками. Одну отдает Стаху. Тот медлит. Пялится на паучьи пальцы. Берет, нарочно задевая их. Холодные.

Тим забирается на подоконник с ногами и отворачивается к окну. Стах пялится на него в профиль. Хочет позадирать.

— Ты все еще дуешься? что я тебя от одноклассников увел? заставил по курганам и ухабам переться? — спрашивает, словно сам себя. — Котофей?

Тим молчит.

Стах наклоняется вперед, интересуется вкрадчиво:

— Ты боишься подхватить воспаление легких?

Даже если боится — не делится. Стах откидывается назад, упираясь ладонью на кровать. Кусает Тима взглядом, кусает губы — они обветрились, и он их обдирает зубами.

— Ты как девочка. Маленькая. Лет пяти.

Тим сидит невозмутимый. Уставляется в чашку свысока, ковыряет ручку пальцем. Стах веселеет:

— Если тебя в щеку поцеловать, ты оттаешь?

Тим замирает. Может, оскорбленно. Помедлив, подносит кромку к губам и отпивает чаю.

— Тимофей, ну в самом деле, — раздражается Стах. — На что ты обиделся?

— Ты вроде умный. Подумай.

— Что значит «вроде»?

— Это риторический вопрос, кажется?..

Стах усмехается — и почти восхищенно.

— Ах вот так? Ты теперь будешь ко мне придираться?

Тим делает вид, что за окном интересней, чем в комнате, и разглядывает птиц. Игнорирует дальше. Стах, посидев еще немного без дела, заряжает в него полотенцем. Попадает. Тим проливает на себя чай. Стах неловко улыбается, зажмурив один глаз.

Тим, посидев пару секунд пораженно, осматривает причиненный ущерб. Затем слезает и уходит. В этот раз — надолго.

IV

Итак, действие воспитательно-карательной магии Лофицких-Сакевичей в режиме реального времени и реальных обстоятельств…

Акт первый. Субъект длительное время находится в расстроенных чувствах. Он может сообщать или не сообщать, что огорчен Стахом. Если сообщает хотя бы намеком, акт четвертый совершается быстрее.

Акт второй. Субъект уходит со сцены переживать страдания и оставляет Стаха наедине с одной из главных частей его жизни. Она впитана с молоком матери, встроена в мозг, она въелась под кожу, она смешалась с кровью и годами поступала с кислородом в легкие. Она просит себя любить и жаловать: ее Величество — Тамарин психоз.

Акт третий. Разъяренная и беспощадная, подымается из глубины сознания госпожа Совесть. Навстречу ей выходит Гордость и спесиво созывает на помощь своих товарищей: Чувство Собственной Важности (ЧСВ), Уверенность в Правоте Своей (УПС) и Эгоизм.

Совесть насылает на ЧСВ Сакевичей. Они спрашивают на все голоса и тембры, с чего Стах взял, что представляет собой хоть что-нибудь, где его первый миллион, где его гранты и патенты, почему он не стесняется себя — они его стесняются ужасно. Он огромная ошибка, они дали ему жизнь и крышу над головой, он учится в лучшей гимназии города, он должен быть благодарен и раболепен, если нет — он не заслуживает всего, что для него было сделано.

На УПС Совесть насылает Тамару. В руках ее разящий меч, именуемый Любовь к Ближнему Своему. У ЛБС несколько коронных ударов: «Подумай о ближнем своем», «Встань на место ближнего своего», «Береги чувства ближнего своего, как свои собственные» и еще сто тысяч принципов добра, каждый из которого сводится к межстрочной истине: «Прав всякий, но не ты».

К тому моменту, узрев поле боя, Эгоизм бежит, поджав хвост, и Совесть плюет ему кислотой сначала на пятки, затем на лодыжки, после — на колени, а в конце концов — на голову, потому что ничего уже от него не остается.

Поборов все барьеры, Совесть добирается до Стаха, заковывает его в кандалы и применяет одну из самых сильных по воздействию на человеческую психику пыток — капает ему на мозги.

Капать преступникам на мозги придумали еще в древности, в Китае. Сначала негодяев полностью лишали движения, совали в двухметровые ямы, а затем привязывали над ними чайник или кувшин на метр-полтора, чтобы вода капля за каплей методично разбивалась об их темные головы.

Казалось бы, ну капает и капает? Подумаешь. Но через несколько часов у любого, даже самого здорового, сдавали нервы, и он готов был признать за собой что угодно, хоть убийство, хоть смерч.

О чем же капает госпожа Совесть? О том, скольким хорошим субъект Стаха одарил и сколько плохого причинил Стах субъекту. У госпожи отчего-то Тамарин голос. В помощь ей идут все подручные средства — например, самолеты.

Акт четвертый. Стах признает грехи перед ближним своим. В это время просыпается весь спектр аналитических способностей, раскладывая ему каждую реплику и каждое действие — во всяком он находит себе укор.

Акт пятый. ЧСВ сожжено до пепла, УПС — в эпилептическом припадке, от Эгоизма не осталось и следа, Гордость не подает признаков наличия. Самое время покаяться.

Занавес.

V

Стах тянется за полотенцем, вытирает ноги, натягивает шерстяные носки. Уходит на поиски ванной — выливать остывшую воду. Разбирается, куда прятать таз, заканчивает с делами и смиренно подходит к кухне. Стучится по косяку костяшками пальцев.

Хозяин квартиры не реагирует, приходится и с этим самому справляться. Стах проходит, садится на стул, кладет руки на стол, как прилежный ученик, угрюмо молчит.

Поглядывает на Тима. Вдруг он все-таки заговорит.

Тим даже смотреть не собирается.

Стах выдает без охоты, тихо:

— Спасибо.

Тим поднимает взгляд.

Слабо кивает.

Стах сжимает предплечья до побелевших подушечек пальцев. Тим замечает, проникается чужим неврозом, слабо касается. Стах расслабляет руки.

— Ты совсем не думаешь, когда говоришь или делаешь?

— Конечно, думаю. Я даже уверен, что выходит остроумно, — усмехается. И только улавливает, что Тима ответ не устроил, тут же добавляет: — Я решил, что это нужно. Взять и бежать. Потому что ты все время грустный. Просто… было бы неплохо. Немного безумия. Нет?

Тим тянет уголок губ.

Капает кран. Висит тишина.

— Ты не очень-то это любишь? по сугробам бегать?..

Тим пытается сдержать улыбку. Ему удается. Стах вздыхает и соглашается. Не смешно так не смешно.

— Арис… давай…

Стах готов на любое «давай» и уставляется на Тима решительно.

— Давай в следующий раз притворимся, что я заболел, а ты меня сопровождаешь. Чтобы хотя бы уходить одетыми. Или давай прыгать в окна не зимой. Не посреди урока. Где вот, кстати… твой рюкзак?

— В кабинете остался, — и улыбается во все тридцать два планам на «следующий раз».

Тим вздыхает. Ставит локоть на стол, пропускает между тонких пальцев короткие волосы. Затем кладет ладонь на скатерть. Вероятно, думает, что со всем этим делать.

— Я разберусь, — заверяет Стах. — Это такая фигня.

— Тебя потеряют на уроке и позвонят родителям.

Стах даже отвечает не сразу, застывает — с этой мыслью. Усмехается:

— Будет шоу.

— Они строгие?..

— Ну… мать больше истеричная, — бросает, как будто не очень сильно.

— Оно того стоило?..

Стах смотрит на него пару секунд внимательно, наклоняется к нему, прикусывает губу, шепчет:

— Ты заставил моими самолетами всю комнату?!

Тим теряется, отворачивает голову, молчит. Стах немного унимает улыбку. Почему-то он уверен, что стоило.

— Раз уж я наломал, давай я тебе Ил «вылечу». По-настоящему. У тебя клей есть? Только не ПВА какой-нибудь. Нормальный.

Тим, задумавшись, переключается на задачу и поднимается с места.

I

Стах сидит за столом, ковыряет бежевые полоски подушечкой пальца — ногти у него коротко подстрижены. Отдирает от крыла. И только потому, что рука Тима попадает на глаза, клеит на тыльную сторону его ладони. Сколько помещается. Помещается три штуки. Приглаживает. Похлопывает — ободряюще. Усмехается:

— Ну, расскажи, Котофей, как ты до этого додумался.

Тим показывает указательный палец с глубокой, вымытой до основания, царапиной: как если бы кожу распороли, но кровь не потекла. Заключает:

— Бумагой порезался.

Стах разглядывает палец, сдерживая смех.

Он откручивает крышку от тюбика, промазывает Илу рану ватной палочкой. Сосредоточившись, перестает быть колючим, но сохраняет дьявольщину в глазах. Может, потому, что щурится — по-лисьи. Скрепляет крыло с корпусом и держит. Считает про себя.

— Там еще посыпались? Давай их тоже. Заодно.

II

Тим притащил с кухни табурет, уселся рядом. Наблюдает, подперев рукой голову. Усыпленный или, скорее, попавший под гипноз чужой работы, спрашивает лениво:

— Ты давно этим занимаешься?

— Четыре года.

— Долго делать один?

— Не могу перестать, пока не закончу. Так что выходит недолго. Месяц или два.

Тим странно смотрит. Не мигая. Но Стах не замечает, слишком увлеченный делом.

Потом Тим берет в руки Ил. Наверное, он успел рассмотреть каждый в подробностях, особенно этот, потому что нашел спрятанные под крылом вензеля инициалов «А. Л.», интересуется:

— Лофицкий — это мамы или папы?

— Матери.

— Ты вторую фамилию не пишешь?..

Стах усмехается. Тим вспоминает:

— И Соколов тебя зовет одной.

— Да. Он сказал: одна на выбор, а то я — слишком длинный, и ему запарно обращаться. На самом деле, остальные учителя отцовской зовут. Потому что отец там учился. И его отец. И мой брат.

— Это который Сергей?..

— Ты даже помнишь? — усмехается.

— Да, он… — Тим тушуется: то берет в руки, то отпускает шасси. — Он как-то за тебя заступился. Потом все обсуждали.

— А. Ну да… — усмехается. — Заварил — и расхлебывал.

— Заварил?..

— Да там мутная история. Просто отец против, чтобы сор из избы выносили. Они в этом с матерью схожи.

— Я не понимаю…

— Это нормально, — утешает.

— Я просто… Ты…

— Что?

— А с кем ты недавно?.. с братом?

— Мы не ладим.

— А тогда?..

— Когда?

— Когда он заступился. Он за тебя подрался.

— Ни фига. Он за авторитет подрался. У них компашка была, как стая волков. Кто победил — тот вожак.

— А ты?..

— Да там не во мне было дело.

Тим замолкает. Рассеянно улыбается. Говорит:

— Глупо, наверное… но я тогда… подумал, что хочу такого старшего брата. Про него еще наши девочки постоянно болтали, мол, красивый очень, на гитаре играет, песни сочиняет…

— Ну да, — усмехается, — Человек-Четыре-Ч.

— Чего?..

— Честь, честность, чемпионство, чары. Не смеешься? Наверное, не слышал, чего он пел на концертах. У него, что ни песня, то комплект: честь — это про долг патриотический, честность — о дружбе, чемпион — это он, естественно, а чары — про женщин. Он у нас хотел в группе петь. Музыкант, — как-то язвительно и грустно смеется.

— Что в этом плохого?..

— Ничего, если для своих и чтобы девочку в постель затащить. А скакать по сцене — извините. Его сразу из дома и выгнали бы.

— Ты… — в одном местоимении сразу столько разочарования, что Стах застывает и уставляется на Тима.

— Что?

— Ничего…

— Нет, говори, раз начал.

Тим, помедлив, тянет без охоты:

— Это глупо: запрещать, если талант.

— Какой талант, Котофей? Я тебя умоляю: он родился в семье военных, он военным умрет.

Тим смотрит непроницаемо. Пауза мигает неоновой вывеской: «Ты идиот?» Как ни странно, только в этот момент Стах понимает, что зацепило в Тиме, что к нему приковало. Он не такой, как они. Он скорее… из мира, в котором Стаху запрещено находиться. С мыслями, которые ему запрещено думать. С поведением, за которое его давно бы уже выпороли. И Стах пытается себя или не себя перед ним оправдать:

— Они хотят как лучше…

— Кто?..

— Семья.

— Как лучше кому? Ты в науку хотел? Иди в науку.

— Это у Соколова сдвиг, что мне надо в науку. Все хотят меня куда-то пристроить, так вышло. Каждый второй.

— А ты?

— Не знаю я. Уже два года не знаю.

— А раньше?..

— А раньше я себя не спрашивал. Был спорт и учеба. И никаких вопросов. А мелким я хотел в летчики: такая вот ирония.

— Почему?..

— Потому что мечтал в небо, а отправили плавать, — усмехается.

— Ты пловец?..

— Был.

— Бросил?

Стах усмехается — и молчит. Потом, подумав, говорит спокойнее:

— Ты это не бросишь.

— Но ты сказал, что был.

— Да. Я теперь ненастоящий пловец. Я теперь так. Балласт.

— Почему?

— Как ты мне сказал о журавлях? — Стах пытается вспомнить, поднимает взгляд. Произносит как можно мягче, со слабой усмешкой: — «Была причина»?

Тим оставляет шасси в покое, натягивает рукава на пальцы, уложив руки между худыми коленками, и стихает. Потом, поразмыслив о чем-то своем, тянет уголок губ:

— Летчик Арис Лофицкий… Неплохо звучит…

Сердце пропускает удар. Жесть какая-то аномальная.

III

Стах стоит в ванной, моет руки и думает, прислушивается к себе. Странно ему как-то. Иначе. Он вытирается и выходит обратно.

— Котофей? — зовет он. — А ты лампочку мою пристроил?

Тим сидит возле Ила и клеит обратно на него пластыри со своей руки.

— Она лежит…

— Зачем лежит?

— Там же надпись.

— Сотри.

— Нет.

Стах усмехается. Подходит, садится рядом, уложив руки на стол.

— Зачем ты лепишь опять ерунду эту?

Пока Тим теряется с ответом, вспоминает о чем-то и решает:

— Забавно, что сломалось слева…

Тим любуется готовой работой и отодвигает Ил на место, под лампу. Спрашивает тихо:

— Почему?..

— В девяносто шестом Ил протаранил Боингу стабилизатор и левое крыло. Спровоцировал взрыв. И сам потерял управление. Триста сорок девять человек. Никто не выжил.

Тим застывает. Уставляется на Стаха. Тот задумчиво смотрит на Ил — и молчит.

IV

Стах, стоя на коленях на кровати, изучает книжную полку. Туча биологических энциклопедий. Причем не школьных. Из школьных: детские про птиц. Штук двадцать. А слева — классика. Присвистнув, Стах вытягивает одну:

— Это ты Сартром на ночь балуешься? А я думаю: чего ты грустный ходишь…

Тим садится с ним рядом.

— Ты знаешь, кто такой Сартр?

— Я много чего знаю. У меня бабушка — профессор философии.

— Ты шутишь…

— А дедушка мифологию преподавал раньше. А потом увлекся часами с кукушками. Чинит. У него своя мастерская дома. Там их штук пятьдесят, наверное: на стенах нет пустого места. Весь кабинет тикает, представляешь?

Тим проникается атмосферой: Стах понимает по его осторожной улыбке.

— А они не в Питере живут?

Тим тушуется на пристальный взгляд. Извиняется тоном:

— Ты просто говорил… что хочешь переехать… Я подумал…

Стах смотрит на него озадаченно. Ставит книгу на место, спускается, усаживается рядом. Усмехается, качает головой — обалдело.

— Что?.. — не понимает Тим.

— Не знаю…

Вообще-то, знает. Только стесняется сказать. Тим как будто насквозь его видит. Еще с первой встречи, с самолетов. Тим — он…

— Арис, а ты?.. только самолеты умеешь делать?

— А что?

— Ну… а ты не поможешь?.. — Тим почему-то смущается. — Скворечник сделать?

— Скворечник? — усмехается.

— Для воробьев…

Стах еще больше веселеет. Но, как ни странно, говорит:

— Ну давай. Из чего? Из коробки?

Тим слезает, наклоняется к кровати, просит поднять ноги и выдвигает ящик. Нехилый это ящик, длиной с кровать. Стах сидит по-турецки и смотрит сверху вниз на него, наклонившись вперед. Там на одной половине вещи лежат, а вся другая половина — деревяшки какие-то, дощечки, инструменты…

— Это хобби твое?.. — усмехается.

— Нет, это…

— Что?..

— Просто…

— Просто спишь на этом?

— Да нет…

— А как?

— Ну… Вот так… — отвечает Тим. И, решив, что ответил, добавляет: — У меня папа с этим не очень: он говорит, что ему только живое дается.

— Живое — это в смысле?

— Он у меня ветеринар.

— А ты поэтому в биологи подался?

— Может…

Стах усмехается снова и смотрит на Тима несколько секунд заинтересованно. Тот смущается:

— Что?..

— Занятный ты, вот чего.

— Не занятней тебя…

— Да? — веселеет. — И часто я тебя занимаю?

Тим не понимает, что за вопрос. Всерьез не понимает — и смотрит то ли рассеянно, то ли перепуганно, то ли озадаченно, то ли все вместе… Стах не в курсе: он спускается на пол, начинает изучать, что к чему.

V

Тим вроде увлечен происходящим, но мало в чем участвует. Так, на подхвате. Поэтому на втором часе он сгонял себе за чаем и конфетами. Стаху тоже предлагал, но тот не ест, когда занят.

Они общими усилиями уже соорудили каркас — и остались мелочи: жердочка, вход и крыша.

Тим задумчиво шелестит фантиком, обнажая конфету.

— А ты никогда не думал в проектировщики пойти? В инженеры… Там же нужно… чтобы аналитический склад ума и фантазия хорошо работала.

— Я думал. Мне надо тогда сразу будет собирать манатки, уезжать. Позвоню уже оттуда, скажу: «Привет, родители, я поступил. На инженера». А они: «Ты нам больше не сын». И мать истерить будет много и долго: «Как же так, Аристаша? Что же это такое?..»

— Она тебя «Аристаша» зовет? — Тиму и забавно, и умильно — он весь плывет.

— Так, Котофей, отвали, — усмехается.

Тим, очень довольный, предлагает открытую конфету. Стах смотрит на нее пару секунд и думает: хочет, не хочет. Конечно, он не хочет. Он же в здравом уме. Он в здравом уме, но он зачем-то наклоняется и кусает. Морщится, говорит:

— У меня сейчас вся жизнь слипнется.

Тим улыбается:

— А я предлагал тебе чай…

— Ты сладкий пьешь?

— Да.

— Кранты.

— Ты совсем сладкое не любишь?

— Терпеть не могу.

— Водички?

Стах кивает, и Тим поднимается с места. Только когда он во второй раз уходит, Стах вспоминает, что они, вообще-то, прогуливают уроки — и уже черт знает сколько времени прошло. Поэтому когда Тим возвращается, он спрашивает уже без огня в глазах, с какой-то задавленной паникой:

— Котофей, а времени-то сколько?

VI

Стах собирается уходить за полчаса до окончания последнего урока. Переодевается. Обувь все еще сырая: по сугробам-то скакать.

Тим накидывает ему куртку на плечи. Стах так и замирает — в согнутом положении. Сначала поднимает взгляд. Тим смотрит куда-то вбок, не реагирует. Стах выпрямляется.

— Давай номерок, заберу твои вещи. Зайду к тебе по дороге обратно.

Тим мотает головой.

— Нет, я… наверное, с тобой пойду.

I

Стах притих. Чем ближе он подходит к гимназии, тем явственнее картина: он исчез, никому не сказав, а Тима заметили — и зам, и вахтерша. Вдруг эти два факта совместят?

Сахарова могла тут же позвонить родителям, а мать бы тогда подняла на уши все известные ей инстанции, сидела бы в гимназии, пришлось бы ее отпаивать валерьянкой или чем покрепче… Только Стах — отличник, а прогульщик — Тим. Интересно, на кого в итоге спустят всех собак? Неплохо он решил познакомить первого друга с семьей. Им быстро запретят общаться.

И потому, что Стах не в себе, и потому, что Тим — тоже не легкий на подъем товарищ, они молчаливо грузятся и периодически нечаянно толкаются плечами.

II

Когда они входят в гимназию, звонок уже прозвенел: это Тим сто лет шнуровался. Текут вокруг изумрудные пиджаки, жилетки, джемперы, брюки и юбки. Дюжина гудящих голосов. Тим замирает, как вкопанный.

— Котофей, ты чего?

— Я… тут подожду.

— Давай я твои вещи заберу? И куртку заодно отдам.

— Н-нет… я… потом.

— Точно?

Стах пытается разглядеть в пустых глазах хоть что-нибудь, но они молчат.

— Иди.

III

Стах собирается во второй корпус — к своим: сейчас была физкультура. По дороге натыкается на Антошу. Тот отдает ему рюкзак и проходит мимо, пренебрежительно пихая плечом. Стах не понимает. Оборачивается ему вслед.

— Рыжий, ты че приперся-то? — замечают одноклассники, сносят с собой, в поток. — Тебя же забрали срочно. Нормально все?

— Не понял.

— Да Сахарок наш взволновалась, что ты долго журнал несешь — и Шест вызвался идти проверить. Когда вернулся, она уже твоим предкам звонить собиралась. Шест сказал: тебя мать забрала. И что рюкзак занесет, — весь день с ним таскался.

Стах не верит ушам. Что-что сделал Шестаков?..

Они еще хотят что-то сказать, но Стах уносится за Антошей. Ловит его в холле за предплечье. Пару секунд они смотрят друг другу в глаза. Стах не знает, что сказать. Антоша вырывается — говорить с ним не хочет. Снова теряется в толпе.

Стах лавирует между изумрудных масс, хитростью пробирается в начало воющей очереди, отдает номерок. Получив вещи и покинув толпу, тушуется пару секунд. Ищет Тима взглядом: того нигде нет.

Стах прячет свою куртку в рюкзак. Остается в чужой. Пока переобувается и ждет Антошу, то и дело тонет в воротнике. Ничего не может с собой поделать: охренительный у Тима одеколон.

VI

Стах выходит вслед за Антошей из гимназии. Тот ускоряет шаг, пытается вилять, но Стах — за ним, не отступая. Антоша замирает. Выдает:

— Я с прогульщиками не общаюсь, рыжий. Отвали. Видел, как ты драпу давал по сугробам. Позорище.

— Тогда зачем ты прикрыл меня?..

— Затем, что мать твою жалко: она волнуется, только о тебе и говорит, какой ты молодец, все делаешь, совсем не отдыхаешь.

— Ты-то откуда знаешь?

— Моя тоже, вообще-то, в родительском комитете, — Антошу задевает. — И между прочим. Побег — это же выговор, еще в личное дело пойдет… а тебе нельзя: у тебя ни одного замечания.

— Не выдумывай.

— Завязывай с этим двоечником общаться. А то скатишься. Правильно Соколов сказал: он тебя испортил. Ты никогда не прогуливал, даже больной приходил, с температурой.

— Ты вообще слышишь, что говоришь-то? Как можно человека испортить? Он же не вещь, чтобы портиться. Может, я вот такой — прогульщик?

— Ты не прогульщик. Я тебя восемь лет уже знаю.

— Да что ты знаешь? Что ты вообще можешь знать?

Антоша хмурится. Подходит ближе, цедит:

— Это был первый и последний раз. Но второй раз от меня не жди помощи: я не дурак. И подумай, что ты творишь со своей жизнью, — пихает. Уже в пути бросает: — Будет тебе задание. «Сверх домашки».

— Ты ничего не знаешь, — повторяет Стах ему в спину.

— Ты обо мне — тоже, — оборачивается. — То-то ты удивился.

Стах молча психует. На правду. И потому, что разглядел за спесью человека, хотя восемь лет его в упор не видел.

V

Стах перед самой дверью в квартиру вспоминает, что в чужой куртке, и его как обливает изнутри кипятком. Вот мать бы назадавала вопросов…

Он меняет местами куртки: свою достает, чужую кладет в рюкзак. Чувствует себя каким-то мошенником. Хотя мошенников, наверное, не особенно мучают матери?.. Тут он осознает масштаб проступка. Вот только… он уже его совершил.

VI

Антоша вложил Стаху в дневник листок с домашним заданием. Ничего не упустил. Даже записал очень аккуратно (не то что Тим): «Привет от Соколова. Он сказал, что скучает. В целом — с нами. А не просто по тебе». Госпожа Совесть негодует насчет Стаха. Он занят делом и пока что держит оборону.

Закончив с уроками, Стах впервые в жизни подделывает заявление от матери. «По семейным обстоятельствам». Она входит, когда он ставит подпись. Он леденеет. Но виду не подает, буднично интересуется:

— Ты вовремя. Я только закончил. Чаю?

Мать застывает в проходе. Осторожно улыбается:

— Есть повод?..

— Кажется… — Стах думает на ходу. — Может, у меня друг появился.

Мать уходит ставить чайник. Стах думает: с бабушкой такого бы не прокатило, она бы заподозрила его во всех грехах на одно лишь «кажется»: как недавно и было. Да ей бы и врать не пришлось. Наверное, Стах бы смог объяснить. Ей бы смог.

VII

Мать опять насластила чай. Стах вроде говорил ей однажды, что такой дряни не пьет, вроде говорил, потом замял, чтобы ее не расстраивать, и старался сам наливать. Теперь сидит, травится. Ладно, все ради матери.

— И что за друг?

Ну вот кто его за язык тянул?

Стах отпивает чаю, чтобы придержать ответ. Чего он матери скажет? «Прикинь, я уроки прогуливал. Скворечник делал. С десятиклассником»? Ее ведь хватит удар.

— Ты же Шеста… -кова знаешь?

Мать как засветится — аж расцветет. В чувствах говорит:

— Подружились-таки? Я ждала! Мы ждали, — какие-то сомнительные третьи лица… — Он такой мальчик ответственный, сообразительный, тобой вот восхищается. Я у него спросила, отчего вы не дружите, а он сказал мне: ты человек целеустремленный, только в учебе заинтересован, и это очень хорошо — это мне большая гордость. Вот какой мальчик. Аристаш, это так здорово! Я так за тебя рада!..

VIII

Долго не спится. Значит, не устал. Если остались силы. Значит, не хватило нагрузки. Стах ворочается с бока на бок. Дурацкое Антошино: «И подумай, что творишь со своей жизнью».

Это просто Тим. Всего лишь Тим. Никто Стаха не портит: он сам Тима из окна вытащил. Насильно почти. А тот безвредный. Он тихий, он — безопасный. Стах так и видит его — нелепо беспомощного, то с самолетами в руках, то в крови, то с курткой этой, то на полу в библиотеке, то сегодня вот… на подоконнике в гимназии, когда он свалился… то у шкафа. Твою…

Это всего лишь Тим.

Накрутившись с боку на бок, Стах резко ложится на спину, распахивает глаза и пялится в потолок. Ему кажется, что пропахла вся комната. Курткой, которая лежит на стуле. Заключенным в человеке севером.

I

Перед первым же уроком Стах тянет Антоше руку. Тот не понимает, в чем дело, и обалдевает: Стах ни с кем из класса не здоровается, он в принципе не любитель рукопожатий — это дело грязное, потом приходится сразу тащиться к раковине… Антоша даже забывает, что обижен, и с полуоткрытым ртом жмет ему ладонь. Стах объясняется:

— Спасибо за вчера. Я оценил. И домашку, и рюкзак, и то, что прикрыл.

Антоша пытается держать серьезность, но расплывается в улыбке и даже как-то робеет. Стах не дает ему сказать: «Да ничего такого», — и уходит. Мыть руку, разумеется. Это не в обиду Антоше — после любого бы так сделал.

II

Стах приносит Софье шоколадку. Она в этот раз замечает, улыбается, даже берет себе и вертит в руках.

— Там твоя физика сидит. Снова какая-то грустная.

Стах ныряет за стеллажи быстрее, чем Софья успевает закончить.

Тим забился в угол, обнимает руками рюкзак. Стах замедляется, опускается с ним рядом. Залипает на дрожащие черные ресницы. И форму закрытых глаз-полумесяцев. Залипает c минуту, пока Тим не уставляется — вполовину испуганно, вполовину удивленно.

— Ч-чего?

— Думал: ты спишь.

— Нет, я… не могу… не дома.

Тим оживает, садится поудобней. Пристает к собачке на рюкзаке — трогает ее пальцами. Стах прислоняется к стене затылком, говорит:

— Я уснул часа в два ночи.

— А я под утро…

— Серьезно? — увлекается, снова смотрит. — А ты чего не спал?

— Думал. О самолетах.

— Что думал?..

— Как так вышло, что Ил…

— А что он?

Тим пожимает плечами и не вдается в подробности.

Стах, вспомнив, почему сам не спал, достает его куртку. Отдает. Говорит:

— Спасибо.

Тим принимает. Подкладывает под себя ногу, поворачивается к Стаху, но на него не глядит, только на куртку — и теперь она становится жертвой его невроза.

— Я прочитал «Марсианские хроники».

— И как?

— Мне понравилось про дом.

— Да. Наверное, это самый лучший рассказ цикла. Я не очень люблю Брэдбери. Читал еще у него «По Фаренгейту» и «Надвигается беда». По-моему, «По Фаренгейту» — самая слабая антиутопия из всего, что я видел. А «Надвигается беда» мне понравилась из-за отсылки к «Макбету» и главной темы, хотя… я не оценил, как она была раскрыта.

— Когда ты все успеваешь?..

— Я постоянно под контролем: мне некогда бездельничать.

Тим задумчиво стихает и снова прикрывает глаза. Стах зависает на нем. Потому что может зависнуть: никто не видит, даже Тим. Это не странно думать о парне, что он ничего?..

III

Звенит звонок. Тим стонет и стекает вниз. Стах встает и тянет ему руку. Тиму не нравится. Он демонстрирует всем видом. Как маленький. Потом хватается без желания, позволяет вытянуть себя с места. Роняет куртку. Поднимает и ее. Долго возится с ней, убирая в рюкзак. Стах не торопит. Они опять молчаливо выходят и расходятся каждый в свою сторону.

IV

Стах думает позвать Тима куда-нибудь в выходной. Но это конец недели, завтра библиотека закрыта, Тим не появляется. Стах не оставляет ему записок, хочет теперь общаться лично. Думает заявиться к нему в гости — позвать. Но наступают выходные — и он трусит.

V

В понедельник Стах тащит с полки поэмы Лермонтова, потому что задали «Мцыри», и садится читать — все перемены, что здесь ошивается. Он старается вникнуть, но рифмованный текст ему плохо дается про себя, плюс еще рядом сидит Тим, а тот сам по себе — сплошной отвлекающий фактор, даже когда ничего не говорит и не делает, а просто находится. Стах закрывает книгу:

— Прочитал десять страниц. Как ты думаешь, что я понял?

Тим отрывается от того, что «Надвигается беда», и внимательно слушает.

— Ни-че-го.

Звенит звонок. Стах отдает Тиму в руки «Мцыри» и уходит, не дожидаясь его. Это случается на последней их перемене, потом — домой.

VI

А после — ад все-таки замерзает: Тим является после уроков. Стах обалдело уставляется на него, застывшего. Тот — не менее обалдело — в ответ.

— Ты правда ждал?.. все это время?..

— Я упрямый, — Стах делает вид, что ему такое — раз плюнуть.

Тим приземляется рядом. Косит на текст. Откуда-то с расстояния — ему и не видно. Стах перестает изнурять мозг бестолковыми попытками чтения и застывает. Тим говорит шепотом:

— Это моя любимая поэма у Лермонтова.

Стах тянет книгу на середину. Тим забирает себе. Предлагает:

— Давай вслух. Мне кажется, стихи так лучше воспринимаются.

И он читает. Неторопливо, отмеряя ритм, выбирая интонации. Стах сползает вниз и вслушивается в его тихий голос. Слова оседают где-то глубоко в подкорке — и не выражаются. Как фотографии до проявителя.

Тим заканчивает строфу и отдает. Показывает пальцем начало следующей. Стах принимает эстафету. Читает в том же темпе, делая паузы, — и вникает. Ребенком представляет Тима — бледного, слабого, тонкого. Даже видит в твердости его характера что-то, что прячется за всей этой робостью. Это что-то, что страшно цепляет в нем.

Стах завершает отрывок длинной паузой и тянет Тиму книгу. Тот сидит, развернувшись, с полузакрытыми глазами, и перебирает пальцами рукав рубашки.

— Будешь слушать?

Тим распахивает глаза и тушуется. Как будто извиняется:

— Ты хорошо читаешь.

— Как-то я победил на конкурсе чтецов. Только не знаю зачем.

— Зачем победил?..

Стах не понимает, как у него вышло добавить последнее предложение — и теряется. Прячется от ответов и мыслей за чтением.

Тим еще всматривается несколько минут в него то ли бездумно, то ли, наоборот, озадаченно, и лишь затем возвращается к слушанию.

— «Вдруг — голос»… — Стах напрягается. — О нет, это любовь нагрянула нежданно…

— Разве? Там, кажется, ничего такого…

Стах верит Тиму на слово. Но отрывок о грузинке делает момент неловким — и с каждым словом все больше. Стах краснеет мучительно, как будто он читает не поэму о тоске по родине, а лютую порнографию. Он отбивается, как может:

— Почему везде должна объявиться женщина?.. Что, нельзя без вот этого всего?..

— Ну… здесь она как символ свободы. Вот, дальше, гляди, — Тим наклоняется к книге — и от него веет болезненно знакомым севером, напоминая о недавней бессоннице. — «Я вижу будто бы теперь, как отперлась тихонько дверь… и затворилася опять!..» Даже не просто как символ свободы, а символ — утраченной свободы.

— Отлично. Символ. Но почему женщина? — конечно, Стах об отношениях в целом спрашивал, но…

— А ты кого хочешь? — не понимает Тим.

Стах напрягается — и в нем зреет бунт, только не знает — выхода.

Тим, свалившись в паузу, смотрит перед собой и приходит к мысли, что:

— Мцыри жил среди монахов и собирался принять обет. Наверное, он никогда не знал женщины…

Стах нервно усмехается и морщит нос. Тим еще об этом так сказал… Не грубо, не пошло, не сухо вроде: «Он не был». Иначе. Становится не по себе — от Тима, что он слишком взрослый для Стаха в эту секунду.

— Интересно, — а тот продолжает, — с чем Лермонтов ассоциировал свободу. Он тосковал по прошлому, даже, может, по чему-то первобытному в человеке, по страсти. Это, наверное, бывает, когда люди идеализируют прошлое. Миф о «Золотом веке». Лермонтов в «Думе» пишет с сожалением: «И предков скучны нам роскошные забавы, их добросовестный ребяческий разврат»… Мне в это не очень верится. Что раньше было лучше. Или что лучше будет…

— Ты пессимист, — Стах усмехается.

— Ты это сейчас понял? — Тим тянет уголок губ.

Они переглядываются. Стах смущается окончательно и возвращается к поэме — уже без претензий к женщинам. Тим его добивает:

— У тебя даже уши красные.

— Я знаю, — Стах делает вид, что ему такое — раз плюнуть.

VII

Больше ни слова из поэмы Стах не понимает. Он почти уверен, что Тим теперь считает его маленьким мальчиком, который не способен стерпеть описание красивой девушки. Он дочитывает уже без старания, лишь бы побыстрее. Тим тоже особенно не вникает. Это Стах понимает потому, что вырывает его из мыслей, только когда оповещает, что:

— Все. Я закончил.

Тим возвращается в мир, ловит его в фокус и интересуется:

— Ну как?

— Еще не знаю…

Они вместе собираются и идут домой. Тим поглядывает на Стаха изредка. Тот заранее придумал для него, что переваривает «Мцыри». Но Тим не нарушает тишины. Они даже прощаются жестом.

VIII

Стах думает перечитывать дома. Но дома его тоже накрывает. Волной стыда. Он не уверен, что теперь сможет нормально читать Лермонтова. Он не уверен, что Лермонтов хоть как-то к этому причастен. Он вспоминает, что должен выучить отрывок о грузинке…

I

Через несколько дней позор немного отступает. В обед Стах, оставленный Сахаровой на разговор об очередном мероприятии, выходит позже. Натыкается на Тима. Тот, как обычно, теряется. Размыкает губы. Может, для приветствий. Стах опережает:

— Ты куда?

— Н-на обед…

— Ты вроде не ходишь в столовую?

Тим сцепляет руки. Стах выдает раньше, чем соображает, — это же не в гости собраться:

— А можно с тобой?

Тим пожимает плечами — и разрешает с собой.

II

В северном крыле на третьем этаже — небольшая площадка, откуда три двери: две в кабинеты и черный вход в актовый зал. Оба кабинета — для кружков. Один — драмтеатр, другой — музыкальный. В перемены, когда все в столовой, здесь никого не бывает.

Тим не включает свет — и Стах не суется со своим уставом в чужой храм. Значит, так надо. Они рассаживаются на полу в полумраке.

Тим делится бутербродами. Они в салфетках. Стаху нравится — это же идеально: он как раз руки не вымыл. Он не знает, как сказать об этом Тиму. Тот тоже тушуется, с таким видом, словно салфетки — это признак безумия. Так они остаются каждый со своим непризнанным неврозом.

Стах откусывает и слушает отдаленный шум гимназии. Здесь как в другом измерении. Словно под водой. Странное чувство своего места…

— А ты давно здесь обедаешь?

— С седьмого класса, кажется…

— Почему?..

Тим пожимает плечами.

Стах за ним наблюдает. И потому, что наблюдает, замечает, как Тим ест. Он откусывает небольшими кусочками, настолько небольшими, что почти не откусывает. Потом смотрит на то, что осталось, словно пытается убедиться, что бутерброд не перестал быть бутербродом.

— Что за дела у тебя с едой?..

Тим молчит.

А еще он перестает есть. Велика трагедия — вопрос задали…

Стах понимает, что задел, не понимает, чем именно. Подумав, как исправиться, говорит:

— Я считаю, когда жую.

— Что?..

— Мелким я все время куда-то спешил, заглатывал еду и давился. Мать требовала, чтобы я жевал каждый кусок — по тридцать раз. Я считаю. Всегда.

— Тридцать раз? — Тим тянет уголок губ.

— Иногда я филоню — и считаю до двадцати. Если она не видит.

Тим пытается удержать улыбку. И то ли стесняется своей реакции, то ли еще чего: он закрывается от Стаха рукой. На несколько секунд. Затем серьезнеет. Смотрит внимательно и, может быть, даже ласково. Принимает решение. Просит:

— Обещай, что не будешь смеяться.

— Я не уверен, что сдержу слово. Но я постараюсь.

— Тогда — нет.

— Ладно, я обещаю.

— Я передумал.

— Котофей, так нечестно.

Стах упустил свой шанс. Где бы взять книжку с подробной инструкцией, как перестать надо всем хохотать. Или на крайний случай: как разговаривать с Тимофеем Лаксиным. Стах решает брать его все тем же, чем брал до этого, — терпением:

— Можно обедать с тобой вместе?

Тим смотрит на него задумчиво-изумленно.

Доходит почти сразу: Стах планомерно его лишает личного пространства. Думает сдавать назад. А Тим отвечает:

— Ладно… Если обещаешь не пялиться.

— Я обещаю, — Стах быстро учится.

III

Когда он не знает, как о чем-то сообщить матери, он ничего не говорит ей. Разбирается сам. И в этот раз тоже. Складывает обед втихомолку.

Нет достаточно веской причины, чтобы мать разрешила — всухомятку, в темноте, на полу. Аристаша, антисанитария и старшеклассник с пищевым расстройством. Отличная компания. Она бы оценила.

Но Стах не учел одного: мать постоянно вертится рядом и отслеживает почти все его действия. Нарезать теперь, что ли, колбасу в ванной? Включаешь душ и готовишь. Стах рассматривает этот вариант на полном серьезе. Как будто ему мало сумасбродства в жизни.

— Аристаша, что это такое ты делаешь? Давай я тебе ужин разогрею. Чего травиться бутербродами?

— Хочу травиться бутербродами.

— Заработаешь себе гастрит.

— Да почему мне всегда угрожают болячками? — хмурит бровь.

— А кто тебе еще угрожает?..

— То есть ты не отрицаешь? — усмехается, указывая на нее ножом.

— Отойди, — мать в ужасе — и отбирает нож. — Еще поранишься. Или другого поранишь.

Стах поднимает вверх руки. Уходит их мыть. После колбасы. А то они теперь на себе держат посторонние ощущения и запахи.

Мать дорезает сама.

— Не понял, — он смотрит на нее недоуменно, — что ты делаешь?

— Так же хотел бутерброды.

— Да. И ты была не в восторге.

— Как будто это тебя когда-то останавливало.

Он смотрит на нее, закручивая краны и вытираясь. Подходит ближе, заглядывает в лицо. Пытается найти подвох.

— Мам? У тебя все хорошо?

— Да, — она не понимает. — А что такое?

— А если я скажу, что бутерброды с собой забираю? — ему, видимо, острых ощущений не хватило. — Вместо обеда в столовой?

— А чем тебе не угодил обед в столовой?..

— После твоей готовки там нереально есть?..

— В смысле? И давно ты не ешь?

— Я всегда ем — у меня выбора-то нет. Но мне надоело. Лучше травиться бутербродами.

— Аристаша, у вас хорошо в гимназии готовят — кто угодно скажет.

— Может, и хорошо… Только я там есть не хочу.

— Почему? Что случилось?

Мать все откладывает. Она садится за стол, переплетает пальцы. Стах запрокидывает голову утомленно, но приземляется напротив. Сейчас начнется…

— Ты же понимаешь, что тогда надо отказываться от питания? И что ты будешь, бутерброды таскать? Я против. Еда всухомятку — это такая нагрузка на желудок…

— Я буду носить с собой чай.

— Аристаш, это не обед, это перекус, причем очень сомнительного качества.

— Давай не бутерброды. А все, что ты готовишь. Это лучше, чем в столовой.

Мать решает. Вроде ей льстит, и она точно знает, что у него будет в тарелке, а с другой стороны — не дураки же там работают, все по ГОСТу. Куда склониться — ей непонятно, поэтому она гоняет разговор по кругу несколько часов.

Но и это ей тяжко: она обещает подумать. Думает она, конечно, вслух, находит очередные аргументы, заглядывает к Стаху, делится. Ему уже принципиально, чтобы она согласилась. Иначе все мучения зря.

А к финалу она подключает отца. Зашибись: пообедал Стах с Тимом…

— Ты давай не выдумывай, — говорит наставительно. — Мой отец ел, я там ел, твой брат там ел — и никогда ни у кого претензий не было. А то все в столовой, а он у нас особенный? С маменькиной едой? Еще чего тебе?

Все, это конец, битва проиграна. Дальше можно даже не стараться. Стах падает лицом в тетрадь, как все выходят из комнаты. Дверь опять нараспашку, и сил закрывать ее нет.

IV

Стах думает, что это маразм — устраивать из-за столовской еды такие дискуссии. И покупает пирожки по дороге в гимназию. Только когда он открывает рюкзак, чтобы положить их, он находит контейнер с жарким, термос и еще в целлофановом пакете что-то сладкое. У него с собой еды больше, чем учебников.

Стах не знает, как на это реагировать.

Не реагирует. Все, с него хватит.

V

Стах спрашивает Антошу, хочет ли тот пирожки. Он деловито забирает. Тактично не интересуется, чего Стаха распирает от щедрости: видимо, полагает, что в курсе.

VI

Стах дожидается Тима. Тот, как обычно, к нему не торопится. Замирает на последней ступеньке и смотрит на пришельца, как будто забыл, что сам же на него согласился. Смиряется. Приземляется рядом.

Стах вроде хочет рассказать ему забавную историю с обедом, но не знает, с чего начать: тогда ему придется объяснять, почему его предки чокнутые. А он и себе не всегда это может… В общем, сидят они в тишине.

Только уже под конец перемены Стах интересуется:

— Котофей, ты же любишь сладкое?

Тим кивает. Получает в руки пакет с пирожным. Смотрит на аккуратную корзиночку со светлым кремом. Поднимает на Стаха странный вопросительный взгляд.

— Это мать готовила. Она кондитер по профессии.

— Ничего себе… — впечатляется. — А где она работает?

— Нигде. Держит семью сытой и чистой. Следит за мной, — усмехается.

— А… Мне кажется, хорошо, когда мама дома…

— Когда ее много, не очень.

Тим не соглашается. Пробует пирожное. Говорит:

— Вкусно.

Стах морщится.

— А ты совсем не любишь?.. сладкое?

— Терпеть не могу. Меня в детстве закормили. Можно тебе отдавать? Она все равно будет класть.

— А чего ты не скажешь?..

Стах теряется.

— Это сложно. С ней сложно.

— Ты поэтому?..

— Что «поэтому»?

— Со мной общаешься?.. — Тим улыбается.

— Нет, — выходит преждевременно и удивленно. — Я общаюсь с тобой, потому что ты моя физика.

— Или потому что… у тебя Эдипов комплекс.

Тим наблюдает за его реакцией, отчего-то очень смешливый.

— Тебе пора завязывать с Фрейдом, — убежден.

— Ты меня сравниваешь с ней…

— Я шучу.

— В каждой шутке…

— Да ну тебя.

Стах собирается и уходит. Но встает уже на лестнице и тоже запускает в него малоприятным фактом:

— Не знал, что тебя смешат извращения.

— Не совсем… — слабо отбрыкивается Тим.

— А что тогда?..

Тим пожимает плечами, не смотрит на него, смотрит на пирожное. Занятый этим чрезвычайно, отхватывает губами немного крема, облизывается. Ничего такого он не делает, но Стаху кажется, что он — специально.

Весь оставшийся учебный день приходится оправдывать себя перед собой. Тим на мать ничуть не похож, особенно внешне. И, в конце-то концов, он же парень. О том, что к Тиму он вроде как влечения не испытывает — и замечание пустое, Стах, конечно, не подумал.

VII

Вечером он узнает от матери, что вот так обедать будет не всегда, что она ему уступила, пошла на компромисс. Он изображает высшую степень благодарности и садится делать уроки. Заранее тоскует по несостоявшемуся обеду завтра. И продолжает сочинять оправдания…

I

Физика. Тим совсем не старается. Это становится понятно по парте — в микроскопических журавлях. Тим изничтожил тетрадный лист.

Стах усмехается фигуркам, пробует подержать их в руках, не может представить — какая сноровка должна быть для таких малышей. Тим наблюдает за ним внимательно и прячет взгляд, когда Стах — поднимает свой. Спрашивает тихо:

— Ты на меня не обиделся? за тот раз?

— Что? — Стах не помнит, что случилось.

— Я просто… — Тим теряется — и не знает, что он «просто».

— У тебя есть еще листок? — Стах переводит тему. — Я возьму.

Он уже подрывается, как Тим удерживает его запястье. Почти не касается — и заземляет мгновенно. Стах садится, как прилежный ученик, наблюдает его, готовый слушать.

— Ты тогда спросил, почему я смеюсь… Ты только ничего не подумай…

Стах ничего пока что не думает, но ответственно кивает.

— Мне было забавно, потому что я нашел — чем задеть тебя… Это очень плохо? Только не обижайся. Просто обычно это ты — задеваешь.

— Типа «отомстил»? — не понимает Стах.

— Нет, это как-то… само… Я потом, когда пытался понять…

— Лофицкий, ты опять прогуляться хочешь? Давно объяснительных не писал?

— Ты зафиксируйся, — шепчет Стах, — потом договоришь. Я листок возьму.

— Арис, — Тим снова его не пускает и в этот раз держит зрительный контакт — просящий, — я ничего не напишу.

Стах безнадежно валится — обратно, на стул. И заодно — в свинцово-синие глаза напротив. Промозглые, влажные, темные. Стах считает себя обязанным их обладателя оповестить:

— У тебя глаза, как Баренцев залив.

— Что?.. — обладатель выпадает в осадок.

— Ну, цветом, — Стах тут же пытается исправиться, хотя не знает — где налажал. — Необычно.

— Это ты опять «стараешься»?.. — не понимает Тим.

— Два на «Л», я передумал. Лофицкий, отбуксуй себя обратно. Будем наукой заниматься. А то опять придется тебя выгнать.

— Андрей Васильевич, дайте чистый листок.

— А что с вашим, испачкался? Лаксин, ты, случаем, не залил там всю парту слезами?

— Еще нет…

— «Еще»? — Соколов морщится. — Лофицкий, если тебя у Лаксина забрать, он разрыдается, как думаешь?

— Я думаю: ему и без меня есть над чем порыдать.

— Над оценками за физику, например.

— Например.

Стах забирает чистый листок, тревожит класс хождениями по Тимовым мукам, возвращается обратно. Пару секунд смотрит на самостоятельную, говорит:

— Ну, Котофей, это когда-то должно было случиться: займемся физикой.

— Может, не надо?.. — с надеждой.

— Не дрейфь.

— У меня на твое «не дрейфь» плохое предчувствие…

— Почему бы это? — усмехается Стах — и впервые от начала и до конца начинает «болтать по физике».

II

Стах терпеливо спрашивает Тима: «Понял?» Тим безустанно говорит: «Не очень», — и так раз пятнадцать.

Звенит звонок. Стах исчеркал Тиму лист: он пытался — и словами, и схемами, и формулами. Тиму вроде бы ясно до первой попытки решить — там и валится. Между ним и физикой по-прежнему стоит стена.

— Ну что? Как тебе? — веселится Соколов. — Не во мне дело? А то тут барышня одна сказала: значит, плохо объясняю.

Стах озадаченно хмурится, уходит к себе, собирает вещи. Тим кладет на стол самостоятельную, складывает себе в рюкзак исчирканный Стахом листок. Выходят они вместе.

Соколов только успевает услышать, как Стах в проходе продолжает искать к Тиму ключ — исключительно по физике. Тим канючит где-то в коридоре:

— Арис, ну хватит…

— Давай попробуем последний способ. На сегодня.

— Нет.

— Ну что ты сопротивляешься?

— Ну что ты пристал?..

— Ну Котофей, еще разок.

— Арис… — Тим чуть не хнычет.

Физика становится всего лишь причиной посоревноваться, кто кого уломает. Но дорога кончается раньше, чем это удается выяснить.

III

В четверг Тим скованно замирает у стеллажа, касаясь его пальцами. Стах расплывается в улыбке, хотя думал — держать лицо. Подбирает ноги, словно решил подняться, но лишь плотнее прижимается к стене.

— Котофей Алексеич? — зовет он торжественно. — Не по физике ли ты заглянул?

Тим ковыряет краску на стеллаже, тщательно разглядывая настоящий цвет дерева. Просит:

— Пойдем в зал для отчетности?

Стах подрывается с места.

IV

Тим ленится и утомленно улыбается. Это, наверное, от усталости. Он слушает вполуха, хотя с видом — сосредоточенным и понятливым. Когда Стах уточняет, что именно он понял, Тим рассеянно и тихо смеется, и прячет взгляд в рукав рубашки, когда кладет голову на руки.

— Котофей, ну что ты тупишь?

— Физика мне не дается.

— Как говорит Соколов, физика — барышня не гордая, но даже к гордой барышне можно найти подход.

— У меня с «барышнями» сложно. Это ты любишь искать «подходы».

— Я барышням не нравлюсь, мне ничего не поможет.

— Ты пробовал?

— Я знаю, что про меня болтают.

— И что про тебя болтают?

Стах затихает. А что болтают о бастарде, когда он сын рыжей… кхм… и у него есть брат в тысячу раз симпатичней? Тим поднимает глаза — и он усмехается.

— А ты как будто не слышал?

Он пытается сбежать в задачу, чтобы не продолжать разговор. Тим долго всматривается в него и перебивает:

— Они тебя не знают. Если бы узнали, не говорили.

— Сейчас бы еще кому-то что-то доказывать.

Тим слабо улыбается. Молчит задумчиво и долго. Спрашивает:

— Арис?.. А ты никогда не думал, что твоя семья — это не ты?

Стах замирает потерянно. С физикой дальше не клеится.

V

В разгаре второй четверти тоска по бабушке с дедушкой достигает своего апогея. Стах вечером, пока мать намывает посуду, прокравшись в коридор за телефоном, тихонько запирает за собой дверь, садится на подоконник и для пущего ощущения уединения и безопасности задергивает портьеры, отгородив себя от враждебной комнаты.

— Слушаю, — отзывается дедушка, и аж перехватывает в горле. — Говорите. Алло.

— Деда…

— Сташа, ты? Давно тебя не слышали. Как дела? Я сейчас Тоню позову. Ты пока рассказывай, как твоя учеба, как дома.

— «Ничего»…

— Ничего? Не может быть совсем ничего.

Стах смолкает и не знает, как в телефонный разговор уместить вместо ничего — все. У Тима так же?.. Стах говорит:

— Просто слишком много…

— Вот видишь. Давай по порядку.

Стах начинает по порядку — с учебы. Отрешенно. Много думает о занятиях с Тимом по физике, в итоге — рассказывает о задачах. Вряд ли дедушку с бабушкой физика волнует, но они слушают с интересом и вниманием. И уж точно понимают больше Тима. Стах этой мысли усмехается, когда замолкает.

— Сташа, мы по тебе так соскучились, — говорит бабушка.

И застает врасплох. Это ловко. Он только может ответить ей:

— Да, — потому что тоже. — Я приехать очень хочу. Заберите меня. В гимназию. А маме скажем, что в Питере гимназия лучше. И вообще это лучше. Закончить в Питере. Нет?

— Для кого лучше? — спрашивает бабушка.

— Не знаю. Для вузов.

— Какая им разница, если ты хорошо учишься? Точно для вузов хорошо? Ты подумай еще.

— Ладно, это для меня. Я здесь больше не могу. Мне дышать нечем.

— Сташа…

— Мы ведь это уже обсуждали, — помогает с ответом дедушка. — И с матерью твоей в том числе. Не пустит она тебя одного. И сама не уедет.

— Ей здесь тоже плохо. Только она не признается.

— Ну что поделать?.. Такая гордая, — сожалеет бабушка. — Сташа, мы ведь не твои папа с мамой. Мы этого решить не можем.

— Даже если мне с вами будет лучше в тысячу раз? — и теперь застает их врасплох он, и слушает тишину.

Мать входит, прежде чем они ответят, как чувствует. А у него щиплет в носу, потому что они молчат и потому что она опять здесь, и спрашивает, где он, а потом выдергивает его из маленького обиталища, впуская свет в прохладную темноту между окном и тканью.

— Что это такое ты делаешь? — беспокоится мать. — Зачем ты прячешься? С кем ты говоришь?

— Сташа… — это другой мир пытается протиснуться — и не может.

— Что же ты молчишь?.. — мать пытается вырвать трубку.

— Это бабушка с дедушкой…

— Да? Они позвонили? Я не слышала. Дай-ка мне.

Он сдается и слезает с подоконника. Садится за письменный стол с видом, будто занимается. Слушает вполуха ответы матери. Вдруг они поговорят с ней? Он надеется до последнего. Но когда они пробуют, становится только хуже:

— Грустный?.. — пугается мать. — Аристаша, посмотри на меня…

Он не хочет. Видеть ее не хочет. Как ей об этом сказать?.. Он не знает. Он поворачивается и защищается улыбкой. Она спрашивает, точно ли все в порядке. Он смотрит на нее и думает, сколько не случилось нобелевских лауреатов, потому что никто не говорил им, как Тим сказал недавно, что он — не его семья, он отдельная личность.

А еще он вспоминает, что хотел позвонить, чтобы спросить на Тимов манер: «Я запутался. Я не знаю, чего хочу. Я знаю, чего не хочу, — служить. Я даже думаю из страны потом уехать. В Европу. Лучше в Германию. Это очень стыдно? Мне отец никогда не простит».

VI

VII

Как-то после обеда Софья застает Тима, как обычно, на полу. С книгой в руках. Читает он не книгу. Кусает костяшку большого пальца и стекает вниз с отчаянно смущенным видом и больше болезненной, чем радостной, улыбкой, какой-то надрывной. Она тихо зовет его:

— Тимофей?

Он вздрагивает, закрывает лицо книгой и сползает еще ниже. Он не общается с ней уже пять лет, с тех пор, как она пришла работать и впервые его увидела, замкнутого и забитого. Она столько лет пыталась с ним сблизиться — и никогда не замечала, чтобы он на что-то — реагировал, особенно — так.

— Что там?.. — она осторожно улыбается.

Он снимает с лица защиту от ее взгляда, уже серьезный и отрешенный. Неторопливо собирается, поднимается с места. Хочет пройти — молча, когда Софья интересуется:

— Ничего не ответишь?

Он оборачивается и смотрит на нее без интереса, с непониманием.

— Да. Кажется, это не ваше дело… — и произносит тихо, без напора, с такой простотой — перед правдой, что Софье сложно сразу понять, что именно ее укололо.

I

Тим молчит. Забрал записку. Но Стах и без того помнит, что там было написано.

Ему редко было интересно с другими: он считал, что будет искать глубину, а наткнется на мелководье. Он думал: Тим другой. Может. А может, он каждого пихает в раму. В точку, размерами которой можно пренебречь…

Стах сидит в столовой напротив Антоши и усмехается на его вопросительный взгляд. Спрашивает, как будто они прервали разговор минуту назад:

— А знаешь, какой самый крутой раздел в физике?

— Квантовая механика, — отзывается убежденно — и подается вперед. — Физики сами признаются, что не понимают, как это работает. Берешься выяснять, и у тебя в голове диссонанс — а что мы вообще знаем о Вселенной?

Стах серьезнеет. Не из-за ответа. А из-за Тима. Как будто тот может отпирать замурованные намертво двери.

II

Стах отвлекается на Антошу. Или на квантовую физику: с Тимом такого не обсудишь. Может, сейчас ему больше, чем обычно, нужно отвлечься. Как ни странно, от Тима.

Стах ходит воодушевленный, как будто все у него в порядке. Они с Антошей все перемены обсуждают квантовые скачки, интерференцию, корпускулярно-волновой дуализм и коллапс волновой функции, спин и суперпозицию, квантовую запутанность и, конечно, теорию струн. Одноклассники косятся на них, как на безумных: они говорят на другом языке.

В какой-то момент у них рождается идея запустить учебный проект и подтвердить теорию на практике. Здорово, конечно, в книжках все описали, но своими глазами посмотреть интересней. А еще им так много для двоих, что они решают вынести это на публику. Окружают Соколова с двух сторон:

— До нашей конференции неделя, кажется? — спрашивает один.

— Давайте ошеломим жюри интерференционной картиной? — предлагает другой.

— Займемся популяризацией квантовой механики.

— Используем бизеркала Френеля?

— Бипризму или билинзу?

— Мы еще не решили…

— Можно показать кольца Ньютона.

— Или провести опыт Юнга.

— В чем актуальность? — Соколов с трудом вклинивается в их потоковое состояние.

— Привяжем к голографии? — бросает Стах навскидку. Думает: — Конечно, было бы самым интересным рассказать о квантовом компьютере… или возможности телепортации, но тогда пришлось бы показать квантовую запутанность… Блин, это тоже интересно…

Стах, как в огромном магазине, где есть все, что он хочет, но он может выбрать только одно, — и он застывает в нерешительности, и смотрит на Антошу в ожидании, а тот — в таком же состоянии и загорается еще больше.

Соколов всучивает им листок:

— Сядьте где-нибудь сзади, тезисы набросайте. Только народу не мешайте.

Обернувшись, Стах замечает Тима, кивает ему и садится за другую парту. Антоша двоечника Лаксина демонстративно игнорирует и увлекает Стаха в разговор.

Естественно, они мешают. Шумят возбужденным шепотом, отвлекая других. Соколов журит их, что они срывают ему урок своим энтузиазмом, но все время улыбается. Может, вспоминает себя в их возрасте, может, по-доброму завидует, может, их одержимость напоминает ему, ради чего он подался в преподаватели, ради чего вообще стоит.

В любом случае, по всему видно, что он не хочет их остановить. И, едва закрыв тему, он дает практику остальному классу, чтобы вместе с ними впасть в это ребячество — и вот они уже втроем, одержимые мальчишки, решают, как им впечатлять жюри.

III

Тим сидит, подперев рукой голову. То и дело смотрит на Стаха — как запрокидывает голову в усмешке или хохоте, как щурится от удовольствия, как пылко говорит. И забывает, что Стах с ним общается точно так же, только на другие темы — такой он яркий со стороны вдруг становится, когда чужой, когда с кем-то другим.

Тим сдает пустой листок и думает удрать незамеченным. Соколов говорит ему всерьез:

— Лаксин, приходи на конференцию, покажем тебе, что физика — не только страшные формулы.

— До свидания, — не соглашается Тим и выходит из кабинета.

IV

В четверг, когда Тим является в библиотеку, Софья провожает его взглядом с тревогой: рыжий впервые не пришел. Тим ответственно обходит стеллажи, заглядывает в зал для отчетности, листает книги в поисках записок, листает книги просто так. Садится читать, но читать у него не выходит.

Много ли надо, чтобы нарушить обещание? Отступной путь — к еще одному человеку. Не все же Стаху возиться с Тимом, ковыряясь, что у него там с едой, с толпой, с одноклассниками, с мамой…

V

Стах опоздал. Он влетает в библиотеку и врезается в Тима на выходе. Извиняется. Хватает его за плечи, словно Тим должен упасть. Улыбается во все тридцать два — еще не отошел от науки. Тим замечает, что у него чуть выдаются вперед клыки и уходит в себя.

— Блин, Котофей, мы «потерялись». Ты знаешь, что такое интерференция света?

Тим слабо мотает головой — и не слышит, что интерференция — это когда свет ведет себя как волны и разбивается на множество ярких и темных полос.

Наверное, он дурак. И отнюдь не от того, что сейчас — не вникает в одно из самых интересных физических явлений. Ему просто на секунду показалось… Хотя какая теперь разница?..

Домой они идут вместе, и Стах никак не может замолчать. Как будто с Антошей говорить на эту тему ему мало. У Тима растет неприязнь и к свету, и к интерференции, и к тому, к чему Стах только-только пробирается — к квантовой запутанности: она своей стихийной неопределенностью, он убежденно заявляет, точно понравится Тиму. Но тот обрывает на полуслове:

— Арис. Я устал от твоей физики. Давай не со мной, — и ускоряет шаг.

VI

Он мог бы сказать мягче, мог бы попросить поговорить о чем-то другом, мог бы сказать, что ему не так уж интересно. А он просто опять оттолкнул и ушел, как будто это в порядке вещей.

Стах гордый, у него полно своих хлопот. Он не видит, чем мог задеть Тима, скорее — Тим его задел.

В этот раз Стаху легче оправиться, без записок, без упрямства, без наведения мостов. Он просто погружается в учебный проект с головой, общается с Антошей и по четвергам не бывает в библиотеке после уроков — он уходит в гости работать над проектом.

Там, в гостях, он слышит, как в соседней комнате Антошина мать щебечет с его собственной: их радует плодотворная дружба, их радует их увлеченность, их радует конференция. Во всех отношениях — полезное знакомство. С ответственным отличником Антоном Шестаковым. Не какой-нибудь прогульщик Тимофей с букетом неврозов.

VII

У Антоши дома есть приставка. Заучившись до одури, он решает: пришло время отдыхать. Обходит Стаха по всем параметрам, ликует и заявляет:

— Хоть в чем-то я тебя лучше.

Стах уставляется на него разочарованно-впечатленно, разомкнув губы.

— Что? — усмехается он и снова — высокомерно. — Серьезно? Игрушки?

— Это индустрия будущего. Знаешь, какие люди деньги на «игрушках» рубят? А какие еще будут?

Где-то на этом моменте Стах осознает, что Антошу из рамы ему не вытащить при общении не по физике, как бы он ни старался, потому что Антоша напоминает ему о той дюжине рам, через которые на Стаха смотрят в семье.

VIII

В среду Тим на пересдачу не является. Уже к концу недели, перед самой конференцией, Стах хочет переступить через гордость, чтобы спросить, придет ли он. И не решается. Тим ведь устал от его физики.

Стах звонит бабушке с дедушкой. Мысль о том, что делиться хочется с другим человеком, задвигает в пыльный угол. Скороговоркой объясняет суть минувшей недели в подготовке проекта. И ему вроде приятно с Антошей работать, но только — работать. Когда произносит, становится паршиво и промозгло, как будто Тим его лишил чего-то важного и нужного. Уже подкрадывается осознание, что свернул не туда, но дело нужно закончить, а потом уже во всем разбираться.

Ни имени Тима, ни упоминания о нем все еще не звучит в этом доме. Стах обходит стороной то, о чем говорить ему хочется больше всего, как будто именно это и нужно скрывать от глаз, как будто это слишком дорогое, чтобы облечь в слова, чтобы словами обесценить.

IX

Стах выискивает Тима в актовом зале, где все-все собираются, пока не разбежались по секциям, и запоздало вспоминает, что тот не любит больших скоплений народа и на концертах не бывает.

Он теребит в руках программку, где написано его имя рядом с Антошиным, и утешает себя тем, что Тим, если захочет, найдет. Он ждет все четыре выступления перед своим — и не дожидается.

Слаженной командой Стах с Антошей выдают все, что хотели: и хорошо отрепетированную речь, и световые полосы, и гвоздь программы — маленькую проекцию с фигурки головы Ньютона. Улыбаются и сверкают глазами, отвечая на вопросы, и члены жюри улыбаются вслед за ними.

В работе все проблемы отступают. Но затем работа кончается. Это был финиш. Стах выполнил проект, завершил.

Они получают первое место, но это уже — вторичное, лишнее, муторное продолжение. Оно не вызывает больше отклика. По крайней мере, у одного.

Антошу распирает от гордости, и он позирует на камеру, обнимая Стаха за плечи. Стах улыбается в объектив по привычке. Он знает, зачем сделал проект, но не знает, зачем победил.

Мать гордится им всю дорогу до дома. Засыпает восторгами: «Аристаш, вы так хорошо сработались! Такая презентация! Самая лучшая». Он в курсе, что «самая лучшая» объективно, но все равно не верит матери, все равно не хочет ей верить.

Дома отец говорит: «Это же ваша внутренняя, не международная. Чему здесь впечатляться? Легкое первое место. На международной выиграет — тогда и похвастаешь». Стах согласен с отцом. Просто потому, что он не чувствует ни капли радости.

Он валится на кровать и говорит, что устал за неделю. Но надолго без дела его не оставляют, и ему снова приходится заводить мотор где-то в глубине себя.

Он ждет, когда не сможет. Ему отчаянно хочется сломаться. Но все снова встает на свои места — и вот кипа учебников с тетрадями, и завтра очередной день, такой же, как и остальные.

I

Антоша всем растрепал, что они заняли первое место, и теперь считает Стаха — почти законно — своим корешем. Стах не разделяет восторга и в обед сбегает в северное крыло.

Он отчего-то долго ждет, прежде чем подняться. Спускается вниз, бродит по коридорам, пытается собраться с мыслями. У него колотится сердце, потому что, может, он боится, что в очередной раз Тим оттолкнет его.

Появляется Стах уже на середине перемены. Замирает на предпоследней сверху ступеньке и смотрит на застывшего Тима с обидой и вызовом.

Тот опускает сначала взгляд, а затем руки с пирожком, разломанным надвое. Сникает.

Стах не знает, как заговорить с ним. Но проходит. Но садится рядом. Ищет в рюкзаке очередное пирожное. Молчаливо тянет — и не отслеживает реакцию. Тим берет и прижимает к себе. Тихо интересуется:

— Как прошла конференция?

— Мы всех покорили. Или, скорее, квантовая механика. Было не разобрать…

— Я не сомневался, — слабо улыбается.

Стах уставляется на него и размыкает губы. Ему так много нужно сказать, и ни слова не выходит.

Тим, черт побери, какого хрена ты разобиделся?

Тим отводит взгляд. Стах остается в его безучастии, смотрит на него с немым вопросом. Он не может. Он не может даже намеком сознаться, что Тим ему нужен, потому что не уверен, что нужен Тиму. И они сидят в тишине.

II

Тим приходит в четверг после уроков. Как обычно, замирает. Стах даже не в состоянии ему улыбнуться и начать разговор на литературную тему. А у Тима и подавно не выходит делать вид, что все в порядке. Они пялятся друг на друга несколько долгих секунд. Тим приземляется рядом. На том их контакт обрывается.

Кто-то должен вскочить и спросить, что происходит, но каждый очень занят, борется со своей обидой и гордостью.

III

В пятницу, как и во все другие дни, кроме, разумеется, понедельника и четверга, Антоша снова идет вместе со Стахом и пытается увлечь его в пустую болтовню.

Стах не слушает: он замечает Тима. В этот момент у него отключается все, начиная с мозга.

Тим рассеянно и медленно бредет по улице где-то недалеко, смотрит себе под ноги. Вопросов хватает, чтобы сорваться к нему. Стах фамильярно хлопает Антошу по плечу и сбегает. Тот понимает — и теряет всякое желание продолжить.

— Котофей, — равняется шагом, заставляет вздрогнуть, — ты чего тут? У тебя вроде пять уроков сегодня.

Тим слабо кивает и переплетает перед собой пальцы. Отворачивается, без охоты говорит в сторону:

— Кажется, я ключи потерял…

— Давно? Утром? — Стах тут же включается в ситуацию.

— Наверное…

— А когда твой отец придет?

— Вечером. Может…

— А может, не придет? — усмехается — и тут же теряет улыбку, когда понимает, что Тим — всерьез. Переводит тему: — Как ты обычно идешь? Надо восстановить маршрут.

Тим смотрит на него озадаченно и слабо кивает на дорогу. Стах с головой уходит в поиски.

IV

До дома Тима Стах, конечно, изучает дорогу, но больше его интересует лестничная площадка. Мало ли, когда клал в карман — уронил.

Тим идет тише и грустнее обычного. Стах толкается, чтобы немного его растормошить, но он отплывает в сторону, неторопливо возвращается обратно… Инертный.

— Котофей, да не кисни. Найдем, — обещает. Тим, видимо, не верит, потому что Стах добавляет еще веселее: — А нет — и не страшно. Будут у тебя новые. Брелок подарю. С журавлем каким-нибудь. Хочешь?

Тим тянет уголок губ. Стах — расплывается в улыбке. Снова его пихает. Тим не реагирует.

Они поднимаются на третий этаж.

Ключи — в дверях.

Тим закрывает лицо руками и падает на корточки. Стах улыбается, открывает. Смотрит на него — ласково.

— Ну вот, нашлись. А ты расстроился. Заучился, наверное. Со всей этой физикой.

Тим не шевелится. Стах чувствует — с ним что-то не так. Сегодня — особенно. Опускается рядом. Пытается еще:

— Все равно брелок куплю. Надо большой и яркий, чтобы ты не забывал. Договорились?

У Тима дрожат плечи. И вдыхает он прерывисто и шумно. Стах перестает улыбаться.

— Котофей? случилось что-то?..

Тим вытирает глаза пальцами, отнимает от лица свои белые угловато-острые руки, сжимает в замок. Взгляд у него — мертвый. Просит:

— Иди домой.

Стах поджимает губы. Поднимается, заходит в квартиру, бросает рюкзак у стены, раздевается и уходит в кухню по-хозяйски шариться в поисках чая.

Тим провожает его взглядом, непроницаемым. Идет за ним, застывает в проходе, скрещивает на груди руки.

— Ты слышал, что я сказал?

Стах оборачивается, копирует его позу, но переносит вес на одну ногу. Приподнимает подбородок, обличительно на него щурится.

— Все время слышу. Твое: «Не подходи», «Давай не со мной», «Иди домой».

У Тима покрасневшие глаза и измученный вид. Тим сглатывает с таким видом, словно у него простужено горло. Хрипло заявляет:

— Я не хочу тебя видеть.

— Так отвернись.

Тим долго смотрит на него — взвинченного, взъерошенного, с плутовскими темными глазами. Качнув головой, болезненно морщится и выходит.

Стах стискивает зубы и отступает на шаг, чтобы опереться о столешницу ладонью. Гребаный Тим вызывает у него боли в ноге.

V

Тим заперся в комнате. Не отвечает на череду сначала обыденных, потом — язвительных вопросов. Сколько сахара в чай, подогревать ли ему ужин, выйдет он или нет, не хочет ли заняться физикой или он «устал» опять, выйдет проводить или как.

В итоге обида перевешивает, Стах одевается, говорит:

— Чтоб я еще с тобой связался, — и громко хлопает дверью.

I

Это случается за две недели до конца четверти. Стах идет на уроки. Перед ним — столпились старшеклассники. Создали пробку посреди коридора. Они общаются между собой, шушукаются и хихикают. Другие гимназисты клюют на любопытство — и этот ком растет и множится.

— Так, десятый «Б», расходимся, — доносится из кабинета.

Толпа вполовину — хихикает, вполовину недоумевает. Стах — никому не принадлежит. Ему плевать — на причины, даже если кто-то умер от передозировки домашней работой: он вот тоже на грани. Он пытается просочиться у самых дверей в кабинет — где посвободней.

— Лаксин, я закрываю, выходи.

Стах так давно не слышал этой фамилии, не видел этого лица, что вскидывает голову, как будто позвали, и уставляется в пустые Тимовы глаза. Тот отводит взгляд. Проходит. Задевает плечом.

— Хватайте, хватайте!

И они — хватают. Утаскивают Тима в центр толпы, держат при себе, улыбаются учительнице. Кто-то треплет Тима по волосам. Кто-то прижимает к себе, согнув у него руку под подбородком — почти душит. Если не вникать, может показаться, что он им — друг.

Но Стах вникает. В чем дело?.. Какое-то дурное предчувствие. Он знает. Знает лучше других. Оно знакомо ему, оно преследует его, оно живет с ним. И он застывает. Отслеживает краем глаза, как уходит единственный взрослый человек. Пытается спросить у Тима — хотя бы молчаливо, хотя бы одним взглядом. Но тот не смотрит.

Тима выталкивают в центр толпы и окружают. Стаху больше не видно. Разгоняют зевак. Шугают младшие классы. Как-то они расходятся подозрительно — то ли сторожить входы, то ли еще чего… Все, что происходит в центре, не видно никому: не пустят — в свидетели.

К горлу подступает тошнота. Стах ее помнит. Он делает шаг назад.

Слышно, как льется вода. Из гула смешков и хохота доносится:

— Очищение грязью!

— Плаксинской кармы.

— Глядишь, человек в нем прорастет.

— Будущий биолог цветы должен любить, не убивать!

— Пусть еще спасибо скажет, что мы его не удобряем.

Толпа расходится с каким-то ликующим хохотом — и только тогда открывается вид на то, что они сделали: Тим сидит какой-то поломанный, на коленях, зажав руками голову, с него стекает грязная вода или, скорее, жидкая грязь.

Стах размыкает губы, не шевелится. Кто-то его отталкивает пальцами. Он не успевает прийти в себя — его впечатывают в стену, хватают за ворот рубашки. Он уставляется широко раскрытыми глазами. На старшеклассника. Тот не сильно выше Тима, не намного шире в плечах, но — удивительно: в нем куда больше напора и мощи.

— Не смей. Это не твоя головная боль. Ты меня понял?

— Коля-Коля-Николай, ты на рыжих падок, чай?

— Че, Повстанец, решил продать демону душу, чтобы спасти упыря?

Коля показывает средний палец и вызывает гогот, но пялится на Стаха — неотрывно.

— Что ты?.. — это все, что задиристый высокомерный Стах может сказать, все, что может из себя выдавить.

Его глаза пылают паникой. На его щеках нездоровый румянец. Коля отпускает его, словно понимает: Стах — не из тех, кто полезет. И что-то мелькает в нем… что-то противное, скользкое, что-то, за что Серега начистил Стаху морду, когда тот — посмел. Осознание. Сожаление. Сострадание.

И Стаха накрывает. Быстрее, чем он успевает обдумать. Он не вырывается, потому что его не держат, но он проскальзывает мимо, на скорости опускается вниз и проезжается на коленях до Тима. А может, не к нему. Может, к тому, кого Стах узнает в нем. Может, к себе.

Класс гудит — и больше не думает расходиться. Тим замер, как его оставили, и не шевелится. Стах не хочет смотреть, что происходит вокруг, если он посмотрит — он струсит. Он просит полушепотом:

— Вставай.

Трогает его за влажное плечо — и марает пальцы землей.

Класс слетается обратно — на представление. Стах чувствует нутром. Потому что чем они ближе, тем сильнее пульсирует давление. Как будто пространство сжимается, как будто воздух спрессовывается с каждым их шагом.

— Давай же! Идем отсюда.

Тим не реагирует. Стах стискивает зубы и цедит почти с отчаянием:

— Ну пожалуйста!

И, может, самое страшное в этот момент, что Тим больше не может сыграть свою роль — холодного старшеклассника.

Нет никакого холода. Есть горячий мокрый шум. Есть паралич и бессилие.

Здесь редко случаются драки, в этой гимназии. У местных ребят — другое оружие. И они говорят, словно двое исчезли, словно их — нет в пространстве, словно с ними — нечего считаться, обсуждают между собой, заколачивают фразой за фразой — в одну точку, как уже случилось однажды, на улице.

— Смотрите: нечисть еще и корешится.

— Граф Плаксин что-то нас не познакомил.

— Он, может, вообще говорить не умеет.

— А че? Земли наелся, пока из могилы вылезал?

— Интересно, он его призвал или они где-то на шабаше встретились?

— Эй, а как там звать этого, позорище семьи Сакевичей?

— Грязная кровь.

— Паршивая овца.

— Сын шлюхи.

— Ему жить не стыдно, интересно? В чужой-то семье.

— Я бы на месте его мамки сделала аборт.

— …чтобы он не появился.

— Бастард.

— Ублюдок.

Затыкаются резко. По чьей-то команде. В воцарившейся тишине кажется, что время остановилось. Но жизнь продолжается за пределами этого коридора. Стук каблуков. Все громче и громче.

— Что здесь за столпотворение?..

Пару секунд десятиклассники переглядываются. Не сговариваясь, открывают картину. Чей-то девичий голос выдает почти надрывно:

— Алевтина Андреевна, тут наш Лаксин…

— Лаксин, боже мой…

Эта учительница ничего у Стаха не ведет. Он смотрит на нее, почти умоляя ее — заметить, понять, сделать хоть что-нибудь. Но она не видит его лица, она подходит и, наклонившись к Тиму, тоже пачкает об него пальцы. И она спрашивает не полный ужаса взгляд. Она спрашивает — толпу:

— Кто это сделал?!.. — как будто толпа ответит.

Они начинают говорить наперебой, лезут в помощники, дезориентируют. Это не первый раз, когда они почти попались.

Коля оттаскивает Стаха за их спины. Тот поддается и стискивает зубы, и за что-то неизъяснимое ненавидит себя, как ненавидел тысячи раз, когда не мог дать отпор. Коля наклоняется к нему, вглядывается в него, встряхивает, заставляет на себя посмотреть. Говорит ему вкрадчиво:

— Ну все. Это не твои проблемы. Это тебя не касается. Ты понял? Не касается. Вообще. Ни разу. Иди на уроки. Ты слышишь?

Да что ты?.. знаешь…

— Не лезь сюда, понял? Просто не лезь. Разберись со своим дерьмом.

Стах стискивает зубы и отпихивает, потому что Коля задел. Стах не понимает, чем именно, не знает, как возразить. Но он отпихивает со всей силы. Так, что Коля почти падает. Но, удержавшись на ногах, он только кивает. Как будто знает что-то. Как будто…

Стах отслеживает, как Тима уводит учительница, как подходит Коля — и забирает его под опеку. Учительница что-то тараторит им двоим обеспокоенно, часто оборачивается, что-то спрашивает. А Тимовы одноклассники расходятся. Безнаказанно.

И все трещит по швам.

С оглушительным грохотом.

Образ Тима.

Гордость Сакевичей — гимназия номер один…

II

Тима нет в библиотеке, нет в северном крыле, нет среди однокашников, которые улюлюкают теперь Стаху вслед и шипят гадости о его матери. Стах понял.

«Никогда больше ко мне не подходи».

До него дошло с опозданием в несколько месяцев.

III

В четверг Стах остается после уроков в холле. От безысходности. Сидит на скамейке, вытянув скрещенные ноги. Держит в руках — пушистый ярко-оранжевый брелок. Это не журавль, конечно… просто…

Может, Тим не пришел в гимназию. Может, Стах ждет, как дурак, какого-то чуда. Может, и не «как».

Через полчаса Стах поднимается с места. Одевается. Закидывает на плечо рюкзак. Прячет брелок в карман куртки и выходит.

Замирает в этом состоянии — неизвестности, вины и злобы. У него перед глазами стоит картинка: Тим на коленях — и хохот толпы вокруг. Он презирает изумрудный цвет.

IV

В пятницу в четыре педсовет. Наверное, это первая четверть, когда Стаха так много и упорно не бывает дома — без «веской» причины. В этот раз он пропускает тренировку. Пытается вспомнить, пропускал ли раньше не по болезни, — и не может.

Он стоит возле учебной части, и проходящие учителя то и дело округляют на него глаза и улыбаются. Вот и Соколов пополнил их ряды:

— Тебя-то за что, Лофицкий?..

— Ни за что, — бубнит он трагично, — я вообще не местный.

— Шоу посмотреть пришел? Или с другом? В качестве моральной поддержки? Говорят, его вытурить собираются. Сколько можно тянуть?

Стах смотрит несколько секунд беззвучно, с застывшей на губах усмешкой. Смысл сказанного пробивается в сознание, как через плотную вату.

— Что, простите?.. — и он почти смеется, потому что ничего другого ему не осталось.

— Лофицкий, ну ты как маленький, в самом деле. Прогульщики и двоечники портят статистику.

— Статистику… — и Стах не выдерживает: прыскает. Повторяет: — Статистику?

— Слушай, — говорит Соколов всерьез и делает шаг ближе, — ты же не думаешь, что ему мало шансов давали? Мало сочувствовали? Считай, Лаксин — провальный эксперимент: что бы ты ни делал, он не меняет позиции — не ходит и все. Пусть переводится, если не тянет программу. Придет сегодня с отцом — будем решать. Лофицкий, взрослей, не все на человеколюбии замыкается, система так не работает.

— А как работает?

Соколов улыбается ему сочувственно, касается плеча рукой.

— Так и работает. Не замыкается.

V

Стах думает ворваться в кабинет и спросить: «А вы знаете, почему он не ходит?! А вы хоть что-нибудь замечаете, кроме этой своей „статистики”? Провальный эксперимент, значит… Да весь ваш десятый „Б” — провальный эксперимент — не класс, а мяч футбольный… и никому ничего не нужно — замечать: оно ведь ничье».

Но в момент, когда Стах встречается с Тимом взглядом, когда тот потерянно размыкает губы и отворачивает голову, и сам куда-то уходит — с заносом в сторону, словно пытается сбежать — и не может, весь напор разлетается в пыль. Стах отрывается с места и зовет тише, приструненнее обычного:

— Тимофей?..

— Ого, ты просто огненный, — смеется незнакомец.

Стах его замечает вдруг — никак не связывал с Тимом. Светлолицего, голубоглазого. И абсолютно седого — как снег. При том, что человеку на вид лет сорок. У него такое острое европейское лицо, что слишком выбивается на его фоне азиатская Тимова мягкость. Тим перестает быть отдельным, цельным — и становится частью чужой культуры.

— Тоже здесь не от хорошей учебы? — улыбаются ему радушно.

— Нет, я…

Стах смотрит на Тима, а тот не дает повода сознаться. Ловит себя на мысли, что и Тим — не от плохой учебы. Но не может высказать вслух. Смотрит на безучастного незнакомого старшеклассника, а тот — слишком прямой, сцепил перед собой руки. Они застывают в тишине. Отец Тима разряжает атмосферу:

— Алексей, — тянет руку.

— Аристарх, — пожимает.

— Солидно, — смеется, открытый, легкий, слишком расслабленный — для ситуации, особенно если знает ее полностью — значит, наверное, не знает…

Дверь в кабинет приоткрывается, и учительница зовет:

— Лаксин?

Тим потерянно переглядывается с отцом, словно просит разрешения, одобрения, поддержки. Тот кивает на дверь и подталкивает ладонью в спину, и Тим проходит мимо Стаха, рядом, почти впритык, но не касается. Стах хватает его за белые пальцы — на секунду, не больше, просто чтобы удержать хоть какой-то контакт, пока не потерял совсем. Тим застывает и уставляется.

— Ты не скажешь?..

Тим опускает взгляд и зажимает другой, нетронутой, рукой пальцы — с еще неостывшим на них прикосновением. Уходит.

Стах никогда не говорил.

VI

Они долго. Минут пятнадцать. Выбирается Тим один. Не замечает тут же ожившего Стаха. Едва ли он что-нибудь замечает. Сворачивает по коридору — в туалет, включает воду. Умывает лицо. Опирается на раковину. Уставший, отрешенный. Страшно взрослый. Стах решил: он расплачется, а он — не реагирует. Совсем.

— Котофей, ты как?

Тим стряхивает воду с рук, закручивает кран и минует. Как будто Стаха для него не существует, как будто они друг другу никто, как будто… Стах дурак недобитый — таскается тут за ним… с брелком этим. Вместо тренировки. Забивает хламом голову. Чужим хламом.

— Тебя не выгнали? — спрашивает в пустоту.

— Тиша, ты куда пропал?

Тим выходит навстречу отцу и угождает под ласковую руку, уткнувшись носом ему в ключицу. Застывает. Алексей что-то говорит ему шепотом, увлекает в движение. Они идут так несколько метров, потом Тим немного отлипает, но все равно — остается под крылом.

Это так странно… какой он домашний — в свои семнадцать, какой он… Стах осознает не вдруг, но вкупе со всем остальным — он ничего о Тиме не знает. Даже то, что он не Тим, а Тиша.

I

Украшают классы. Мишура, концерты, чаепитие. Тим, которого нигде нет — и словно опустевшая гимназия, когда она полна. Но раньше в ней было что-то еще. Кроме смысла. Кажется, цели. Учебные, жизненные. Что волновало Стаха? Он пытается вспомнить, что — до Тима, — и поразительно: у него не выходит.

Когда появился Тим, все перевернулось вверх тормашками, обрело вкус и цвет, нашлось что-то, ради чего Стах нарушал правила и дочитывал второпях новую книгу с одной только мыслью: «Поделюсь».

Стах не может выбросить все на помойку. Как не смог когда-то выбросить свои самолеты. Он садится в библиотеке, чтобы писать.

Стах комкает первый лист.

Второй отправляется в полет между стеллажей.

Третий.

Стах отправляет крученый. Прижимается затылком к стене. Прикрывает глаза. Что, все? Конец? Он даже начать не может, решиться — не может. Откровенничать тут еще.

Стах выходит ни с чем. Дома он, конечно, ничего не напишет. Он знает. Он так не может. Признаваться Тиму, что тот ему нужен, когда тот молчит. Тим — чертовски обидный.

II

Новый год обещает быть бестолковым. Опять все родственники соберутся, опять мать спит по два часа в сутки, слишком волнуется. Стах не едет к бабушке с дедушкой. Это самое худшее.

Он думает собраться ночью и сбежать из дома. Ловит себя на мысли, что только и думать может: сходить к Тиму в гости, остаться до последнего, даже если гонят, и добиться хоть чего-то после педсовета, хотя бы вернуть часть того, что вдруг исчезло — и оказалось осязаемым.

Как это работает? Жил же раньше, не беспокоился ни о каком Тимофее, даже не представлял, что он существует. А теперь нет минуты, чтобы не вспомнить: где-то грустит старшеклассник Тим — и у него расходится молния, потерялись ключи, пошла носом кровь… или… Стах пытается вытолкнуть сцену с грязью из головы — и не может.

III

Днем тридцать первого на пороге появляется парочка Серегиных корешей. Без него: он собирается и носится по квартирам в поисках вчерашнего дня. Они взаимно ненавидят Стаха. Война друга когда-то давно стала их личной войной.

Они перестают шутить и уставляются. Только один скалит зубы. Стах жалеет, что выбрался на кухню именно в этот момент. Он чувствует тошноту. Хочется сжечь квартиру. Сразу. С ними со всеми. Или обматерить их. Или полезть на них с топором.

Стах в меру адекватен и воспитан хорошо: он отмирает и проходит мимо.

Серега выбегает в коридор и что-то укладывает в сумку, снова уносится. А потом…

— Серег, мне бы попить.

— Зайди в кухню, попроси любовницу бати.

И Стах леденеет: мать в ванной занята стиркой. Он поворачивается спиной к кухонной тумбе, отводит руки назад, опираясь на столешницу ладонями. Сверлит взглядом непрошеного гостя.

— Привет, Сташка. Где мамка твоя?

Молчит.

— Не ответишь? — смеется. — Ладно. Водички нальешь?

Такая большая квартира, так много народа, а в момент, когда оставаться один хочешь меньше всего, ты остаешься. Стах не моргает. Он слишком напряжен: воздух входит и выходит туже обычного. Он отслеживает каждое действие, словно оно представляет угрозу.

— Я сам. Ты не возражаешь?.. Только за ножи не хватайся.

Хватается. Выставляет перед собой, склоняет вбок голову, говорит ровно:

— Надеюсь, ты сдохнешь от жажды.

— Блин, рыжик, — смеется. — Ну это же несерьезно.

Стах кривит лицо в злой усмешке.

— Проверь.

Не рискует. Или не успевает рискнуть, потому что входит мать, вытирая руки полотенцем. Отодвигает пришельца, охает на сына:

— Аристаша, что это ты такое делаешь? Господи помилуй, положи нож, — и вырывает сама из рук, потому что он не разжимает пальцы. Оборачивается в ужасе: — Что ты хочешь?!

— Воды. Просто воды попросил. Пересохло в горле.

— Господи… Аристаша, что же это…

Он отворачивается. Пока мать суетится, наливает, он сжимает руки в замок, потому что они трясутся, как у закоренелого алкоголика. Пришелец выпивает, благодарит, пристально смотрит на Стаха, улыбается.

— Ты с нами не хочешь?

Стах не может выдавить из себя тысячи направлений и оскорблений, которые роятся в этот момент в голове. Пришелец уходит ни с чем, бросая легкое:

— Ну ладно.

— Аристаша… что это такое? Зачем ты с ножом стоял?

— За что ты меня родила вообще? — усмехается. — В этой семье.

— Стах… Ради бога…

Он уходит в свою комнату раньше, чем она продолжит, хотя знает, что от нотаций уже не спасется.

IV

Жестокость умеет обжиться. А как обживется, ее не выдворишь. Она нашепчет: доломать. Без задней мысли. Вообще без мысли. Потому что мысль рождается в одиночестве, а жестокость — в обществе. Объект травли уже не субъект.

Стах знает, что это значит — когда все, что подвластно телу, только дыхание.

Его с Тимом роднит ужас и бездействие, и бессилие. У них в памяти полно моментов, о которых не то что говорить, вспоминать не принято.

И если Тим хоть немного похож на Стаха, меньше всего на свете он хотел бы, чтобы кто-то, с кем он чувствует себя равным, видел и знал. И если Тим хоть немного похож на Стаха, он ни за что не расскажет никому из взрослых. Потому что взрослые ничего не решат.

Вечером Стах уходит. У него есть незаконченное в этом году, очень важное дело. Он больше не хочет откладывать, он больше не хочет жить в режиме ожидания, запасаясь терпением, потому что, если бездействовать, Тима можно вообще потерять.

Мать ловит Стаха в коридоре одетым.

— Куда это ты собрался? Что это такое ты выдумал? На ночь глядя?

— Семь вечера. Пройдусь.

— Аристаша!..

Он хлопает дверью.

I

Стах звонит в дверь и замирает в каком-то полуистерическом припадке. Со свихнувшимся пульсом. Это от того, наверное, что Тим непредсказуемый — и не всегда в хорошем смысле слова. Он может закрыть перед носом дверь или сказать, что все кончено, как-нибудь так, чтобы Стах не попытался — возразить.

Он цокает и звонит еще. А если Тим где-то в гостях? Вдруг никого нет? Стах не хочет возвращаться домой — во-первых, ни с чем, во-вторых, в целом — возвращаться. Ему даже кажется, что он ушел — надолго.

Наконец, дверь открывается. Немного, на щель. Тим смотрит на Стаха непроницаемо. Тот достает на свет оранжевый брелок и, всучив, прячет руку обратно в карман.

— Это… на твои ключи. Чтобы больше не терялись. Я обещал. Думал отдать… до того, как…

Стах застывает, и дверь немного шире отворяется: Тим ее отпускает, щупает пальцами пушистую птицу с виноватым притихшим видом. И Стаха почти прорывает всеми последними неделями:

— До того, как что?..

Тим поднимает взгляд, прижимает к горлу руку, как будто оно болит. Стах отворачивается и ковыряет треснувший бетон носком ботинка. Говорит:

— Я тебе пытался писать, но у меня не вышло. Без фигни. Даже не знаю, как к тебе обратиться. Друг, не друг, так…

В подъезде голос становится какой-то до одури громкий, с дурацким эхом. Стоишь, как на площади, и изливаешь душу… Так себе номер.

— Тебя оставили? Ты так и не сказал, — пытается — тщетно. Усмехается на тишину: — И не скажешь? Ладно. Здорово. Класс. С наступающим.

Стах сбегает по лестнице с чувством, что колено разрезали скальпелем — и оно сейчас вывалится наружу, и нога сложится, как треснувшая пополам палка. Никогда такого не ощущал во время ссор с кем бы то ни было. Тим, блин, во всех отношениях особенный. Чтоб ему пусто было.

— Оставили… — тихий голос падает откуда-то сверху.

Стах оборачивается на лестнице. Смотрит снизу вверх несколько секунд.

Тим не смотрит.

Стах медленно поднимается обратно, опять замирает у двери. Вроде и не открытой, вроде и не закрытой. Гонят, не гонят — разобрать не может. В подвешенном состоянии он ждет приговора, но приговора не наступает.

— Котофей?..

Не отзывается. Гладит пальцами птицу. Стах, когда увидел ее в магазине, представлял, что заявится с ней и спросит: «Похож? Просто одно лицо. Она рыжая — и ей кранты. Можешь ее повесить тоже. Не на доске почета. На ключи». И потому, что Стах себя с ней отождествляет, он делает шаг ближе, как будто…

— А я понял. Почему «не подходить». И все равно подхожу.

Тим тянет уголок губ, болезненно:

— Ты упрямый…

— Да. А еще у меня такого не случалось. Чтобы было с кем-то интересно. Настолько.

Тим молчит. У Стаха алеют щеки. Это все потому, что диалог — это двое, а не один, чтобы второй — иногда.

— А с одноклассником? — спрашивает Тим.

— Что? С каким еще одноклассником?

— Не знаю… с каким ты делал проект.

— С Шестом, что ли? Он болван. Я тебе говорил о нем, что болван. Ничего не поменялось.

— Вы вроде сдружились…

— Мы просто проект учебный сделали. Не дури давай. Я пороги Шеста под Новый год не обиваю, чтобы помириться.

Тим расстроенно тянет уголок губ. Не понимает:

— Зачем ты пришел?..

Кранты.

Стах так и знал, что Тим что-то такое предъявит. Ну знал же, что опять начнется. Он пытается удержать себя — и не свинтить. Потому что свинтить после такого хочется.

— Я к тому… — добавляет вдруг Тим. — Тебе не стыдно со мной?..

— Что? — выпадает в осадок.

— Общаться не стыдно?..

— Блин, Тиш, ты дурак? — обалдевает.

— Ты же… — Тим теряется. Говорит чуть слышно: — Ты же видел…

— Что твои одноклассники сделали? Видел. Мой брат вытворял и похлеще. Тебе, кстати, не стыдно? Общаться со мной.

Тим улыбается совсем уж как-то надрывно и низко опускает голову. Стах делает шаг ближе, спрашивает тише:

— Ну чего ты?..

— Мне очень жаль… — Тим болезненно хмурится. — Арис, прости меня.

— Ты-то здесь при чем? Заставил мою мать переехать в чужую семью? Вот это будет поворот. Сюжетный.

Тим тянет уголок губ. Несколько секунд они стоят в тишине. Тим все еще гладит птицу по мягкой шерсти. Признается шепотом, глядя на нее:

— Я обиделся… когда ты «потерялся» в квантовой физике. И еще завидовал. Что не со мной. Это очень стыдно рассказывать…

Стах молчит несколько секунд — осознает, анализирует, препарирует. Возмущается:

— А ты сказать-то не мог? Вместо того чтобы злиться.

— А ты бы сказал?..

Стах не знает. Может, и нет.

Они молчат еще несколько секунд, Стах вспоминает, что все еще — вопиющее безобразие — торчит, как последний продавец пылесосов, в подъезде. Интересуется:

— Вы уже отмечаете?

Тим сначала теряется. Потом находится:

— А… Нет. Я один.

— Один? А отец где?

Тим рассеянно пожимает плечами.

— В Новый год один? — переспрашивает.

— Ну да…

— Составить тебе компанию?

— Тебя не потеряют дома?

— Потеряют, — Стах прикидывает, что там с его матерью: может, его уже ищут с собаками. Он выбирает меньшее из зол: — Хочешь в гости?

— А если папа вернется?

— Оставишь записку. И номер домашнего. Если что — позвонит.

— А если?..

— Что?

Тим тушуется. Занимается своей птицей, уходит в себя. Стах торопит с ответом:

— Ну что? ты идешь?

Тим качает головой отрицательно:

— Да как-то… вы семьей сидите, а я…

— Что ты?

Тим пожимает плечами, говорит:

— Ничего. Чужой там буду… везде.

— Спрячу тебя в своей комнате, буду нам еду таскать. Мать наготовила опять…

— Я не готовил…

— Совсем? Даже оливье?

— Даже оливье.

— А ты часто в Новый год один?

— Первый раз…

— Случилось что-то?..

— Ничего. Я просто папе сказал, чтобы он ушел.

— В каком это смысле? — Стах подавляет усмешку. — Ты выгнал его, что ли?

— Нет…

— А чего?..

— У него… отношения просто. Ну, не просто, а сложно все… Долго рассказывать.

— И что ты делать планируешь?

— Рыдать? — бросает навскидку, перенимая — чужую манеру, но видит по Стаху, что шутка не зашла. — Да ничего не планирую… Спать лягу — и все.

— Одевайся, пошли.

— Арис…

— Или я остаюсь.

— Это шантаж? — Тим тянет уголок.

— Со мной настолько плохо?

— Нет… Правда, нет.

— По тебе иногда не скажешь.

— Может… Может, я думаю, что плохо со мной.

— Хорошо, что это не ты решаешь.

— Наверное… — улыбается. Чуть отходит, спрашивает осторожно, словно все еще не уверен: — Ты заходишь?..

— Я бы давно зашел — ты меня не пускаешь.

Тим вежливо отодвигается в сторону. Стах за собой закрывает, снимает ботинки.

— Ты родителям позвонишь?

— Надо, да? — морщится.

— Надо.

II

Тим тактично уходит, чтобы Стах смог связаться со своими наедине. Но легче не становится. Определенно.

Когда он не знает, как о чем-то сообщить матери, он ничего не говорит ей. Разбирается сам. Но теперь, вынужденный поставить ее перед фактом, он вроде бы имеет право, но на самом деле — не имеет. И он набирает номер без охоты и без понимания, с чего начать. Мать, видимо, сидит на трубке, потому что отвечает сразу.

— Мам?..

— Аристаша, где ты? Куда ты сорвался? Перед самым праздником…

— Я в гостях. Надолго. Можешь обижаться. Можешь рассказать отцу. Пусть домашний арест. Наплевать.

— Что это ты такое говоришь?.. Аристаша, я прошу тебя, вернись домой. Новый год — семейный праздник. Я очень за тебя волнуюсь. Я уже не знаю, что думать… с твоими этими проектами, задержками в гимназии и когда ты вдруг сбегаешь… Что происходит, Стах, что с тобой такое происходит?

Он хотел бы объяснить ей. Но не может. Что угодно может, не это. Он прижимается к стене спиной, теряя внутренне стержень. Опускает голову, прячет в карман светлых джинсов свободную руку, спрашивает:

— Может, вырос? Нуждаюсь в чем-то. В чем-то еще. Кроме дома. Кроме учебы. Кроме «списка побед».

— И в чем же ты нуждаешься? Скажи мне честно, во что ты ввязался.

Стах не знает, что ответить. Рассматривает чужую, слишком пустую кухню, с больнично-зеленым гарнитуром. Думает о Тиме. Думает, во что ввязался. Он даже себе-то не объяснит, не то что другому… Как описать Тима, как рассказать, какой он, какой на самом деле, если Стах сам еще не разобрался? Как дать ей развернутый ответ, почему он здесь, в этой квартире?..

И вдруг до него доходит осознанием и режет по больному, режет так, что хочется задеть еще кого-то:

— Я не хочу возвращаться. Ни в этот Новый год, ни в другой. С гимназии, с тренировок, в целом. Я не хочу возвращаться. В этот дом.

— Что ты такое?..

— Я через улицу. Здесь один человек. Он учится со мной, я хорошо его знаю. В двенадцать позвоню, чтобы тебя поздравить. Ничего криминального, я готов поклясться чем угодно. Ничего такого, чтобы ты сходила с ума. Кроме того, конечно, что каждый чертов праздник — откровенный ад. Я отключаюсь. Не занимай телефон. Он чужой. С наступающим.

III

Конечно, мать звонит. Стах сидит за столом неподвижно. Когда Тим заходит и пробует взять трубку, просит:

— Не бери.

— Почему?..

— Там моя мать. В истерике.

— Арис, так нельзя…

— Поучи меня.

Тима задевает. Он поджимает губы. Касается телефона. Стах вскакивает с табуретки, хватает его за тонкое запястье… Шипит и сгибается. Обхватывает рукой колено, находит в стене опору, опускается обратно на стул. Расслабляет брови. Но стискивает челюсти, до проступивших желваков.

— Арис?..

Тим опускается перед Стахом на корточки, заглядывает ему в лицо. Где-то на заднем плане надрывается телефон. Тим прорывается через него полушепотом:

— Ну что ты такой упрямый дурак?..

— Отвали, — бросает беззлобно и отворачивает голову.

— Болит? Где?

— Ничего уже не болит. Все.

Тим несколько секунд молчит. Обдумав, говорит:

— Это нормально. Когда о тебе заботятся.

— Обо мне постоянно заботятся. Одна мать чего стоит. Звонит уже четвертый раз. Не унимается.

— И почему ты все еще здесь?..

— Потому что я устал уже. От ее праздников. Ото всего. Понятно?

— Что ты злишься?..

— А что еще мне остается?

Тим замирает. Вздыхает, поднимается. Он тянет поближе стул, садится рядом. Несколько секунд сидит, поставив руку на стол, ерошит себе волосы медлительно, то смотрит на Стаха, то не смотрит. Тот сидит раскаленный и пристыженный.

Телефон все еще трезвонит. Тим поднимается. Взгляд Стаха вместе с ним.

Предатель.

Все-таки снимает трубку. Стах усмехается на него и встает с места. Приехали.

— Я слушаю, — отвечает. Вставляет через паузы, куда пробивается надрывный голос матери: — Да. Здесь. Он в порядке…

Стах пробует пройти через Тима, толкает. Тот мажет по плечу пальцами, просит одними глазами остаться. Глядя на него, говорит:

— Это под мою ответственность.

И Стах замирает в дверном проеме. Тим отворачивается, уходит в горе чужого человека, погружается:

— Я говорил. Да.

Тим слушает внимательно, как обычно слушает Стаха. У того в очередной раз срывает пульс. От неожиданности или потому, что он переживает за исход разговора? Он не знает. Наблюдает за Тимом, обращается в слух. Кажется, мать просит уговорить Стаха пойти домой…

— Это не только от меня зависит, вы же понимаете?

Мать решает брать слезами. Вот уже в ход пошли всхлипы. Она спрашивает, что Стах делает, чем занят.

— Что?.. — это Тим растерялся — от того, что она в таком состоянии. Смотрит на Стаха растерянно: — Он переживает не меньше вашего… Рядом стоит…

Она что-то говорит. Так много говорит, тараторит. О том, что Стах от рук отбился, о том, как ей тяжело, о том, что она волнуется о нем, о том, что никак не может на него повлиять — это его сложный возраст, и о том, конечно, какой он на самом деле — замечательный, ответственный, самый лучший сын на свете. Тим не перебивает. Вдруг она опоминается и спрашивает у него о возрасте.

— Что?..

— Не говори ей, — одними губами.

— Мы ровесники.

Она хочет знать, давно ли они дружат.

— С начала учебного года.

Молчание.

Стах слышит в трубку:

— Аристарх. Это твой социальный проект?

Пауза.

Тим смотрит на Стаха. Стах смотрит на Тима — и закрывает глаза рукой. Тот не знает — смеяться ему или что?..

Тут мать начинает: что это за человек такой, что о нем не расскажешь матери, чем они там занимаются, почему Стах начал ей врать… Тим теряет дар речи — его бомбардируют с другого конца провода. Стах цокает и отнимает трубку.

— Вот поэтому я тебе не сказал. Потому что у тебя на все один ответ — твоя истерика.

— Аристаша?! Стах, возвращайся домой. Что это вообще за молодой человек?! Почему я ни разу о нем не слышала? Чем вы занимаетесь там? Стах, только, прошу тебя, ничего не принимай…

— Да что, ты думаешь, мы тут делаем?! — поражается он.

— Ты теперь еще и голос на меня повышаешь?.. Боже мой… Стах… боже мой… — она срывается на шепот.

Стах бьется лбом об стену — не очень сильно, но до глухого стука, и Тим наблюдает эту картину со стороны с таким видом, словно нажал на красную кнопку над тремя черепами, под надписью кровью «Не нажимать» и десятью восклицательными знаками.

— Послушай меня… — просит Стах хрипло, но она — создает шум, она больше не в состоянии воспринимать его. Он повторяет с нажимом: — Послушай меня. Пожалуйста. Мама. Мам. Послушай. Мам.

И через минуту невразумительных обвинений, просьб, угроз, жалости к себе, страха за сына, треклятых переживаний… Стах вешает трубку. Телефон снова надрывается, но больше к нему никто не тянет руки.

— Ты не утрировал, когда… сказал, что она «истеричная».

— Нет.

— Арис…

— У меня есть повод, ладно? — Стах выставляет руку ладонью вниз, словно пытается что-то удержать там, под ней. — Давай просто договоримся с тобой раз и навсегда: у меня всегда есть повод. Что-то делать. Или не делать. Или просить делать или не делать тебя.

Тим слабо кивает.

Стах сползает по стене вниз, уставляется перед собой невидящими глазами. И минуту терпит. То дикую трель телефона, то жуткую тишину в пару секунд, когда он замолкает, а мать мучает автодозвон. Стах усмехается в отчаянии:

— Моя жизнь — это как бюджетный фильм ужасов, как сериал, где безрукие медики всех пытаются лечить, а мать — неугомонная старшая медсестра — все время верещит: «Мы его теряем, мы его теряем!» — и я здесь пациент. Пациент дурдома. Вот погоди, позвонит отец — начнется настоящий триллер…

Тим отключает телефон от питания. Повисает звенящая тишина. Наливается со всех сторон, как цунами, поражает высоким звоном.

Тим опускается рядом со Стахом на пол. Слышно, как капает вода, отмеряя по раковине секунды, и в соседней комнате тикают в такт ей часы. Телевизор молчит черным экраном — молчит, напоминая о чужом одиночестве. Молчат соседи. Где-то уже взрывается салют. Стах спрашивает:

— А если позвонит твой папа?..

— Он не позвонит…

I

Стах заглядывает в холодильник, заботливо набитый продуктами.

— Ты не голодный?

Тим чахнет за столом и отрицательно мотает головой. Стах смотрит, какой он худющий, и думает, как было бы здорово забрать его с собой в Питер, где бабушка бы столько всего наготовила — и не мучила бы Тима расспросами, и он бы разомлел от дедушкиного кабинета и их огромной библиотеки. От высоких потолков, от просторной квартиры — и от комнаты, где Стаху так спокойно спится…

— Котофей? Давай свалим в Питер?

Тим тянет уголок губ и молчит.

— Я не шучу.

Тим перестает улыбаться.

— На что?

— Что «на что»?

— Поедем на что?

— Я тут на каникулах работал. На дорогу туда хватит.

— А обратно?

— А ты хочешь?

— Арис, у меня здесь…

— Что? Что у тебя здесь?

— Дом. Мой дом. Папа… учеба.

— Его нет с тобой в Новый год. Он даже не звонит. Учебу ты ненавидишь. Твои одноклассники — скоты. Учителям наплевать. Дом… что дом?.. Что этот дом? Только дом — что это такое? Только крыша, только стены — это о чем?..

Тим поджимает губы и отворачивается.

— Тиша… давай уедем.

Тим уставляется на него, как впервые видит. Стах ежится под его взглядом, потому что… уже знает Тима таким. Чужим. Решительным. Бескомпромиссным. Тим спрашивает холодно, свысока, отгораживается баррикадами:

— И ты вот… думаешь, что можешь… вот так? ворваться и сказать: твоя жизнь — это о чем?..

— Я не это сказал…

Тим многозначительно кивает. Поднимается с места.

— Тимофей?

Черный затылок теряется в полумраке коридора. Тихо захлопывается дверь в Тимову комнату.

Тихо захлопывается дверь…

II

Позлившись на пустую обиду для проформы, Стах слышит вырезку из всего: «Только крыша, только стены — твоя жизнь — это о чем?» Становится паршиво и тоскливо.

Он стучится. В комнате горит настольная лампа. Тим лежит на боку, подтянув колени, лицом к стене. Стах, недолго думая, вернее — не думая, падает рядом, подложив под голову руку. Палит в потолок.

Как бы домой пробраться за деньгами? Чтобы купить билеты и сорваться в другой мир… Не спрашивать у Тима: он не согласится. Просто что-то сделать. Здесь и сейчас.

— Хочу, чтобы было легче. Хотя бы немного. А ты снова грустный. Может, даже еще хуже, чем до моего прихода.

Тим не возражает. Стах сносит. Мнит себя везде виноватым. Думает: зря пришел, зря наворотил, с матерью — зря. Оплошал по всем пунктам. Еще и последствий хлебнет — будь здоров.

— Я не ожидал… что ты придешь…

— А я мог иначе? Я еще после педсовета думал поговорить с тобой. Не вышло. Или я не так уж старался.

— Ты? — улыбается.

— Постоянно лажаю, — заверяет. — Без конца.

Тим молчит. Может, пытается как-то исправить ситуацию, потому что вспоминает:

— Мне брелок понравился. На тебя похож.

— Одно лицо. Надо его повесить.

— Без почета.

— Без.

— Может, он тоже не понимает почета.

— Думаешь, я не понимаю?

— Кажется…

Стах лежит задумчиво несколько секунд.

— Мне нравится дело ради дела. На конференции когда были, я только закончил — и меня отпустило. Еле досидел. Награждение оказалось той еще фигней.

— А какое бы ты хотел?.. награждение?

— Не знаю. Делегировал бы его к черту, — усмехается. — Кто бы слышал…

— По-моему, это…

— Что? Тупость?

— Нет… наоборот. По-моему, здорово. Очень. Самодостаточно.

— Ага. Отцу моему скажи. Он меня вздернет.

— Он еще хуже матери?..

— Или лучше. Тут как посмотреть. Он человек дела — сразу берет ремень.

— Он тебя бьет?..

— Он всех бьет, не я один особенный.

— Арис…

— Да перестань, Котофей, такое ощущение, что тебе не доставалось.

— Не доставалось…

— Никогда? Даже подзатыльника?

— Никогда…

— Ты как из другой страны. Откуда-нибудь из Европы.

— Это дома…

— Да. За порогом у тебя сплошная Россия.

— Можешь ко мне иногда эмигрировать.

— Я — уже, — усмехается.

У Тима по потолку пошла трещина. Прямо над кроватью. Стах изучает ее взглядом. И слушает чужое дыхание. Кроме него — ничего.

— Ты бы хотел куда-нибудь? В другую страну?

— Нет… кажется, нет. Там все чужое…

— Как по мне, и здесь — такое же чужое, просто более понятное.

— Может… Я не люблю перемены.

— А стихийное любишь?

— Да… когда само по себе.

— Инертный ты, Обломов.

— Зато ты слишком деятельный, Штольц.

Стах усмехается. Расслабленно прикрывает глаза.

— Надо как-то ко мне пробраться. За деньгами. Я тебя в Питер увезу. Надолго.

— Арис…

— Нет, серьезно, Тиша, поехали в Питер.

— Мне дома хорошо…

— Ты дома один.

— Я сам так решил.

— Ты дурак, а он не остался.

— Он был бы дурак, если бы остался. Ты не понимаешь…

— Объясни мне.

Тим тяжело вздыхает. Зависает на полминуты. Говорит:

— Он ни с кем почти не был после мамы… Это первый раз, когда серьезно. Они уже два года вместе.

— И это повод тебя бросать в Новый год?

— Никто меня не бросал.

— Почему вы не хотите отмечать вместе?

— Это я не хочу. У нее дочка. Тринадцати лет. Она папу-то терпеть не может, а меня — и подавно…

— И почему ты жертва?

— Потому что я могу это сделать. Это мое решение.

— Как по-христиански. По моему опыту, позиция жертвы еще никого до добра не довела. Это надо было понять, когда Иисуса распяли, но нет же: все лезут на крест.

— Ты неправильные какие-то выводы делаешь… — говорит ему Тим.

— Я думаю: жертва обесценивает личность.

— А я думаю, что возвышает.

— Могила никого не возвышает. Цель не оправдывает смерть. Да и мертвецам уже все равно: они мертвы.

— Иногда умереть означает больше, чем выжить.

— Тиша, это провальная политика: ты жертвуешь и надеешься, что мир благодаря этому изменится, что люди что-то осознают, что они сделают твои эти «правильные выводы». Но люди не меняются и помнят о твоей жертве только тогда, когда им помнить о ней удобно. Не нужно надеяться на других. Нужно надеяться на себя.

Тим поворачивается к нему, улыбается расстроенно и ласково:

— Я вдруг понял, что ты веришь в людей меньше, чем я…

Он поднимает руку и касается пальцами плеча Стаха. Перестает шевелиться. Весь боевой настрой сливается в бешеный пульс. Стах краснеет, но усмехается и держится бодрячком.

III

Они стоят на кухне и оба пялятся в холодильник. Стах к пятнадцати годам осознал, что не понимает — а чего делать с продуктами без инструкции?.. Тим спрашивает:

— Что ты хочешь?

— Не знаю. Что на Новый год готовят? Салаты?

— Кажется… Это не банально?

— Ты же не любишь перемены.

Тим пожимает плечами. Думает вслух:

— Зависит от перемен… А какие салаты?

— Оливье? Винегрет?

Тим слабо морщится.

— Только не винегрет. И свеклы у нас нет.

— А винегрет чем не угодил тебе?

Тим замыкается и пару секунд хранит страшный секрет. Потом говорит Стаху шепотом:

— Я не ем ничего красного. Это очень стыдно?..

— …Это очень странно, — теряется Стах — больше от того, что Тим вообще сказал. — Красных всех оттенков? Или только темных? Или только особенных красных оттенков?

Тим выразительно на него смотрит. Стах серьезнеет. Неврозом меньше, неврозом больше…

— Не ешь так не ешь…

IV

Стах доделывает скворечник, пока варятся овощи. Выпиливает вход. Сыплет на разложенные под это дело газеты древесной пылью. Тим, наполовину в пыли, наполовину в газетах, валяется на полу. У него какие-то свои чудны́е дела с конфетой. Между ними взаимное недовольство: один косится, а другая чернеет в ответ от укусов.

Потом Тим, заскучав, пристает с этой конфетой к Стаху. Тот активно сопротивляется. В конце концов, Тим измазывает его шоколадом.

— Тимофей, блин…

— Извини…

Тим, подавляя смех, вытирает ему щеку костяшками пальцев. Стах косится на него подозрительно. Касание становится мягче и медленней. Улыбка убавляется следом. Стах напрягается. Спрашивает:

— Все?

Тим слабо кивает. Стах отворачивается, и он роняет руку. Полежав немного уже без веселья, Тим поднимается и уходит в кухню.

V

Тима нет долго. Стах успевает закончить и поставить стенку со входом обратно в каркас. Несет показывать Тиму. Тот чистит овощи, пачкая белые пальцы, и только кивает. Стах не понимает:

— Это не то, что ты хотел?

Он настолько попадает в точку, что Тим сначала, не задумываясь, отвечает ему:

— Да, — и в тот момент, как отвечает, осознает. Смотрит испуганно, исправляется: — Нет… Я не…

Стах не знает, как на него реагировать, и собирается обратно. Тим бросает ему вслед:

— Арис, я не о скворечнике… Он хороший…

— О чем?

Стах оборачивается и смотрит на него в ожидании. Тим мнется, пялится на картошку и продолжает колупать ее пальцами. Потом он вдруг — поразительно — находит, на что обидеться, поджимает губы и сваливает к раковине.

Стах возвращается. Ставит на стол скворечник. Интересуется:

— Как это понимать?

— Не надо это понимать.

— Ты прикалываешься, что ли?..

Тим ничего не отвечает. Стах честно ждет минуту — и честно не дожидается. Прячет раздражение, спрашивает:

— Тебе помочь?

— Нет.

Еще лучше. Стах забирает дурацкий скворечник и уходит в комнату.

Еще час они тупо обижаются друг на друга, каждый занятый своим делом.

VI

Потом Стах заканчивает свое. Ставит на стол возле Ила. Жалеет о нем, заклеенном пластырями, трогает пальцами. Замечает: торчит уголок записки в закрытой тетради. Открывает, чтобы не потерять место, откуда вытаскивает записку. Там, внутри тетради, все исписано Тимовым жутким почерком и схематично нарисованы птицы.

Стах увлекается, трогает страницы, выпуклые от арабской вязи с двух сторон. Он читает: там рассказ об эндемике попугае какапо, он отправился в горы звать любовь. Стах усмехается и уже выдумывает шутку, как вдруг осознает: он прочитал-то без разрешения.

Стах вспоминает о записке, исписанной в два почерка. Когда разворачивает, понимает, что листка два: на одном из них куча надписей «Арис» — с фамилией и без. С имитацией каллиграфического почерка Стаха. И еще какие-то странные надписи — те же «Арис», вполовину рисованные, аккуратные, не то что обычно, с широкими и тонкими линиями букв. Стаху это странно и как-то… не по себе. Пока у него срывается все, что может сорваться вниз, он понимает, что сделал что-то не то, и убирает, как было.

Наверное, он совсем кретин, потому что, когда он возвращается к Тиму в кухню, он смотрит на него, обиженного, долго и задумчиво, а потом рискует спросить:

— Тиш, а что у тебя за тетрадь на столе лежит?

Тим замирает и уставляется на него с претензией.

— Ты читал?

— Не особенно. Я сначала подумал, что по какому-то предмету, потом понял, что нет.

— Зачем ты вообще ее трогал?..

— Скворечник на стол поставил, смотрю: тетрадь. Там что-то личное?

— Нет, там… — Тим смягчается, когда понимает, что он не сильно влезал. — Там просто рассказы.

— Рассказы?

— Ну… там… — он тушуется, поднимает взгляд, отслеживает реакцию. — Ты спрашивал о моем хобби… Орнитология. Там о птицах.

— А… Здорово. Я тоже увлекаюсь птицами. Только железными. Будем знакомы, — усмехается.

Тим тянет уголок губ. Кивает. Отходит — психологически. Стах чувствует, поэтому садится с ним рядом за стол.

— Давай помогу.

— Я почти все… Немного осталось.

— Хоть так.

Тим в этот раз соглашается и отдает ему доску с ножом.

VII

Стаху надо было порезать только огурцы. Огурцы — это не пальцы. Очень простая миссия. Проще некуда. Тим, когда видит, что он с собой наделал, зажимает нос тыльной стороной ладони. Отворачивается и закатывает глаза — не так, как если бы он театрально закатил глаза, а так, как если бы он почувствовал себя плохо.

— Ты крови боишься? — не понимает Стах.

— Кажется…

Стах поднимается к раковине, подставляет палец под струю холодной воды. Вспоминает Тима с разбитым носом. Он тогда от ужаса чуть не откинулся… Стах понимает теперь, когда достаточно с ним знаком. Он усмехается:

— А красные продукты — это из той же серии?

Тим поднимает на него затравленный взгляд.

Тот момент, когда шутка настолько не удалась, что оказалась правдой.

— Занятно…

Они замолкают. Стах отслеживает, как там поживает палец без воды. Без воды поживает плохо — и приходится отправить его обратно. Стах интересуется между делом:

— И давно это у тебя?

Тим прикидывает:

— С класса седьмого?..

Что-то встает у Стаха в голове — и он уставляется перед собой в одну точку, перестает моргать. Оборачивается на Тима:

— Тиш?..

Тот напрягается.

— А ты же тогда перестал ходить в столовую?

Тим поджимает губы и ничего не отвечает.

VIII

Отмечать планируют в зале. Тим зажигает елку и включает телевизор. Свет никто не трогает. Даже стол они накрывают в полумраке. Тим притаскивает восхитительно мягкий на ощупь плед и две подушки. Они забираются на диван с ногами. Стах растекается и ленится даже тарелку себе взять.

— Что ты будешь?

Стах пожимает плечами. Тим накладывает им разные салаты и подает. Это странно: у Стаха мать всего кладет понемногу, чтобы можно было все сразу попробовать. Но — как хозяин скажет, так и будет.

Стах пробует, жмурится, мычит Тиму о том, что вкусно. Тот тянет уголок губ. Стах в ответ набирает салат со словами:

— Попробуй.

Тим косится с сомнением.

— Чего, брезгуешь? Возьми своей вилкой.

— Да нет.

Тим обхватывает его руку холодными пальцами. Долго примеряется, прежде чем решиться. Кошки меньше думают, когда надо совершить особенно сложный прыжок.

— Что ты там высматриваешь? Ты же сам готовил.

Тим обхватывает губами только самый краешек вилки. Прожевывает, внимательно прислушиваясь к себе. Потом говорит:

— Я понимаю. Но все равно меня клинит.

— Что такого в столовой произошло?..

Тим выжидает обиженную паузу, запивает соком, говорит:

— Не хочу об этом в Новый год.

— Как скажешь, — Стах не претендует на его секреты.

IX

Играет какой-то новогодний концерт. Стах не пялится, как избирательно Тим ковыряется в тарелке. Сам он с салатом не церемонится и уплетает вторую порцию. Тим не комментирует.

Как появляется президент, Стах подает Тиму бокал с соком, берет свой, говорит очень пафосно:

— С Новым годом, Тимофей Алексеич.

Тим смотрит на него несколько секунд, облизывает губы, чокается, произносит чуть слышно:

— С Новым… — и уходит в себя.

X

Тим засыпает прямо на диване, свернувшись калачиком. Какое-то время он смотрел телевизор, потом отключился. Стах не знает, куда себя деть. Гасит концерт — не может под него спать, забирается в другой угол дивана.

Здесь неудобно и тесно, но ему хорошо. Спокойно. Как будто они все-таки уехали, как будто он на своем месте. Он смотрит на Тима какое-то время, пока глаза не закрываются сами.

I

Часов в пять утра долго разносится трель по квартире. Стах восстает, как из мертвых. Тим спешно собирает плед и подхватывает посуду. Стах болезненно щурится на него и спрашивает кивком, в чем дело.

— Не знаю. Иди ложись в комнате.

Стах спросонья, не особо напрягаясь, выполняет просьбу почти на автопилоте, спотыкается о неубранные газеты и падает аккурат на кровать. Недовольно мычит. У себя вот он бардака не разводит. Но ему очень лениво вставать. Он за собой не помнит, чтобы когда-то было еще так лениво. Из сна его окончательно вырывает шум в коридоре.

— Ты чего?..

— Алина сбежала… Я еще и ключи потерял, представляешь?..

Стах представляет: ему забавно. Может, тоже где-то в замке оставил.

— Сбежала?.. Куда?

— К подруге. Мы всю новогоднюю ночь по улицам мотались… Зря я пошел. Она истерику закатила, как только я появился. «Ты мне, — говорит, — отца не заменишь, и Новый год я с вами отмечать не буду». И Лене потом заявила: «Либо я, либо он»… В общем, такое… А ты чего?.. Никуда не пошел?.. Вроде хотел.

— Пап… Ничего, что у меня… друг?..

— Друг?..

— Ну…

— Какой друг?

— Вы виделись с ним. Ну, перед педсоветом…

— А. Я помню. Рыжий. Солидный. Аристарх.

— Не солидный… — Тим улыбается голосом.

— Тебе виднее, — говорит. — Ты тогда о нем промолчал, а теперь вы Новый год справляете вместе?..

Тишина. Только слышно, как Алексей раздевается. А Стаху кажется, что их как будто в чем-то уличают. Или его одного. Такое чувство, что он накосячил. И он лежит на кровати — подслушивает, ощущает себя отвратительно из-за этого — и не потому, что он прижался к двери, а потому, что стены картонные. Что ему, уши руками закрыть?.. Еще и дурацкое сердце сходит с ума, чтоб ему пусто было.

— И чего вы?.. вместе ночуете?..

— Что?..

— Да я к тому, что разместились или нет…

— А… Да…

— Ясно. Ладно. Я разбудил вас, наверное?

— Ничего…

Стах слышит шаги. Потом они замирают. Алексей говорит:

— Тиш, ты хоть бы…

— Ч-чего?..

Пауза. Стаху кажется, что эта неловкость проходит под дверь через щель. Как какой-нибудь газ.

— Часы не верти. Опять синяки будут.

— А…

II

Стах не хочет знать, что это было, и отворачивается к стене, и делает вид, что спит. Тим первым делом, как заходит, включает лампу. Долго стоит у стола. Потом подходит ближе, сворачивает газеты, отодвигает в сторону. Стаху очень стыдно за себя, до того, что горят уши. Или он себе объясняет, что из-за этого.

Чувствует — прогибается кровать. Тим немного склоняется, видимо, проверяет, спит Стах или нет. Тот притворяется, что спит. Тогда Тим опять выходит. Возвращается с пледом. Накрывает его. Поправляет у шеи загнутый край. Проводит рукой… по плечу. Пробует позвать:

— Арис?..

Стах не отзывается и планирует играть до конца. Как-то некстати заново срывает пульс. Стах не шевелится, только предательски дрожат ресницы, только начинает казаться, что сердце стучит везде — даже в горле, и слышно его так, что уже не отвертеться, в этой дрожащей и визжащей тишине.

Тим выдыхает. Переодевается. Возвращается обратно. Снова склоняется над Стахом. Помедлив, убирает ему со скулы рыжую прядь… и, совсем ощутив безнаказанность, проводит рукой по его голове так, как если просто хотел потрогать волосы. Стах знает, что на ощупь они неприятные — спутанные и жесткие…

Кажется, Тим закончил исследовать. Ложится рядом, долго возится — забираясь под одеяло. Потом вертится и крутится, никак не может улечься удобно. Толкается острыми локтями. Стах думает «проснуться» и угомонить его, но все замирает…

III

Едва у Тима выравнивается дыхание, Стах переворачивается на другой бок, наблюдает, как он лежит, спрятав под подушку руки, умиротворенный. Разглядывает его в полумраке. Тим — он почти что…

Он открывает глаза, и Стах вздрагивает, как преступник. Тим прыскает в подушку. Стах ложится на спину. Пытается угомонить пульс. Тим спрашивает шепотом:

— Ты давно проснулся?

— Попробуй с тобой не проснись: ты как вошь, — усмехается.

Тим почему-то довольный. Интересуется:

— Тебе нормально в одежде?

Стах прислушивается к себе. Да нет: ненормально ему в джинсах. Он поднимается, преодолевает Тима как препятствие. Снимает мягкую клетчатую рубашку через голову. Освобождается от ремня и грубой ткани. Когда поднимает взгляд, Тим отводит свой.

Стах замирает у лампы и собирается ее погасить.

— Не выключай…

— Почему?..

Тим молчит. Стах не вникает и забирается обратно, под принесенный ему плед. Укладывается, более чем жизнью счастливый.

— Никогда тебя в джинсах не видел…

— Так форма же.

— А летом?.. Вышел в брюках, в рубашке, при галстуке… И волосы еще уложил…

— Летом?.. Ну да. День рождения был.

— У кого?

— У меня.

— У тебя?.. — теряется. — А почему ты не сказал?..

— Зачем?

— Это когда было, двадцать восьмого?.. — напряженно вспоминает. Осознает: — Подожди… Это получается, твои самолеты?..

— Нашел, что вспомнить.

— Арис…

— Ты меня пожалеть решил? Не нуждаюсь.

Тим поджимает губы. Подумав еще, отворачивается. Стах осознает, что с ним такое не прокатит: еще и конфликт создаст. А у него дома за жалость рожу начистить могут — и никто не обидится. Стах вздыхает, смотрит в чужой затылок выразительно.

— Тимофей?

Приподнимает руку, касается костяшками Тимовой лопатки.

— Тиша? Ну что ты опять обиделся? Уже сто лет прошло, это фигня какая-то, зачем ковырять.

Тим молчит. Стах обессиленно опускает руку.

— Мне не все равно, — произносит Тим.

Стах здорово вздрогнул. Всем нутром. Правда, не так очевидно, как Тим вздрагивал в первое время на его вопросы.

Стах заинтересованно уставляется, ложится на бок. Осторожно одобряет:

— Ладно. Я понял. Принял к сведению.

Тим поворачивается обратно.

— Почему ты все обесцениваешь?

Стах опускает взгляд.

— Так получается. У меня нет такой задачи.

Тим затихает. Иногда проверяет, смотрит он или нет, и тушуется, если да. Начинает выковыривать из подушки перо. Стах замечает это дело и усмехается.

— Что?.. — смущается Тим.

— Что? — Стах копирует и обличительно щурится.

Тим поджимает губы в улыбке. Веселеет.

У Стаха закрываются глаза и болят, как будто под веками скребутся песчинки. Может, потому что он в линзах. За это тоже получит. От матери утром.

Стах чувствует: щекочет щеку. Понимает, что это Тимово перо — он все-таки вынул его.

— Котофей? Что тебе не спится?

— Не спится… — «отвечает» Тим и продолжает водить пером. — Арис?..

— Что?

Тим партизанит. Перо плавно скользит по лицу. Периодически Стах морщится, кривится и дует куда-то в сторону Тима, чтобы отстал. Тот радуется — и продолжает. Перо щекочет губы. Стах отгоняет его рукой, как назойливую мошку.

— Арис, — шепчет Тим совсем тихо.

— Мм?..

Перо проходит по скуле, вниз. Куда-то падает.

Тим пододвигается ближе, говорит чуть слышно:

— Ты очень красивый.

.

.

.

Стаха ошпарило кипятком. Он отворачивается к стене. Бубнит откуда-то оттуда:

— Тебе мерещится в темноте. Спи давай.

Не видно, как горят уши, не слышно, как безумствует пульс. Хотя кажется, что все это — очевидно и оглушительно.

IV

Тим шебуршит на своей половине кровати и не может улечься, как надо. То у него что-нибудь зачешется, то ему неудобно, то жарко, то холодно. Минут десять без пауз. Это кранты.

— Котофей, да боже мой, — негодует Стах. — Что ты такой беспокойный?

Тим тяжело вздыхает и застывает в неудобной позе на целую минуту. Потом все начинается сначала. И он снова толкается локтями и задевает коленями, и ложится то на один бок, то на другой, и приподнимает подушку — потому что то просовывает под нее руки, то возвращает их обратно на воздух.

Вот он опять повернулся спиной, отодвигается к краю, пододвигается к Стаху, снова отодвигается… Стах не выдерживает, психует, сгребает Тима в охапку, командует ему:

— Спать.

Тим продолжает дергаться еще несколько секунд, но находит подходящее положение и замирает в нем. Пригревшись, переводит и выравнивает дыхание.

Зато у Стаха ни хрена не выравнивается, и там, где Тим прижимается, горит кровь и сердце колотится, как будто оно не одно, а их десять тысяч — на каждый гребаный миллиметр. А еще Тим пахнет севером от самой макушки — просто до мурашек пробирает. Бесит.

— Ты бесишь.

Тим заезжает Стаху локтем под ребра — это когда пытается выбраться, без злого умысла. Стах прогибается, хватает его за руки, отодвигает все выпирающие кости подальше. Снова застывает.

Не проходит и минуты, как Тимовы пальцы оживают и щекочут кожу на тыльной стороне ладони… Волна ударяет по телу такая, что чуть не сносит. Крышу.

— Да ты можешь не шевелиться?.. Котофей, блин.

Стах отпускает его с облегчением, отворачивается обратно к стене. Тим укладывается за ним следом, дует ему в затылок.

— Арис?..

— Отвали.

— Арис?..

— Ну что?

Тим молчит. Пододвигается ближе.

— Арис?

— Что ты хочешь?

Молчит. Стах поворачивается. Тим улыбается, чем-то тихо счастливый, то поднимает, то опускает взгляд. Глаза у него блестят, как обсидиан. То еще дьявольское зрелище. Пульс спятил окончательно, и Стах отворачивается обратно к стене.

— Тимофей, пожалуйста. Я очень хочу спать, — нагло врет он, потому что больше не хочет.

Тим обиженно крутится еще несколько минут и затихает на самом краю кровати. Стах оборачивается на него и точно знает, что задел. Опять. Но ложится обратно, пытается восстановить дыхание и снизить удары сердца хотя бы до восьмидесяти в минуту. Хотя бы… Оно не может угомониться — то и дело обжигает и заходит на новый круг.

Бесит. Тим бесит. Стах засыпает, только когда забывает — насколько.

I

Утром Стах, едва проснувшись, понимает, что светло, а будильник не прозвенел. Такого не случается зимой, такого не случается с ним в принципе. Он пытается открыть глаза — и болезненно щурится, и вспоминает, где находится, и резко садится в кровати. Трет веки пальцами, оправляясь от ночной слепоты, и… роняет на кровать линзу. Утро не бывает добрым, называется.

Стах ищет, куда она делась, зажмурив один глаз. Зараза. Выпала та, без которой ничего не видать.

Стах расталкивает Тима.

— Тиш…

— Мм?..

— Я линзу потерял.

— Что?..

— Линзу потерял, говорю.

— Что? Какую линзу?..

— Контактную. Которую в глаз вставляют.

— Чего?..

Тим садится рядом и пытается разобраться, что происходит. Они оба внимательно втыкают на синий плед. Это определенно самое странное утро в их жизни.

— Как она выглядит?..

— Как линза?..

Тим морщит недовольную мину: спасибо, капитан очевидность. Вдруг до него внезапно доходит:

— Ты носишь линзы?..

— Доброе утро, — усмехается Стах.

— Ты плохо видишь?..

— Нет, блин, они цветные. Удовольствия ради.

Тим смотрит неодобрительно.

— Ты же понимаешь, что это тупой вопрос, правда?

— Ты никогда не говорил.

— А зачем?..

— Действительно, — обижается Тим. Потом его (спросонья, что ли?) переклинивает, он бубнит: — Зачем тебе в целом со мной говорить?..

Стах уставляется на него изумленно и даже открывает зажмуренный глаз. Вдруг что-то осознает. Закрывает рукой тот, что все еще с линзой. Замечает:

— Кранты. Ты отсюда — пятно.

Между ними — от лица до лица — сантиметров двадцать. Тим изгибает брови, наклоняется ближе.

— Совсем не видишь?.. Это чего? Минус сколько?..

— Минус восемь. Второй — минус два.

— Как ты живешь?..

— В линзах.

Они снова уставляются на плед. Тим задает потрясающий вопрос:

— Может, она куда укатилась?..

— Может, она еще убежала?..

Тим собирается обидеться, но вдруг замечает какой-то блик на синем ворсе и берет в руку полупрозрачную пленочку, сложенную пополам. Они оба приближают лица к Тимовой руке.

— Это в глаз вставляют?..

— В таком виде — нет.

— И чего теперь делать?

— Выбрасывать и домой идти…

II

А вот, что видит Алексей, разбуженный шумом, когда заглядывает к сыну в комнату…

Стах прыгает на одной ноге, надевая джинсы. Тим сидит в кровати и наблюдает его со словами:

— Останься хотя бы на завтрак.

В этот момент дверь ударяется об стену, и все трое замирают. Длится неловкая пауза. Алексей делает шаг вперед — чтобы взяться за ручку двери — и тянет ее на себя со словами:

— Ну, я потом зайду…

Несколько секунд ничего не происходит. Только слышно, как шаги удаляются. Стах уставляется на Тима. Тот закрывает лицо руками и валится на кровать.

III

Мать, наверное, всю ночь не спала, волновалась, ругалась с отцом. А он высказывал ей, что это все ее никудышное воспитание, дурное влияние старших Лофицких. Стаху мало не покажется, и он, понимая прекрасно, собирается на казнь. Это похоже на ментальную тюрьму его комнаты. Какой у него есть выбор? Ему кажется: чем быстрее отделаться, тем лучше. Мозг уже работает на полную мощность, предчувствуя грандиозный скандал.

Стах стоит в коридоре, надевает куртку. Тим шнуруется, собирается провожать.

Алексей выгребается с чашкой в коридор и остается там незамеченным.

Тим задирает голову, отчего-то хихикает, поднимается и тянется к Стаху.

— Чего?..

— У тебя волосы торчат.

Тим пытается пригладить, и Стах терпеливо сносит: может, из привычки повиноваться заботливому жесту. Потом усмехается:

— Да забей. Бесполезно.

— Проволока.

— Ага. Какая-нибудь ржавая.

— Медная.

— Ржавая медная.

— Дурак.

Тим улыбается и поворачивается за курткой. Замирает.

— Пап…

— Доброе утро, — говорит Стах.

— Доброе.

— Я Ариса провожу.

— Проводи.

— Все нормально?..

Алексей смотрит на них задумчиво, отпивает кофе. Говорит:

— Так кажется…

— Я скоро, — обещает Тим, и почему-то голос у него виноватый.

IV

Тим спускается по лестнице и грузится. Посматривает на Стаха тоскливо и тревожно. Тот замечает. Обнадеживает улыбкой:

— Неплохо отметили.

— Думаешь?..

— Уверен.

Тим тянет уголок губ. Спрашивает:

— Арис?.. а ты не хочешь? Погулять на каникулах?

— Хочу или нет — не пойду. Мы до конца каникул не увидимся.

— Почему?.. Ты уедешь?

— Да накажут меня. Домашний арест и порка — о чем можно еще мечтать?

Тим молчит пару секунд. Не понимает:

— Зачем ты со мной остался?..

— А ты бы ушел?

V

Стах замирает у домофона и не решается достать ключи. Может, дождаться, что кто-нибудь другой откроет?

Тим спрашивает:

— Хочешь, я с тобой пойду?

— Меньше всего, — усмехается.

— Скажем, что это я виноват.

— Ага. Думаешь, сойдешь за крайнего?

Тим теряется и не понимает вопроса.

— У меня есть голова на плечах, и ты здесь ни при чем.

Тим почему-то обижается, что ни при чем, и отворачивается. Стах говорит глуше:

— Такие правила. Куда ни плюнь — в какое-нибудь да попадешь.

— Звучит не очень…

— И не звучит тоже. Отец старой закалки. И дед. Это повезло, что прадеда схоронили. О покойниках плохо не говорят, но… — морщится и стихает.

— А вы все вместе, что ли?..

— Там две квартиры. Семь комнат.

— Сколько?..

— Ну да, — усмехается. — Две не добрали у Данте…

— Может, добрали… Девятиэтажка…

Тим поднимает голову, пока Стах проникается мыслью.

— Ловко, — хвалит всерьез.

— На каком ты?.. На восьмом?

— Блин, Котофей, ты гений, — восхищается, когда озаряет. — Все по канону. Там зачинщики раздора, лицемеры и лукавые советчики… Хотя иногда у меня ощущение, что мы застряли на пятом. В болоте Стикс…

— А я на третьем поясе седьмого… — Тим говорит об этом осторожно и внимательно отслеживает реакцию.

— В Горючих песках? Почему? — искренно не понимает. Делает тон плутовским и наигранно осуждающим: — Ты надругался над божеством, Тимофей?

Тим тянет уголок губ, опускает взгляд:

— Ну… или только хочу…

Стах усмехается и любуется им почти очарованно.

— Тиша, прикинь: восемьсот лет назад мужик в точку попал. Вот уморительно.

— По-моему, это, скорее, грустно…

— Грустно, потому и уморительно — так проще, — улыбается. — Еще года три. Или чудо. Но я думаю, что в аду чудес не случается.

— Не боишься?.. чудес?

— Это из разряда «бойтесь желаний»?

— Наверное…

Тут открывается в приглашении дверь… Стах прощается жестом. Тим повторяет за ним потерянно.

VI

Пока Стах открывает квартиру, он будит всех чертей и демонов на всех девяти площадках. Мать, конечно, уже на взводе или, может, даже — еще…

— Аристарх Львович…

I

Промотав гневные тирады и живописное описание хлестких и четких, как барабанная дробь, ударов ремня — по чему попадет… можно резюмировать, что каникулы у Стаха проходят на славу — под домашним арестом, упреками, допросами, усмешками Сереги, шипением Сакевичей на то, какой он… рыжий… и в довесок ко всему приятному — с рассеченной на лопатке кожей. Спать приходится на боку или на животе… Приспосабливаться, в общем, к условиям. Почти по Дарвину.

Звонки из Питера пресекаются на корню. Книги, приведшие к вольнодумию, запираются в кладовке под ключ вождя двухквартирной державы. Из занятий — выстраданный учебник по классической физике, алгебра с геометрией — и еще груда предметов. В этом году, занятый Тимом, Стах что-то не заглядывал на четверть вперед… Видимо, самое время.

Чтобы совсем не приуныть, Стах развлекает себя шуточками для одного. Вроде: «Режим в квартире получается половинчатый: репрессивно-спартанский», «В условиях ссылки чувствую себя каким-то великим революционером — лучше, конечно, писателем…», «Всяко легче, чем в концлагере», «Библиотечный пункт: как выпустят под залог хорошей учебы — с опасением читать Солженицына».

II

Перед сном у Стаха, помимо мыслей о приятном Питере, появились еще всякие постыдно педерастические, за которые одним ремнем он бы не отделался. Каждый вечер он представляет, как Тим гладит его по голове, пока не уснет. Вы спросите: что же здесь постыдного? Ну… может быть, воспоминания?.. Воспоминания, от которых Стах кусает подушку и мучительно краснеет. Типа всяких перьев, комплиментов и тихого: «Арис».

Стах спятил: чем больше он об этом думает, тем сильнее ему кажется, что Тим не выводил его, а хотел… поцеловать. Это очень стыдно. Никому не говорите, Стах даже мысленно все отрицает.

А еще он ждет учебу, как манну небесную, — ради воли… и библиотеки, и северного крыла, и последних уроков по физике — которых больше не будет: расписание в новом году поменяют.

Наказанный Стах, как последний гадкий революционер с козырем в рукаве, улыбается чему-то своему и прячется от взглядов надзирателей, чтобы они не узнали. Фантом плавает с ним рядом — и обижается на всякие мелочи, и ест мелкими кусочками, и крови боится, и просит не выключать лампу, когда ложишься.

Мать все время спрашивает, кто такой его друг и почему она раньше о нем не слышала, а он думает о том, какой же Тим — если прижать его к телу, и позорно загорается, словно его заранее варят в самом жарком котле.

III

Мать прямо на каникулах обзванивала педсостав. Сказать, что Стаху было стыдно за ее вмешательство в их жизни, — не сказать ничего. Он попробовал: «Мам, да потерпи до донца каникул…» — но любое его слово теперь воспринималось в штыки.

Тут-то она и получила подтверждение о том, что никаких у него социальных проектов не было, что он редко появлялся в столовой, что его видели в пятницу во время педсовета, когда он якобы ушел на тренировку…

В общем, Стаха, всего из себя витающе-окрыленного, залипающего посреди расчетов и по двести раз перечитанных непонятых абзацев, мать спускает на землю. Она устраивает ему допросы, почему он соврал, что это за человек такой ужасный у него в друзьях, не принимали ли они чего — и пусть говорит честно. Когда Стах честно говорит, она ему не верит, и уточняет, что он от нее скрывает.

— Я так все смотрю на тебя и думаю, что очень много тебе в этом году разрешила — и прав отец, что ты распоясался, совсем отбился от рук, загулял. Никаких больше задержек, никакого этого бассейна — в гимназию и обратно. Ты меня понял?

— Бассейн за что? — спрашивает Стах ровно.

— Мало ли, что ты там делаешь…

«Дрочу в душе, попробуй — дома, чтобы ты не постучалась».

Стах утыкается в учебник и молчит. Мать бросает контрольный, как будто все-таки осознает, что творит какую-то кромешную тьму:

— Это для твоего же блага, Стах…

Он усмехается и качает головой отрицательно. Не выдерживает. Она замирает пораженно, возмущенно, задето.

— Ах вот так, да?.. Ты знаешь, как тяжело было тебя выносить, как тяжело было уехать? Все говорили: делай аборт…

Стах раскрывает рот, улыбаясь, хватает воздух беззвучно, уставившись перед собой. Это — любимый материн трюк. Не все же ей чувствовать себя виноватой. Обделенной — куда лучше, вот это тема.

— Что же ты не сделала аборт, мам?..

— Аристаша, что ты такое говоришь? Что ты такое говоришь? Как ты можешь такое подумать, предположить?.. Такой грех на душу…

— Бог запретил? — а его уносит — и совсем не в ту степь.

— Что ты такое говоришь?.. Стах, что ты такое говоришь?

— В церкви давно не был? — бросает навскидку.

— Господи помилуй…

Господи, помилуй Стаха, чтобы он не расхохотался, как конченый атеист, богохульник и неблагодарная скотина. Он закрывает глаза рукой, трет переносицу пальцами.

Что же, Ной, ты так славно смастерил свой ковчег? Захлебнулись бы раньше — всей надеждой на лучшее. Где Иисус, чтобы залить в глотку страждущему студеного вина, прямо из родника? Где же отец, всемогущий и всепрощающий, одобряющий телесные терзания и душевные увечья за горячую путевку в рай?

На лицо лезет дурацкая усмешка, как Еве в рот — плод, запретный и сладостный. Под чье-то злое шипение… А нет, это кажется, это у Стаха в голове.

— Ты меня слышишь?..

«Не выключай».

— Стах, да что же это такое, что же с тобой происходит?

Молитвы не помогают? Стах зарывается в учебник лицом.

«Арис… Ты очень красивый». Блестят дьявольским обсидианом глаза напротив.

— Стах, что ты такое?..

«Мне брелок понравился. На тебя похож».

«Мне не все равно».

«Останься хотя бы на завтрак».

— Стах, посмотри на меня.

— Мне… — он вдруг просыпается — от какого-то дурмана, охватившего — целиком и полностью, уставляется на нее, как впервые видит и слышит. — Мне надо умыться, — и подрывается с места.

I

Стах не может думать первые два урока. С каникул он вышел, как из глубокого запоя. Когда ему задают вопросы по теме, он не в состоянии ответить. Антоша смотрит на него, как мать обычно на фразе: «Мы его теряем».

На завтраке, когда все идут в столовую, Стах ретируется в северное крыло. Поднимается на верхний этаж и тут же слетает вниз, никого не обнаружив. Уносится в библиотеку.

— Софья Валерьевна, — пугает с порога, — Тимофей заходил?

— Ну началось… — утомляется она заранее, кивает в сторону стеллажей. Бросает вслед без надежды: — Рыжий? Ты шоколадки когда донесешь?

И, видимо, она произносит это слишком громко, потому что Тим выходит навстречу раньше, чем Стах минует половину стеллажей до конечного пункта встречи. Слетает пульс, без того не особо исправный, и Стах застывает на месте.

Тим тушуется и тянет уголок губ. Стаху не смешно и не забавно совсем, но улыбка так и лезет — он ничего не может с собой сделать, даже если кусать губы и щеки с внутренней стороны.

— Привет, Котофей.

Тим слабо кивает, опускает голову, прячется, потому что тоже — улыбается. Как будто за радость выписывают штрафы и даже сажают. Он отворачивается, идет вдоль стеллажей. Стах — за ним, равняется шагом.

— Ты как?.. Сильно досталось?

— Да я особо не заметил. Не курорт, конечно, но жить можно. А как твои прошли каникулы?

— Ничего… — это как традиция какая-то праздничная, Тимова.

Он замедляется:

— Арис?..

Вытягивает руку тыльной стороной ладони вверх — с кольцом брелка на указательном пальце. Болтается на цепочке самолет. Стах снимает с Тима кольцо, уже откровенно счастливый. Тим извиняется тоном:

— Я ничего не подарил тебе… на Новый год…

— Спасибо…

Стах рассматривает, уложив на ладонь. Стоит, млеет. Тим прыскает с него и, смущенный реакцией, возобновляет шаг. Стах догоняет и пихает его плечом. Тим инертно отплывает, но стыкуется обратно, больше прижимается, чем толкает. Отлипает.

Приземляется в их углу библиотеки и не протестует, когда Стах садится рядом вплотную. Они все еще по-идиотски скалят зубы.

— Арис?..

— Да, Котофей?

— Ты сегодня будешь?.. после уроков?

— А что? — усмехается. — Ты физикой решил заняться?

— Кажется…

— Серьезно? — а спрашивает с такой физиономией, как будто — нет, и Тим кивает — с такой же, отворачивает голову. — Не понял.

— Это из-за Соколова…

— А что он? — Стах умеряет улыбку.

— Да н… — Тим тоже серьезнеет. — На педсовете.

Стах вспоминает «статистику».

— Что он сказал?

— Поручился за меня. Как классный руководитель…

— Соколов? — не верит.

— Сказал: если подставлю — сам меня выгонит.

— Уже больше похоже, — усмехается. — Все-таки достался ему ваш «мяч футбольный»?

— Угу…

— Ты расстроился?

Тим пожимает плечами. Говорит куда-то в сторону:

— Кажется, уже все равно…

Стах внимательно разглядывает сникшего Тима. Зачем-то именно сейчас вспоминает дурацкую ночь. Загорается. Чувствует и не знает, как отвертеться, если попадется.

Он отворачивается, ищет, чего бы схватить с полки. Находит старый учебник по геометрии, съезжает вниз, бездумно листает страницы.

— Ты не ответил… — говорит Тим.

— На что?

— Придешь или нет…

— А когда не приходил? — уставляется и щурится обличительно.

Тим тянет уголок губ, крутит ремешок часов вокруг запястья. Периодически косит на Стаха. Тот не отводит взгляда.

— Что?

— Перестань.

— Что?..

— Грузиться перестань.

— Я не…

— Перестань.

— Арис…

— Котофей.

Тим запрокидывает голову, улыбается. Стах резюмирует:

— Другое дело, — и снова увлекается учебником.

— Что это такое?

— Без понятия, — сознается. — Ты что-нибудь читал на каникулах? Потому что у меня только учебники были. Я почти чувствую, как интеллектуально и духовно иссох.

— Это как? — прыскает.

Им обоим слишком весело, даже если на деле — творится откровенная ерунда. Стах корчится, крючится и изображает свою скоропостижную кончину от обезвоживания. Тим сдавленно смеется, закрывает лицо руками, подглядывает через пальцы, делает вывод:

— Дурак…

— Вот и я о том же. Отупел совсем.

— За девять дней?

— А ты как думал? Эрудиция — эффект накопительный.

— Эффект? — переспрашивает.

— Эффект, — Стах рисует всеми пятью растопыренными пальцами сферу перед собой. — Гипнотический, — и убежденно уставляется. — Работает?

Тим смеется, съезжает, валится на него. Поуспокоившись, отнимает от лица руки, но не щеки — от плеча Стаха. Трогает пожелтевшие страницы. Стах открывает на методах координат в пространстве. Тим наблюдает векторы, корни и «рисунки».

— Что может быть хуже геометрии?..

— Начертательная геометрия? — бросает Стах навскидку.

— Замолчи, — просит Тим в ужасе, шепотом.

— Это мой любимый раздел.

— У тебя извращенные вкусы.

— Много ты понимаешь, естественник, — бросает беззлобно. — Вот, между прочим, Тимофей, в науки о природе же еще и физика входит, а ты ее игнорируешь. А вот она тебя нет. Иначе бы уже гравитация с тобой из принципа справляться перестала — и улетел бы ты куда-нибудь в космос.

Тим подозрительно отмалчивается. Стах на всякий случай говорит:

— Только не обижайся.

— Обижусь. Навсегда, — отзывается лениво.

— Я не верю в твои «навсегда» и «никогда».

— Кажется, я даже знаю почему…

— И почему? — увлекается.

— Их не измерить. Роботам такое не по вкусу.

Стах восхищается и улыбается, как дурак, со словами:

— Тимофей, ты негодяй.

— Ага… Может, я учусь у лучших…

Стах замирает задумчиво, уставившись в потолок:

— Блин, даже не возразить. Против себя-то, — усмехается.

— Дурак, — смеется.

— Что ты все время обзываешься?

— Сопротивляюсь, наверное… твоему раздутому эго.

— Котофей, да ты что сегодня?.. — вконец очаровывается.

Звенит звонок. Тим мученически стонет. Без охоты отлипает от Стаха. Стекает на пол и болезненно морщится.

— Не хочу…

— Давай, Тимофей, соберись, Соколов поручился. А он не синоптик, чтобы в прогнозах ошибаться.

Стах поднимается и протягивает Тиму руку. Тот лениво склоняет набок голову. Стах копирует, вызволяет его из приступа лености, и они выходят из библиотеки.

II

Стах молчит о том, что все еще наказан — и оставаться после уроков ему настрого запретили. Молчит из гордости. И потому, что все-таки — это не проблемы Тима, у него и своих хватает.

Весь урок Стах размышляет, что бы сделать: обмануть мать или все-таки поговорить с ней… Выбирает меньшее из зол. Вопрос только в том, как ей соврать, чтобы поверила. Особенно теперь, когда он по всем фронтам подставился. Решение приходит простое и изящное.

Стах стоит у стенда с измененным расписанием. Подозрительные понедельник с четвергом отменяются сами по себе. На физике он садится за первую парту перед Соколовым, переплетает пальцы, говорит:

— Андрей Васильевич, поставьте нам с Лаксиным официальные занятия после уроков во вторник и субботу. Типа факультатива. Для отчетности: вы же за него на педсовете поручились.

Стах и до этого оставался: либо физикой занимался, либо чем-то своим — главное, чтобы не дома и чтобы официально. У Соколова все равно бумажной волокиты — на год вперед, он в гимназии так и так задерживается.

Но в этот раз он смотрит на Стаха выразительно и смешливо, прячет улыбку в уголках губ. Молчит почти демонстративно, листает журнал. Наконец, произносит:

— Вот мне делать-то после уроков больше нечего, Лофицкий, как слушать вашу болтовню не по физике. Знаю я, какие вы мне тут «факультативы» устроите.

— Нам в этот раз болтать невыгодно.

— Ну куда ты лезешь? Тебе своих хлопот мало? У нас вот с тобой олимпиада на носу: пришли бумажки опять, — а ты все печешься о своем Лаксине, таскаешься по педсоветам, волнуешь мать.

— Она и вам звонила, что ли?.. — вздыхает тяжело, морщит нос и трет пальцами лоб — это со стыда, наверное.

— Она, Лофицкий, весь педсостав подняла из-за тебя на уши, мол, как там ее «Аристаша» учится. Я ее спрашиваю: «Дорогуша, вы его оценки за четверть видели? На конференции нашей были?» А она: «Что мне оценки, это разве показатель»…

— Вы ей сказали?..

— Что?

— О Тимофее моем.

— Нет. О твоем Тимофее ничего не сказал: мало ли Тимофеев, с которыми ты общаешься. Но она спросила. Я, знаешь, Лофицкий, к своему огорчению, никак не потеряю в людей веры — и убежден, что ты парень мыслящий, ни во что не вляпаешься дурное. Но ты не вляпаешься, а другой — нет гарантий, и потянет тебя за собой. Ты же включай мозги, надо к окружению относиться грамотно, рационально.

— У меня с окружением иначе не получится, Андрей Васильевич: на дураков аллергия.

Соколов улыбается и качает головой. Записывает в журнал первую тему. Отвлекается, спрашивает шепотом, с ухмылкой:

— Лофицкий, а Лаксин-то твой умный?

— Зависит от того, чем вы ум определяете. Оценками или способностью рассуждать.

— А способность рассуждать — это разве не один из критериев оценки? Лаксин у нас не рассуждает, а зубрит.

— Вы на него просто через раму физики смотрите.

— Я учитель.

— Так я без претензий.

Соколов усмехается, говорит:

— Ладно. Дам вам добро: занимайтесь. Только, Лофицкий, чтобы как мыши. А то придется тебе объясняться с матерью и другое место для ваших «факультативов» искать. Матери, кстати, привет. Я ей сказал, но ты еще напомни: в законный выходной всегда не рад ее слышать.

— А я говорил ей.

— Охотно верю: мне кажется, она к словам невосприимчива. Нужно что-то еще. Что-то убедительней.

— Бумажки хорошо на нее действуют. Распишетесь? — и раскрывает дневник с уже заранее прописанными после уроков факультативами.

— Бортануть бы тебя как-нибудь, чтобы сбить самоуверенность… — улыбается Соколов, но автографы ставит.

III

Стах залетает в северное крыло и планирует ждать Тима еще минут пять минимум, но тот уже там… Это обычный Тим — без утренней радости — утомленный и поникший. Стах замедляется на последних ступенях и усмиряет улыбку. Он спрашивает без былого энтузиазма:

— Ты не был на этом уроке?..

Тим качает головой отрицательно, смотрит в книгу — незряче, ковыряет страницы пальцами. Стах опускается рядом.

«Ты же не думаешь, что ему мало шансов давали? Мало сочувствовали? Считай, Лаксин — провальный эксперимент: что бы ты ни делал, он не меняет позиции — не ходит и все».

— Дело не в учебе?

— Не в ней… — соглашается Тим.

Стах прижимается затылком к стене и стихает. Они не будут обсуждать это. На характер Стаха — они не будут: он бы сам не признался, если бы его травили. Много он жалуется о своей семье? Слышал ли кто-нибудь, как ему живется среди чужой родни? Кроме Тима…

— А я выбил нам физику, — говорит спокойно. — По вторникам и субботам. Нам же поменяли расписание.

— А… — Тим кивает. — Почему «выбил»?..

— Займем кабинет Соколова. Будет курировать нас, — усмехается.

Тим становится еще несчастнее, чем раньше. Спрашивает тише:

— А библиотека?..

Стах некстати вспоминает: он не любит перемены. Поворачивает к нему голову, говорит со слабой усмешкой:

— Мы все еще видимся там.

Тим не реагирует, пристает к ремешку часов. Стах не отнимает от него внимания, зовет:

— Тимофей, — чтобы он поднял взгляд. Заявляет убежденно: — Я влюблю тебя в физику.

Тим застывает. Размыкает губы потерянно. Потом прыскает, отводит взгляд, резюмирует:

— Дурак.

Стах цокает и несильно пихает его в бок. Они улыбаются еще с минуту. Но легче не становится.

I

Стах делает заметки на уроках. Спешит домой, чтобы не расплескать мысли. Залетев в квартиру, он разбрасывает ботинки кое-как в коридоре, несется к себе через всю квартиру, минуя волнение матери, и строчит на листке какое-то примечание, склонившись над столом и стянув только один, правый рукав, наполовину оставаясь одетым.

Мать замирает в проходе с осторожной улыбкой:

— Аристаша, какое-то задание?

— Вроде того. Я завтра на факультатив после уроков остаюсь, Соколов расписался. Посмотришь?

Он бросает ручку на стол, снимает куртку, расстегивает рюкзак, передает дневник в руки матери и уходит обратно в коридор — приводить в порядок устроенный мыслью хаос.

Возвратившись, Стах еще с порога начинает:

— Соколов говорит: на носу очередная олимпиада. Активность — это всегда плюс. И привычка к активности. Особенно потом, при поступлении. Ты разрешаешь?

— Ну… — мать трет рукой шею — жест неоднозначный, так она сомневается. — А ты уже решил, с поступлением?..

— Я еще в восьмом классе, ты же в курсе? — усмехается.

— Я знаю… Просто это все — физика твоя, опыты со светом… это больше для развлечения, как хобби?.. Соколов всякий раз напоминает мне: твою бы светлую голову да на благо науки. Наука — это хорошо, конечно, но денег ты на ней не заработаешь… Я видела на конференции: все это очень интересно, проекции там всякие… но это же… не совсем так уж научно, ради развлечения. Как это применять… на практике-то? Да и вообще, чем там зарабатывать? В преподаватели идти? В какую-нибудь гимназию?..

— В профессуру. Это презентабельней. Будешь говорить всем: «Мой сын — профессор». Ничего звучит вроде, достойно? — усмехается. — А проекции мы перечисляли, для чего нужны. Видеосвязь, например. Виртуальная реальность. Можно что угодно выдумать — была бы фантазия.

— Это все больше для фантастики, для фильмов…

— Да хотя бы для фильмов…

— Профессор — это статус, конечно, Аристаша, но ты же понимаешь… что это направление… оно немного не для тебя.

— А что для меня, по-твоему? По стопам отца? Я, может, в авиастроители хочу. Мне физика нужна там.

— В авиастроители?.. Это куда, в инженеры?.. на завод куда-то?

— Инженеры получают нормально.

— А перспективы?.. всю жизнь проектировать?..

— Чем плохо — всю жизнь проектировать?

— А это не для галочки? В самолетах? Кажется, уже все сделано до нас…

— Удобная позиция. Для регресса.

Он начинает разбирать рюкзак. Мать садится на кровати, смотрит на него серьезно и тревожно.

— Ты пойми, я же хочу, чтобы ты выбрал достойную профессию. Все говорят: «Какой ум», — и на что ты это разменяешь?

Стах перестает улыбаться, уставляется на нее.

— Этот ум — мой. А как распоряжаться им, почему-то диктуют другие.

— Твой?.. А как же воспитание, как же гимназия? Как же время, вложенное в тебя, средства?..

— Мам, — говорит, — хочешь — обижайся, но бабушка с дедом больше сделали для моего «ума», чем все в этом городе вместе взятые.

Мать задыхается возмущением и несколько секунд смотрит на него, неблагодарного, как на подкидыша. Потом берет себя в руки и спрашивает, знает ли он, как тяжело было его выносить, все говорили ей сделать аборт…

II

Стах уже без настроения сидит над уроками, то и дело, как в пропасть, срывается в раздражение. Покончив с учебой, отбрасывает ручку и меряет шагами пространство, как загнанный в клетку.

— Аристаша, ужин, — заглядывает мать.

Замечает его метания по комнате.

— Что ты делаешь?..

— С уроками закончил — разминаюсь. У меня все тело ноет — от недостатка движения. Мое утро начинается с бассейна девять лет, я не могу, у меня ломка, ты врываешься в привычный распорядок дня.

— Это для твоего же блага…

— Спорт для моего блага, а вот это все… — он делает неопределенный жест в сторону уроков — и беспомощно замирает.

— Поговоришь на эту тему с отцом, — а она бросает его на растерзание Льву.

III

Отец давно высказался насчет тренировок. Раз в большой спорт закрыта дорога и реабилитационный период окончен. Просто без вариантов. Стах думает об этом весь ужин, вяло ковыряясь в тарелке.

Он ждет, когда все разойдутся, а мать начнет мыть посуду, чтобы ее спросить:

— Что мне сделать? Что мне сделать, чтобы ты вернула мои тренировки?

— Не надо было подрывать доверие — и ничего бы с ними не сталось.

— Что мне сделать?

Мать молчит. Стах долго в ожидании на нее смотрит. Оставляет наполовину полную тарелку, отодвигает от себя, говорит:

— Спасибо за ужин. Больше можешь не звать.

— Что это значит? — она резко оборачивается. — Что это значит, Стах?

— То и значит. Голодовку тебе объявляю. Ты считаешь: мне тренировки не нужны. Я считаю: могу питаться энергией света. Посмотрим, кто из нас прав.

— Стах, я позову отца…

— Что, он мне еду насильно в рот запихает?

— А вот мы и посмотрим…

Он замирает, улыбается, кивает.

— Забавно. Если не слушаюсь — можно меня на амбразуру.

— Ты мне не оставляешь выбора…

— Приятно так думать?

— Что ты говоришь, Стах?! Что ты такое говоришь?.. Ты в последнее время…

Конечно. Он в последнее время что-то слишком мало стал слушаться, реже радовать мать. Захотелось немного пожить для себя — ей это неприятно, что не для нее.

IV

Отец в комнате появляется незамедлительно. Это мать уже в слезах к нему подбежала, получила в лоб: «Ну и что ты теперь ревешь, если сама довела до такого?» — и автоматную дробь обвинений. Теперь очередь Стаха, не все же ей за него отвечать.

— И что ты устроил?

— Голодовку.

— Бунтуешь?

— Бунтую.

— И против чего?

Стах молчит. Как объяснить, что единственное решение в этом доме, его единственное решение, которое он может принять, — перестать есть? Ему больше ничего неподвластно.

— Хорошо, — кивает отец. — Хочешь быть самостоятельным — корми себя сам. Ищи работу, покупай продукты, готовь — это где хочешь. В этом доме ты больше не ешь.

— Лева, что ты такое?..

— Он принял решение. Пусть за него отвечает. Устроил мне тут истерику. Я не потерплю этого в своем доме. Все носишься с ним, как курица-наседка, конечно, он отобьется от рук. А ты чего ожидала?

— Лева…

Стах слушает всхлипы матери, как из-под воды. У него стучит в голове одна единственная фраза: «А ты? чего? ожидала?»

V

Стах зарылся в учебные пособия по физике, в научпоп — это дорогие книги, покупные, подарок от дедушки. Он что-то выписывает из них, выделяет в них маркером строки, делает пометки на полях. Мать принесла с собой табуретку, садится рядом. Мягко и грустно улыбается:

— Аристаша, зачем ты книги портишь?..

— Я с ними работаю.

— Они же не на один раз… Что мешает выписать в тетрадь?

Стах не хочет ничего объяснять, думает о Тиме — копирует его манеру отстраняться.

Мать ждет несколько секунд и тяжело вздыхает:

— Я не хотела, чтобы так вышло с отцом…

Стах молчит и продолжает изучать абзацы.

— Ты меня тоже пойми: ты отбиваешься от рук — я не знаю, как повлиять на тебя…

Тишина.

— Стах, ну что ты обижаешься? Что ты обижаешься? Что мне думать, когда ты пропадаешь? — у нее глаза снова на мокром месте, но в этот раз — зрителей нет. Она успокаивается и спрашивает снова: — Кто этот твой друг? Куда ты на Новый год ушел?

Тишина.

— Стах, боже мой… Боже мой, Стах… Знаешь, что? Делай, что хочешь. Ходи на свои тренировки по утрам, готовься к своим этим олимпиадам. Хочешь — поступай на инженера. Твоя жизнь. Пожалуйста. Губи ее.

Стах продавливает стержнем бумагу и еле сдерживается, чтобы спросить. Ему кажется, что молчать — это самое сложное, это никак за себя не заступиться, никак не отстоять своей позиции. Один на один со своей чертовой правдой.

Так ты живешь, Тим? Зачем говорить, если никто не услышит?

Под конец промывки мозгов мать еще оставляет на столе деньги. На «поесть». Стах демонстративно не обращает внимания. Только этого ему не хватало. Жить на чьи-то подачки. Подумав немного, Стах пальцами отодвигает купюру на край стола, говорит:

— Останется здесь. Пока Серега не заберет. Лучше бы забрала ты. Я не возьму.

— На что ты будешь есть, Стах?..

— Работу найду. Ты разве отца не слышала?

— Стах, что ты такое говоришь?.. Какая работа? Тебе нужно думать об учебе… — и она заходит на новый круг, но больше он не произносит ни слова.

I

Стах во вторник, растекшись на последней парте и подперев рукой голову, глядит на дверь в ожидании Тима. Соколов пытался его вовлечь в разговор, чтобы он не терял времени зря, но Стах не теряет: он просчитывает, за сколько Тим собирается и доходит. Сверяет по настенным часам над доской. Поэтому, когда Тим появляется, Стах его оповещает:

— Два метра в минуту, Тимофей.

— Что?..

— От кабинета химии досюда около двадцати пяти метров. После звонка прошло пятнадцать минут. Если учитывать, что ты сразу начал собираться, со звонком, как все нормальные люди, вычитаем на сборы две минуты. Выходит около тринадцати минут — это сколько ты шел. Делим двадцать пять на тринадцать — получаем одну целую и девять десятых метров в секунду. Округляем до двух. И даже если ты двигаешься два метра в минуту…

— Это как в замедленной съемке? — вставляет Соколов.

— …средняя скорость черепах — метров восемь — в четыре раза больше.

— Средняя скорость улитки — около шести сантиметров. Лаксину еще есть, куда замедляться.

Тим так и застывает на пороге, забомбардированный данными со всех сторон. Не понимает, как на это дело реагировать — во имя науки они или просто издеваются?..

— Формулу скорости нам скажи, Лаксин.

— Чего?..

— Скорость как найти? Только что пример тебе привели.

Тим вертит часы под манжетой и не может разобраться, что от него требуют, а главное — зачем.

— В чем измеряется скорость? — Стах пытается зайти с другой стороны.

— Во времени? — не понимает Тим.

— И пространстве. Конкретней.

— Ну… в километрах в час?..

— Теплее! — веселится Соколов.

— Значит, километры делятся на час. Ты даже знак деления между ними прописываешь — косой линией. Логично?

Тим пожимает плечами. Облава стихает. Он осторожно проходит вглубь кабинета и опускает рюкзак на парту.

— Чисто гипотетически… — начинает Стах.

— Арис… — канючит Тим. — Я еще даже не сел…

— Ладно, я жду.

— Пока Лаксина ждешь, можно состариться.

— Андрей Васильевич, у вас разве мало работы?

— У меня полно работы, Лофицкий, а вы меня отвлекаете.

— Давай уйдем в библиотеку?.. — просит Тим.

— Можно?

Стах смотрит на Соколова: тот разводит руками угнетенно.

— Да пожалуйста, Лофицкий, делайте, что хотите. Это ваша инициатива была. И вообще, валите отсюда, уже голова от вас болит, надоели все, — машет им на выход.

Тим увеличивает скорость до десяти метров в минуту.

II

Они идут по пустому и тихому коридору во время урока.

— Давай сначала. Первооснова всего?

— Вода?..

— Воды без этого тоже бы не было. И Солнечной системы.

Тим зависает в мыслях до самой библиотеки. Стах поглядывает на него, но признаков мучительного поиска ответа не находит. Спрашивает:

— Ты ленишься опять?..

— Нет… я просто… тяжело переключаюсь.

— А я наоборот.

— Я заметил, — тянет уголок губ.

Стах решает оставить Тима в покое до зала для отчетности. Они садятся рядом, выкладывают канцелярию на стол. И только Тим выдыхает…

— Так что? Без чего бы Солнечной системы не случилось? Она бы просто не сформировалась.

Тим не знает. Не потому, что он не сообразительный, а просто потому, что для заключения каких-либо выводов ему нужно быть в теме. А он не в теме. Он еще в уроке химии, среди одноклассников, в домашке, в заботах о папе, в чем угодно — не в теме. У них по счету внеклассный седьмой урок. Тима здесь нет, и Стах это отчетливо понимает, когда он вертит в пальцах ручку, глядя сквозь нее.

— Все дело в гравитации.

Стах вырывает Тима из мыслей и рисует на тетрадном листе простые формы, указывая стрелками, как влияет на них фундаментальное понятие физики.

— Без гравитации вещество бы распадалось. Земля бы разлетелась на тысячи осколков.

Стах изображает наскоро импровизированный взрыв.

— Гравитация придает всему вес. И объясняет, почему Земля не квадратная, не плоская, а круглая. Она описывается в теории всемирного тяготения Ньютона. Уж о Ньютоне с его яблоком ты слышал? Хотя на самом деле яблоко — это миф… Но, в общем, она проработана у него довольно точно. При условии, что скорости небольшие по сравнению со скоростью света и сами гравитационные взаимодействия слабы. Что значит: слабы?

Тим вылетел из пространства после «гравитационных взаимодействий» — и больше не понимает ни слова.

— Гравитация не везде воздействует на объекты одинаково: ее сила зависит от масштабов. Например, чтобы заменить силу притяжения Земли Солнцем, понадобится миллион миллионов тросов, — Стах старательно рисует от шарика побольше к шарику поменьше линии, — диаметром каждый — по пять сантиметров, — теперь изображает трос в разрезе в почти что натуральную, насколько глазомер позволил, величину. — Получился бы лес стальных тросов — на половину земного шара, на всю солнечную сторону. И эта сила только для того, чтобы сдвинуть Землю всего на три миллиметра.

Рисунки Тиму заходят, и он даже начинает увлекаться. Потом Стах снова выключает его заявлением:

— В общих случаях гравитацию описывает теория относительности Эйнштейна. В общих — это и в планетарных масштабах. Но сначала разберемся с Ньютоном.

III

Они разбирают всемирный закон тяготения и решают простые задачи. Например, сбрасывают Ньютону на голову яблоко — и рассчитывают, с какой скоростью упадет и с какой силой ударит, и как сила удара будет зависеть от высоты дерева.

Тим интересуется падением человека. Стах делает зарисовки и помогает разобраться с формулами и вычислениями. Они выясняют, что свалиться с третьего этажа опаснее для жизни, чем с четвертого, но не опаснее, чем с пятого.

— Вот видишь, — гордится Стах. — Физика — это классно. Она не только объясняет. Она прогнозирует.

В лепешку или нет.

Тим пожимает плечами — и не соглашается. Стах цокает.

— Я готов слушать твои возражения.

— Никаких возражений…

— Что ты такой несчастный?

— Не знаю… Не влюбляюсь в твою физику, наверное.

— Ты просто не понимаешь, где ее применять. Давай эксперимент.

— Нет, Арис, давай не надо…

— Даже мысленный?

Тим не уверен. Стах убеждает:

— Все очень просто. Выходишь на улицу — смотришь по сторонам. Автомобиль — механика. Архитектура — сопромат. Без физики ты бы жил в пещере и не знал, как огонь развести.

— Развести огонь, Арис, — это житейская мудрость, а не формулы…

— А из чего, по-твоему, вывели первые формулы? Я тебе говорю о развитии. На житейской мудрости в космос не улетишь.

— Мне в космос не надо…

Стах замолкает, впечатленный, что приходится объяснять очевидное на пальцах — и все равно что слепоглухонемому.

— Ты никогда не думал, что если на какое-то знание забиваешь, ты уже в целом не видишь? Физика — это энергия, движение, свет и цвет… Физика — это сама жизнь.

— А биология, по-твоему, чего?.. — протестует Тим.

— Без физики не было бы твоей биологии.

— Так… — утомленно вздыхает, ерошит себе волосы. Говорит: — Я не буду спорить с физматовцем о царице наук. Давай мы останемся каждый при своем.

— В спорах рождается истина.

— Твоя?

В это время Софья входит проверить, чем они тут заняты, и спрашивает:

— Вы домой-то не спешите? Уже полшестого.

— Сколько?..

Все споры сразу прекращаются. Стах подрывается с места и начинает собираться.

Тим поднимается за ним.

IV

Чем дальше от гимназии, тем меньше света: фонари становятся реже. Стах не веселится, а грузится и анализирует, почему опять чуть не поссорились. И заодно строит новый план по штурму и захвату.

— Это ведь необязательно… — Тим пробует первым. — Чтобы мне нравилась физика.

— Обязательно, — убежден.

— Арис… — канючит. — Вот ты опять упрямишься, как дурак. Мы можем общаться на другие темы…

— Твоей двойке по физике это поможет?

Пауза.

— А… — Тим почему-то теряется, как будто совсем не то имел в виду.

Мало ли что они договорились исправлять Тимово положение. Они же не типовые задачи разбирают, Стах ему пытается привить свою сомнительную философию. Может, Тим решил: ага, посягают на его свободу, перекраивают под себя. Может, он решил: это эгоистично. Он там все время в своей голове что-то решает, а потом обижается.

— Ты можешь вызубрить. Ну и чего это даст тебе? Знаешь, за что я одноклассников считаю болванами? Они думают: оценки хватит. А это не для оценки. Это для тебя. Это твое время и твои знания. Если ты не поймешь, зачем это по-настоящему, так и будешь думать: мне не надо, не дается, это скучно, это Арис навыдумывал, еще и обесценивает биологию. У меня нет такой задачи — обесценить, я тебе говорил. Я пытаюсь понять, что у тебя в голове, а ты психуешь и закрываешься. Что это вообще за вопрос такой: «Твоя?» Истина на то и истина, что общая.

Тим смолкает на резкий тон. Стах чувствует и прикусывает язык. Даже не возмутиться в целом — столько у Тима личного. Стах смягчается усилием воли и говорит:

— Ты просто все принимаешь близко к сердцу.

Тим не отрицает и замораживает Стаха тишиной.

V

Они в молчании доходят до развилки. Останавливаются. Тим сцепляет руки перед собой и пялится в ожидании. Стах спрашивает у него кивком, в чем дело. Тим отрицательно качает головой и опускает взгляд.

— До завтра?

Или нет. Не точно. Стах вздыхает: ладно, отлично помог с физикой. Он делает шаг в сторону.

— Арис…

Застывает.

— Так получается. У меня тоже нет такой задачи… Просто…

По тому, как Тим замолкает, Стах понимает, что у него опять все сложно. Усмехается. Кивает ответственно, говорит ему мягче, потому что Тим сам смягчился:

— Я знаю, — вместо «Передо мной не надо объясняться».

— До завтра…

— До завтра.

VI

Стах заходит в магазин и съедает пирожок по дороге домой. Игнорирует все, что мать ему втайне наприносила, когда делает уроки. Пока деньги не закончатся, он решил подзабить на все, что происходит дома. Потому что появилось «не дома» — и по утрам еще охотнее идется в гимназию. Глядишь, со временем буря уляжется… или он что-нибудь придумает.

I

Теперь можно легально игнорировать столовую и сидеть с Тимом в северном крыле. А еще более-менее отстали родители. Стах убежден, что неплохо живет. Сегодня он открыл рюкзак — а там домашняя еда. Он ничего против не имеет, он — наслаждается.

Тим заполучил эклер — и смотрит на него, то и дело поворачивая в пальцах, как восковую фигурку. Стах уже давно поел и улыбается уголками губ, нарушает обещание не пялиться. Наблюдает за Тимом. Как-то сбоку, потому что уложил голову на руки, а руки — на прижатые к груди колени. Ему по кайфу, когда Тим домашний, без претензий и обвинений.

— Что ты, Тиша? Он не красный.

Тим оживает и тушуется.

— Я не люблю, когда… — но тут же осекается.

И только потому, что Стах — это Стах, и он озадаченно смотрит и слушает, как если бы перед ним была его любимая физика, ему признается:

— Он закрытый.

Тим стучит пальцем по панцирю эклера, мол, видишь, неприступная крепость.

Стах пару секунд непроницаемо переваривает это дело. Отмирает, наклоняется к его рукам и первым откусывает. Облизывается, с набитым ртом оповещает, что:

— Открыто!

Тим застывает в растерянности и смотрит на него странно, в ожидании чего-то еще. Может быть, очередной дурацкой выходки.

Повисает тугая пауза.

Тим таращится на след от его зубов.

— Дай угадаю, — это неловкость победила Стаха, и он усмехается, — теперь микробы?

— Н-нет, я…

Тим еще какое-то время переводит взгляд — то со Стаха на эклер, то наоборот. Потом себя пересиливает — ну только ради такого подвига, ради покоренной крепости. И аккурат в момент, когда звенит звонок. Он рассеянно на Стаха уставляется — с надеждой. Потому что, как обычно, не хочет идти. А тот замирает, прикусив губу. Касается собственного лица пальцами.

— У тебя крем.

Тим тушуется. Поспешно вытирается. А Стах алеет. Он перестает улыбаться. Чувствует, что предательски сбивается дыхание. И ловит себя на мысли, что ему чертовски нравится — Тим таким. Не холодным, не обидчивым, а дерганым, смущенным, со всеми своими неврозами, будь их хоть сто пятьдесят. Он отводит взгляд, говорит:

— Надо идти, — и поднимается с места.

Тим так и не доедает. Стах отдает ему осиротевший пакет из-под эклеров и спускается первым.

II

Как перестать скалиться на уроке, когда ты счастливый? Стах сидит на первой парте, трет глаза пальцами, закрыв пол-лица ладонью, и ему кажется, что все уже про него поняли, какой он дурак. Он усилием воли заставляет себя вернуться в урок, но прокручивает сцену с эклером снова и снова.

III

Ему не читается. В библиотеке, когда Тим сидит рядом, прижавшись плечом, ему даже не соображается. И он гоняет один и тот же абзац по кругу, пока не звенит звонок.

IV

Отношение все меняет. Стах думал: будет лучше, если Тим начнет стараться. Может, самому Тиму и лучше… А Стаху после уроков, в субботу, когда этот товарищ пахнет севером и склоняется рядом, весь из себя внимательный и вникающий, когда он смотрит в упор и чуть улыбается, сложно сохранять рассудок. Он начинает сбиваться.

Тим не исправляет и не комментирует, только веселеет. Стах после очередной позорной путаницы падает лицом в тетрадь, бубнит куда-то в страницы:

— Все, кранты, заучился.

— Конец недели, — понимающе отзывается Тим.

Он укладывает руки на парту и тоже ложится. Стах немного выбирается из укрытия. Ловит осторожную улыбку и прячет лицо обратно в тетрадь. Краснеет. Радует своим безвыходным положением Тима. До того, что тот распоясывается и убирает прядь волос ему за ухо. Стах отворачивает голову.

— Отстань.

Тим касается макушки пальцами, невесомо поглаживает, цепляется за спутанные пряди. Вызывает мурашки.

— Что ты пристал?

— Просто… Ты сразу такой тихий становишься…

Стах цокает, кладет на стол руку, закрывается от Тима. Шепчет обреченно:

— Я тебя ненавижу.

— Это от злости? — веселится Тим.

— Что ты сразу разболтался? Вот как по физике — так слова из тебя не вытянешь.

Тим стихает, усаживается удобнее, вполоборота к Стаху, подперев рукой щеку. Тот решает: обиделся. Поворачивает голову, видит картину — довольного Тима, как он улыбается — больше всего глазами.

Он не похож сейчас на беспомощного младшеклассника, он вообще ни на кого не похож. В единственном, черт бы его побрал, экземпляре. С этим контрастом белой кожи и черных, как смоль, волос. У него мягкие черты и плавные контуры губ.

Уже везде на него екает. Стах прячется обратно. Не может ненавидеть Тима. Ненавидит момент. Момент, который не кончается, а тянется и искривляет время.

— Арис?..

Когда Тим произносит очень мягко для такого буквенного сочетания свое «Арис», внутри Стаха что-то разбивается. Но виду он не подает. Или не подавал бы, если бы тело его не палило.

— Что ты смущаешься?..

Стах не знает. Горит — и все. Подрывается с места, отчитывается:

— Пойду умоюсь, — и ретируется из библиотеки.

V

Тим толкает Стаха плечом по дороге домой. Тот обалдевает и уставляется. Ему хочется смотреть на Тима серьезно — все чаще, а он, наоборот, постоянно расплывется в улыбке. И Тим — следом, поэтому отводит взгляд. Ненадолго. Замечает, что у Стаха опять — нездоровый румянец, смеется куда-то в сторону, смущается сам.

Стаху хочется занырнуть в сугроб. До весны.

Тим подходит ближе, снова стыкуется плечом, чуть склоняясь в его сторону:

— Арис?..

Стах отворачивается демонстративно.

— Арис?

— Отвали.

— Ты чаю не хочешь?

Стах уставляется на Тима. Слишком близко. Несколько секунд они смотрят друг другу в глаза. Потом Тим опускает взгляд…

Предложение заманчивое во всех отношениях. Насчет чая. Стах говорит:

— В другой раз, — и сворачивает: они как раз дошли до развилки.

I

Может, это Стаху в наказание. За выходные, проведенные в тоске, когда он снова — больше скалился и прокручивал неделю, чем занимался чем-то общественно-полезным. А может, это ради озарения…

Архипова спрашивает, переглянувшись с девчонками, у занятого параграфом по биологии Стаха:

— Рыжий, в каком классе твой друг? который брюнет?

— А ты к чему интересуешься?

— Мне надо.

— Что это значит?

— Я не для себя.

— Для кого?

— Для Маринки.

— А ей зачем?

— Ну… надо.

— Как разберетесь с причиной, обращайтесь.

— Что ты такой упертый? Тебе в лом, что ли, сказать?

— Переадресовываю.

— Что?

— Вопросы тебе твои переадресовываю. Тебе в лом, что ли, сказать?

— Это личное.

— Тогда это тоже.

Архипова поворачивается назад. Вылезает из-за парты. Громко шушукается со своими подружками, отвлекает от текста. Стах цокает на них заранее. Архипова к нему возвращается:

— Ты ему не скажешь?

— Что именно?

— Ты же вроде адекватный. Умеешь секреты хранить?

— «Вроде»? — усмехается.

— Рыжий, ну пожалуйста.

— В десятом. Очень важная информация, совершенно секретно.

— А на каком он профиле?

Стах отрывается от текста, уставляется на нее, обличительно щурится.

— Сколько вопросов?

— Что?

— Еще сколько?

— Ну… немного.

— Один — и хватит.

Архипова замирает на несколько секунд.

— А у него девушка есть?

— Чего?.. — Стах уставляется на нее, как будто она с другой планеты к нему прилетела. Серьезнеет: — Спросите сами. Я не передатчик.

— Блин, рыжий, тебе трудно, что ли?

— Вы познакомиться хотите? Вперед.

— А он не?..

— Чего «не»?

— Ну, согласится?

— Мне-то откуда знать? — усмехается, задетый — разговором, интересом к Тиму.

— Рыжий, а познакомь нас. Пожалуйста.

— Уже «вас»?

— Вы все равно после уроков останетесь.

— Вы-то откуда знаете?

— Я с тобой за одной партой сижу.

— Ловко, — усмехается. — Подслушивать — неприлично, ты знаешь?

— Стах, пожалуйста.

— Я подумаю.

Архипова вздыхает на него, выбирается из-за парты — резко. Видно, тоже чем-то задетая. Уходит к подружкам за поддержкой. Стах пытается вникнуть в поганую биологию десятый раз. Закрывает учебник.

Стах не совсем отсталый, он понял: Тим им нравится. Он почти уверен, что девушки у Тима нет. И знает только, что у него «с барышнями сложно». Только здесь — к ним не надо искать подхода. Они сами найдут.

Стаху очень хочется сказать, что ему завидно. Но ни хрена ему не завидно. Он жадничает. Сейчас бы еще с кем-то Тима знакомить.

II

Во вторник Стах ответа не дает. Уходит раньше, чем его ловят. А куда — девчонки не знают. И хорошо.

Злость приводит в порядок. Стах снова владеет собой, языком и темой. Не краснеет, не отвлекается. Тим заметно стихает — и ленится вникать. Но Стах терпеливо раскладывает по полочкам одно и то же снова и снова.

— Арис?..

— Слушаю тебя.

— Давай… по домам? У меня сегодня мозг не работает…

Стах вместо ответа начинает собираться. Тим идет за ним поникший вдоль пустого коридора и угнетенно молчит.

III

Стах говорит уже по дороге домой:

— Ко мне сегодня подошла одноклассница, расспрашивала о тебе.

— Чего?.. — теряется Тим.

— Познакомиться хочет. И она не одна, — усмехается.

— Со мной?.. — не верит.

— Ну не со мной же, — тянет. Щурится обличительно: — Стал бы с кем-нибудь из них встречаться?

Тим задумчиво стихает — всерьез. Как будто обдумывает, кто ему нравится. Стах усмехается и отворачивается, а Тим выдает:

— Я сейчас пытался вспомнить, как выглядит хотя бы одна девочка из твоего класса…

— И как успехи?

— На уровне физики.

Стах смеется. Облегченно, наверное.

— Так что? Знакомить?

— Зачем?.. — не понимает Тим.

— Не знаю. Зачем люди знакомятся?

— А она… ну… серьезно «расспрашивала»?..

— Да. Хотела знать, есть ли у тебя девушка. Признавайся, Котофей: ты ее прячешь?

Тим улыбается:

— Ага, под кроватью…

— Это из порно-журнала? Не считается.

— У тебя под кроватью порно-журналы?..

— Книги по термодинамике считаются? У меня из журналов только научно-популярные.

— Тебя заводит это?.. — спрашивает тихо.

— Конечно. Только и читаю, как электроны возбуждаются.

Тим прыскает.

— Дурак…

Они проходят несколько метров в неловком молчании. Тим говорит тише:

— Вообще-то, журналы — не мои, а папины… вместе с дисками.

— Ты поэтому домой спешишь? — усмехается.

— Нет… — Тим смеется.

— Я порно видел один раз. Это было в комнате Сереги. Уж лучше бы я мимо прошел…

— Один раз?..

— Я нахожусь под контролем двадцать четыре на семь. Мне интересоваться чем-то, кроме науки, опасно для жизни, — усмехается.

— Хочешь посмотреть?..

Разговор выходит до одури неловкий. И хохочется не потому, что смешно, а потому, что чувствуешь себя уязвленным. Стах уставляется на Тима больше с весельем, чем со скепсисом. Говорит:

— Я подумаю.

— Подумай.

О, он еще как подумает. У него впереди целый вечер. И потом еще вагон времени. Уж лучше бы Тим не предлагал. Стаху и так сосредоточиться сложно, а теперь он будет гадать, к чему Тимово «посмотреть». И не решится просто потому, что с ним.

IV

И не решится… Стах замирает у порога в чужую квартиру. С рюкзаком наперевес. Тим не пришел сегодня, и саднит внутри — Стах не понимает, отчего.

Тим открывает полураздетый, спросонья. Щурится на свет болезненно. Трет пальцами глаза, зевает. Оставляет одного. Стах не может спросить у него, почему он не пришел. Наверное, потому, что знает ответ заранее. Провожает взглядом вглубь квартиры, за дверь его комнаты. Запирает за собой. Скидывает ботинки.

В Тимовой комнате до одури знакомо пахнет — севером. Горчащей, чуть сладкой прохладой. Тим забрался под одеяло — лежит, отвернувшись к стене. Стах снимает куртку здесь, она валится из рук на пол. Он, как загипнотизированный, крадется ближе, к кровати, ложится рядом. Обнимает.

Тим снова не может улечься и прижимается — слишком, и елозит — до мурашек, до желания, до окатившего дурмана. Стах чувствует, как его пальцы — щекочут кожу на тыльной стороне ладони, и слышит, как он тихо выдыхает: «Арис». Его накрывает, и наружу расплескивается раскаленным.

Он открывает глаза в темноту. Тяжело дышит. У него пылают лицо и уши. Он пылает сам. Осознает, что только что — снилось. Так реально, как будто было взаправду. Ну… судя по ощущениям, кое-что точно было. Стах кусает подушку. Кранты. Приехали.

V

Он запирается, скидывает с себя нижнее белье, включает прохладную воду, где-то между ледяной и теплой. Садится на дно ванны под душ, обнимает руками колени. Капли колотят по голове — и не могут смыть ни сна, ни желания, ни стыда. Стах горит — и не может перестать. Не представляет, как смотреть Тиму в глаза. Не может найти для себя ни оправданий, ни объяснений.

— Аристаша, что ты там делаешь? — мать стучится в дверь. — Зачем ты заперся?.. У тебя все в порядке?

Не в порядке. Он — не в порядке. Не в порядке. Не в порядке. Нет.

— Аристаша?

Он судорожно соображает, что ей соврать, а она начинает ломиться — может, переживает, что он грохнулся в голодный обморок. Он разлепляет потемневшие ресницы, проводит руками по волосам, убирая их назад.

— Стах, да что такое ты там делаешь?

Ну как сказать? Поприличней. Можно: «Я лучше, чем ты думаешь». Или нельзя. Скорее всего, нельзя.

Он вылезает, обматывает полотенце вокруг бедер, открывает ей дверь. Не врет:

— Мне приснился дурной сон, — потому что дури там больше, чем всего остального.

— Ты какой-то красный… Температура? — мать кладет руку на холодный лоб. — Ты в ледяном душе сидел?! Марш в кровать.

Все, началось… Зато Тима больше не хочется.

I

Стах снова рассеянный. Учителя не понимают, в чем дело. Оставляют его после уроков. Они спрашивают, все ли у него хорошо, а он смотрит на них — и вспоминает весь чертов сон в подробностях. Он сгорит в аду. Он будет гореть до тех пор, пока не останется только пепел. Правда, он уверен, что в аду ничего не истлевает, никогда.

II

Стах стоит у библиотеки. У него грохочет сердце. Он собирается свалить, когда Софья проходит мимо двери с кипой книг.

— Рыжий, помоги-ка.

Он заходит. Они разбирают новый комплект учебников, укладывают по полкам.

Стах вздрагивает, когда замечает Тима. Уже до боли проевшая глаза картинка: стоит прямой, руки в замок… чуть улыбается. Одними губами произносит:

— Привет…

Стах вспыхивает теперь на безобидные слова. Ненавидит, что книги кончаются. Ненавидит книги. Библиотеку. Сновидения. Софью, которая спрашивает:

— Ты чего такой красный? Весь горишь… Тебе надо в медпункт…

Все происходит, как в вакууме, и он не участвует. Вертит головой, чуть не сносит стеллаж — сам не знает, как. Отходит назад.

— Арис?

«Арис…» — тихим выдохом, прямиком из памяти. Стах, возьми себя в руки.

Не может.

Он вылетает, как ошпаренный, без объяснений. Прячется в туалет, умывает лицо. Вспоминает Тима — здесь же, после педсовета. Стискивает зубы, упирается об раковину ладонями, зажмуривается. Стоит так до того, как Тим находит его здесь.

— Арис?..

Стах смотрит в зеркало на его обеспокоенное лицо и думает, а что — если схватить его прямо здесь, а что — если утащить его в кабинку, а что — если… Стах не знает, что будет после — после того, как схватить или затащить в кабинку. Может, знает Тим.

— Все хорошо?..

Стах затихает. Тим подходит, невесомо касается спины пальцами, пытается участливо заглянуть в глаза. Стах то смотрит на него, то не смотрит. Хочет во всем признаться — и не понимает, в чем, не понимает, как это сделать, как объяснить.

В туалет кто-то входит, и Тим отнимает руку, отнимается сам, приструненно замирает рядом, снова вертит циферблат вокруг запястья. Стах наблюдает. Останавливает суету. Может, просто ради остановки. Может, потому, что хочет — дотронуться. Тим убеждается, что никто не видит, берет его за руку, поглаживает пальцами чужие пальцы. До мурашек. Стах стоит, поглощенный этим контактом, словно попал под гипноз.

Шаги спугивают их, как птиц неосторожный прохожий. Они вздрагивают и разлетаются — кто куда. Стах, например, ретируется к своему кабинету.

III

Стах пялится в тетрадь уже минуту. У него четверка за домашнюю работу по алгебре. Он за все годы обучения четверок накопил три штуки. Она багровеет перед ним постыдно, с упреком. Пылает осуждением.

IV

Наверное, они раньше меньше общались: Тим мог не прийти по разным причинам. Но теперь, когда его нет — в библиотеке в перемену или в северном крыле, Стах не находит себе места и ни о чем не может думать, кроме того, куда же он мог деться.

Сходит с ума.

Ему такое не нравится. Он не может быть поглощен чем-то, кем-то настолько. Это в новинку, но Стах знает, что дело не в привычке. Дело в том, на что ты соглашаешься. Тратить время впустую, беспокоиться, смущаться, подставляться. Вопрос, на который Стаху не хотелось отвечать. Он как эти девочки. Он хуже. Потому что он не девочка.

Стах обошел всю гимназию. Он не знает, зачем это делает. Он не знает. Он не готов на такое подписаться. Жить ожиданием — он не готов. Испытывать такое к человеку своего пола — он не готов.

V

Стах сидит в библиотеке. Уже не берет в руки книгу — это бесполезно. Когда Тим появляется, он говорит, поднимаясь с места:

— Я уже ухожу…

— Почему?..

— А почему ты не приходишь?

Тим застывает. Размыкает губы — и молчит. Стах его минует. Тим удерживает его за руку. До электрического разряда.

— Это не потому, что я не хочу.

— Да, — соглашается — и разрывает касание.

VI

Стах замирает в кухонном проеме и прижимается плечом к косяку, скрестив ноги. Прячет руки в карманы. Произносит перед ужином для родителей и всех случайных родственников-свидетелей:

— Я был не прав, — и смотрит на отца в упор, ожидая приговора.

— Что? Есть дома захотелось?

— Нет. Только признать, что поступил неуважительно.

Он отлипает от косяка и собирается к себе.

— Стах, — зовет отец, — сегодня ужинаешь с нами.

Приговоренный оборачивается и без охоты делает шаг по направлению за стол, где есть не хочет. Все это — ужины по расписанию, расположение родителей — форма контроля, форма его жизни, то, что не позволяет ему выходить за пределы. Он хочет вернуться. Обратно. До всего, что случилось.

I

Сразу видно: помирились. Мать притащила табурет с кухни, сидит рядом, любуется сыном. Убирает со лба пряди отросших волос, говорит:

— Нужно сводить тебя к парикмахеру.

— Можешь записать на выходные.

— Так и сделаю, — она улыбается. Вздыхает: — Мне не нравится, когда мы ссоримся.

Стах кивает и растягивает губы в улыбке.

Не понимает параграф. Думает о Тиме. Не может перестать. Не может что-либо делать. Все время на него отвлекается, как будто он рядом.

Наверное, мать что-то чувствует, потому что спрашивает снова:

— Ты так и не скажешь, куда ходил в Новый год?

Может, это лучший момент — решиться. Может, это лучший способ — отрезать. Чужой рукой.

— Я был… у друга.на

— Что за друг? О котором не рассказать?..

Вот такой друг. Читает книжки, много молчит, часто грустит, мало ест. Обижается по пустякам. Постоянно отталкивает. Казалось бы, ну и что? С чего бы после этого списка нарывало при мысли: «Надо с этим закончить»?

— Я думал: ты не поймешь.

— Почему? С ним что-то не так? Он учится в гимназии?

— Учится… На химбио.

— А как вы познакомились?

— Летом. Когда Серега самолеты сбросил…

— В смысле — сбросил?..

Как-то туго идут слова. Стах перед приговором — с чистосердечным.

— Да не важно.

— Что это еще такое значит — не важно?..

— Ты бы подняла, если бы упали?.. чужие самолеты? Из окна? Прямо на тебя?

Мать растерянно затихает.

— Подумала бы, что мальчишки шутят…

— А Тиша поднял.

В этот момент особенно паршиво.

— Он из приличной семьи?

— Живет с отцом.

— А мать? Где она? Развелись?

— Он о ней почти не говорит.

— Вы втроем отмечали?

— Вдвоем. Он был один. В Новый год.

— А что такое? Где его отец был?

Стах не знает толком. Ему не интересно — копаться. И с матерью он это обсуждать не планирует. Она сейчас найдет причины придраться, что у Тима семья неполная, неблагополучная, ребенку мало уделяют времени. Как будто у них дома лучше.

— Стах, почему ты молчишь?

Потому что это Тим. Уже пусть мать скажет: им не по пути, нечего общаться — и закроет тему. Хватит. Не надо Тима пачкать доводами.

Стах уставляется перед собой и без охоты признается:

— Я не хочу, чтобы ты плохо о нем думала. Или говорила. Мне это неприятно. Вот и все.

Мать трет шею рукой. Ей подозрительно, конечно, отчего он так скрытничает. Она говорит:

— Позови его в гости.

— Что?.. — Стах не верит ушам, уставляется на нее, как будто — и в нее не верит.

— Позови его в гости. Я хочу познакомиться. Можешь на выходных. В воскресенье. Я тогда к парикмахеру тебя на утро запишу.

Стах рассказал ей, чтобы запретила общаться. Чтобы было легче, чтобы снять часть ответственности за трусливый поступок с себя. А она говорит: позови его в наш дурдом, покажи ему это место, где находиться хуже нет.

— Аристаша, я только хочу знать, с кем ты общаешься, чтобы мне быть уверенной, что человек хороший. Если это так, тебе не о чем беспокоиться, правда?

Она уже решила. Она теперь не отстанет.

Неплохо.

Никак.

Стах держит лицо.

— Я понял.

II

Так… Если Тим не согласится, мать что-то заподозрит — и не сразу, но запретит. Если Тим согласится, он вряд ли ей понравится. Скорее, она тут же, после его ухода скажет завязывать с этой их дружбой. В отношении Тима терять больше нечего — ну дурдом и дурдом. А если Стах подставится, даже если она увидит, что с ним делается, — это теперь все равно: он ведь ставит точку.

Стах ходит между стеллажей после первого же урока, дожидается Тима. Когда тот приходит, Стах пресекает его улыбку видом отстраненным и холодным. Руки в карманы, взгляд свысока. Он говорит, словно бросает вызов:

— Придешь ко мне на ужин в воскресенье?

Тим теряется. Несколько секунд осознает вопрос. Смотрит до странного робко. Но тянет уголок губ и слабо кивает. Тут до Стаха доходит. Как это прозвучало. Вся спесь с него слетает шелухой, и он опять смущается — и потому, что Тим согласился, и потому, что согласился — так.

— Это… мать хочет с тобой познакомиться.

— А… — можно проследить, как Тим медленно, едва заметно стихает. Отводит взгляд и смиряется: — Ладно…

Это слишком очевидно. Все, что происходит между ними, то, с какой честностью Тим к этому относится. Стах просто не понимает, что с его стороны — тоже никакого секрета, когда усмехается:

— Все-то хотят с тобой познакомиться… — и отводит взгляд, вспомнив о чем-то, что все еще режет, какое бы там решение он ни принял. — Шестьдесят седьмая квартира. К пяти.

Стах оживает и проходит мимо. Тим не понимает:

— Уходишь?..

— Да, — на повороте. Застывает на секунду: — До субботы.

— Чего?.. — Тим осторожно улыбается, будто ждет, что он шутит или ошибся.

— Физика же, — Стах делает вид почти правдиво-непоколебимый.

Возобновляет шаг. Слишком торопится уйти. Может, чтобы потрясенный, непонимающий взгляд и губы, разомкнутые в немом вопросе, не застали врасплох чувством вины.

III

Стах на автопилоте идет в их общие места — и в последний момент вспоминает. Ему некуда деться в свободную минуту, и все бесит, и все бесят, хоть берись за двустволку. Учебная неделя без Тима — это каждая секунда с ним, потому что из мыслей его не вытравишь.

Стах не знает, как это работает, пережил же он каникулы. Но тогда каникулы не значили, что все кончено.

Затея больше не кажется хорошей, а может, наоборот — потому и кажется, что отношения переросли в зависимость. Стах не знает. Он ничего не знает, он запутался. Он злится. Он не понимает, что с ним. Вернее, понимать не хочет.

IV

И на этой неделе Стах думает появиться в столовой. Хотя бы раз за четверть. Обедает вроде как с классом, когда на деле — в гордом одиночестве. Аппетит у него в последнее время хромает, и он в тарелке ковыряется едва ли активнее Тима. Тянет сблевать.

Он относит порцию почти нетронутой.

Всплеск.

Стах только успевает зажмуриться. Липко и холодно — капли бегут вниз, щекочет кожу под рубашкой. Кто-то опрокинул на него компот.

— Ой, рыжик. Как же так вышло?

Стах уставляется на старшеклассника больше пораженно, чем как-то еще.

Гогот. Шум в ушах. И Тим — на коленях. И тотальное бессилие.

А еще… злость. Но какая-то чужая. Холодная.

Стах выливает на обидчика содержимое собственного стакана в отместку. И под вопли учительницы на голову ему сверху еще тарелку опрокидывает. Для комплекта.

Его хватают за руку под гогот и ор. Обещают отвести к директору. Но эта злость — ледяная, инородная — не бушует, а разливается в нем. И он понимает явственно, что — наплевать. Морщится, снимая с пиджака размякший кусок абрикоса. Говорит ровно, вклиниваясь в чужие нотации:

— Восьмой «А». Сахарова — моя классная. Обращайтесь.

V

Учительница обращается. Уводит его одного. Десятый никто не трогает. Ну да, а что? Попробуй их потаскать — они как упрутся… Не дети. Здоровые лбы. Еще и выскажут.

Стах тоже какой-то нахал. Классной заявляет с порога:

— Мне липко. Дайте умыться.

— Ваш этот мальчик… — начинает учительница.

— Это что?.. — Сахарова пугается, как если бы к ней вбежали с вестью о ядерной войне. — Стах, что с тобой? Кто это сделал?

— А это вот спросите у… — смотрит на женщину, которая его привела.

— Галина Ивановна, — говорит она ему выразительно, таким тоном, словно он должен знать весь педсостав своей огромной гимназии.

— Она утверждает, что я ее десятиклассников обидел.

— Что же твоя мама скажет?.. — о, Сахарова заранее в ужасе. — Что же она скажет?..

— Он сначала компотом мальчика облил, а потом ему на голову…

— Что? — Сахарова включается. — Мой Сакевич? Вы серьезно?

— Можно умыться?

— Конечно, иди, — отпускает.

На все возмущения недоумевает: она этот класс курирует уже три года, никаких претензий к ребенку — учится на «отлично», из «приличной семьи». А сколько его мать всего для гимназии сделала…

VI

Стах умывается, пытается еще отстирать рубашку, но это бесполезно, конечно. Продумывает заранее, как объясняться…

Когда он возвращается, конфликт улажен. Сахарова переживает:

— Что же маме твоей сказать, Стах?.. Это что же делается? Мы с этим мальчиком еще поговорим. Но твою маму это вряд ли успокоит…

Почти двухметровый «мальчик» оценит. И потом тоже поговорит со Стахом. А то лучшего ученика защитили. Не какой-нибудь там двоечник Лаксин.

Стах смотрит на классную непроницаемо.

— Я скажу, что столкнулся с кем-то. И на себя пролил. Не будем маму расстраивать.

— Ты во что-то ввязался, Стах?

Да. Или нет. Или наполовину.

Он говорит, не отделяя одно от другого:

— Поинтересуйтесь, что творится в десятом «Б». Я домой пойду. Переодеться. Это на урок, не больше. Вы мне записку напишете?

VII

Госпожа Совесть грызет Стаха. «Ну что? — спрашивает она. — Хорошо тебе ночами спится? С осознанием, с чем ты его бросил?» Стах не отвечает. Это провокация. Начнет оправдываться — и сварливая дама на «С» сожрет.

Стах сначала думал вместо столовой свалить в северное крыло. Такой повод шикарный: «Тиша, прикинь». Тим прикинет. А потом ему скажет: «Никогда ко мне не подходи»…

Стах усмехается. Одергивает себя.

Он на следующий же день возвращается в столовую, и оказывается, что не просто так, а под опеку: Сахарова теперь свой класс караулит. Попробуй что-нибудь сделать. Этому ублюдку. С доски почета.

На выходе один знакомец, теперь — Компот, вылавливает Стаха и шипит:

— Только останься без присмотра.

— Долго вымывал пюре из челки? — усмехается.

— Не жить тебе.

— По десять раз только утром слышу. Что-то живу, — вырывается.

— У вас тут что? — Сахарова спешит на помощь: ей потом за каждую царапину на веснушчатом лице придется лично отчитаться.

Стах уставляется в ожидании. Компот сверлит его ненавидящим взглядом, выдавливает:

— Уже ничего.

— На «ничего» суда нет, — веселится Стах. — Счастли́во.

VIII

Как-то на перемене Стах получает. Сначала подножку, а потом — по животу и ребрам. Лицо не тронут. Они не попадаются не только потому, что Тим молчит. Компот ему обещает:

— Это война, рыжик. Это теперь личное.

— Быстро ты меня занес в «личное». Может, еще домашний тебе дать? Если нравлюсь.

— Веселишься, сука?

Веселится. По привычке. Выясняет: в гимназии номер один лежачего бьют. В гимназии, где за драки ребят исключают. При условии, что на драке поймали.

IX

Под конец недели, когда Серега со Стахом сцепляются в коридоре, последний что-то вздрагивает и шипит. Серега задирает ему футболку и присвистывает: братец младший у него — космос.

— Кто? — и спрашивает так, как будто есть дело.

— Пошел ты, — отбрыкивается.

— Сташка, я матери твоей расскажу.

Стах уставляется в упор. Надолго. Проверяет на вшивость. Взвешивает оба зла. Отвечает:

— Десятый.

— За что?

Стах усмехается.

— Как тут любят говорить?.. За «блядские рыжие корни»?

Серега отчего-то теряется. Стах уходит, успокоенный тем, что он не расскажет. Хоть о чем-то в этой семье не принято болтать. Проблемы мужчины — это проблемы мужчины, а не всеобщее достояние. Даже если он еще не мужчина, а пятнадцатилетний мальчик.

X

Тим сидит, подперев рукой голову. Не смотрит. Не вникает. Не влюбляется в физику. Колупает тетрадный листок. Стах понимает, что он не слушает, замолкает, закрывает учебник. Отзеркаливает Тима. Спрашивает с деланым равнодушием, кичливо:

— Ты не придешь?

Тим поднимает на него взгляд и снова опускает. Угнетенно молчит. Стах усмехается. Встает с места и начинает собираться. Тим наблюдает за его руками. Выдает тихо и ровно, как будто выдавливает слова:

— Что ты делаешь?

— Ухожу.

— Что ты делаешь? — повторяет Тим снова, и Стах замирает — лишь на секунду.

— Ты глухой?.. — и, хотя понимает вопрос, продолжает играть в эту тупую постановку — конца, который все никак не может наступить.

— Что ты делаешь, Арис?..

Стах переносит вес на здоровую ногу, скрещивает на груди руки. Щурится на Тима, предлагает:

— Подумай.

Тим поджимает губы. Комкает лист. Расслабляет пальцы, выпускает. Подрывается, грохоча стулом, забирает рюкзак и выходит.

Стах следит за ним несколько секунд, пока не теряет из вида. Падает на стул и морщится, обхватывая рукой колено. Убеждает себя, что глаза слезятся от физической боли.

XI

Стах идет следом по улице. Тим в десяти метрах. Тим в тысяче километрах. Тим проваливается в бесконечность — так до него далеко.

Нужно два слова. Можно три. Можно четыре — вставить Тимово «кажется». Чтобы признаться. Чтобы Тим больше не гадал, какого черта он делает. Ему нужно еще три слова, чтобы оправдаться бессилием, чтобы защититься бездействием, чтобы донести — что он просто боится.

Все это уместится в короткие две фразы: «Ты мне, кажется, нравишься» и «Я не могу». Но, помимо слов, ему еще нужно наскрести в себе храбрости. Храбрости, чтобы отрезать — как есть, а не замалчивать.

Правда в том, что замалчивать легче.

I

«Он не придет», — говорит матери Стах. Сначала молчит на расспросы, потом отвечает: поссорились. Как будто это «поссорились» может хоть что-то вместить. «Он не придет», — говорит себе Стах. И смотрит на часы.

Тим гордый. Тим упрямый. Тим обидчивый. Он не придет.

Стах хотел поставить точку? Поставил. На что он теперь надеется? Пусть возьмет себя в руки.

II

Но в пять часов домофон оживает. Стах подскакивает, как ошпаренный. Несется в коридор и думает: вот будет забавно, если там какой-нибудь шутник, сантехник, почтальон, мало ли кто — вот будет забавно! Стах выдыхает после спринта и хватает трубку:

— Слушаю.

— Арис?..

Все. Это он. Можно даже не продолжать.

— Заходи, Котофей, восьмой этаж, — и тон такой, как будто ничего между ними не случилось, как будто у них все хорошо.

— Вы же поссорились? — спрашивает мать, когда он зажимает кнопку.

Зря Стах ей рассказал. Теперь начнется…

III

И начинается, едва Тим входит. Потому что мать его встречает даже активнее, чем Стах: тот маячит где-то на заднем фоне.

— Тимофей, здравствуйте! — она тянет ему руку еще с порога, еще в дверях, едва он подходит ближе.

Он теряется, что эту руку, женскую, изящную, нужно пожать и берет осторожно, едва сдавливая пальцами, и смотрит во все глаза — на такую же рыжую, как Стах, женщину, с тугой прической, в аляповатой блузке и белых джинсах. У нее открытое светлое лицо, яркие глаза, яркие губы, капризно вздернутый нос. Как будто ей лет двадцать пять.

Тим пялится на нее рассеянно и, наверное, пытается уложить ее, истеричную, в своей голове. Может, потому, что она не похожа на телефонный голос, мучивший его тридцать первого числа.

— Боже мой, Аристаша, посмотри: он же еще совсем мальчик… — она улыбается белыми ровными зубами. — Что ты? такой испуганный?..

— Ничего… вы просто…

— Что?

Она смотрит на него в ожидании, а он не знает, как сказать ей. В итоге выдает первое, что приходит в голову, выдыхает тихо, сникая под ее боевым духом:

— Очень эффектная…

Она смеется. В ней пропадает напряжение, просыпается молодая девчонка. Засиявшая и немного смущенная, она отпускает его и подталкивает внутрь.

— Заходи скорее, раздевайся. Мойте к ужину руки.

Тим провожает ее взглядом. Стах наблюдает за ним и пытается посмотреть на него заново, чужими глазами, отметая все, что о нем знает. А что, если бы он Тима впервые увидел, сейчас? Все еще екает. Может, даже больше, чем обычно.

Тим уставляется и тянет уголок губ. Стах прячет руки в карманы джинсов. Он снова в расстегнутой клетчатой рубашке — поверх футболки; с закатанными рукавами. Менее взъерошенный, чем обычно, просто потому, что волосы короче в несколько раз. Но они все равно топорщатся, особенно на макушке. А еще уши у него торчат — не то чтобы он сильно лопоухий, вовсе нет. Просто раньше их прикрывали волосы.

— Ты подстригся?..

— Что, разонравился? — усмехается, с вызовом, почти — не смущается.

— Нет, — улыбается Тим, наклоняясь, чтобы разуться, — непривычно…

— Думал: ты не придешь.

— Я тоже…

Тима отвлекает много звуков: где-то телевизор, где-то говорят, что-то гремит. Тима отвлекает эта прихожая — с евроремонтом, каким-то вычурным, дорогим, загроможденным. Куча источников света — и все тусклые, но в целом — вроде светло, только сильно желтит.

Он долго мучается со шнурками — это привычное дело. Пытается сказать в продолжение разговора:

— Но я подумал, что…

Тут врывается мать и не дает Стаху узнать, что там Тим подумал и почему пришел.

— Ну где вы там? Тимоша, ты еще не разделся? Заболтались, что ли? Давай скорее куртку, мойте руки.

Никогда еще так быстро Тим не снимал куртку. Правда, он теряется, и не все получается — вот молния не ожидала от него такой фамильярности, вот клепку он забыл расстегнуть… И Стаху неловко за мать, что она его торопит, выдирает из его обычного темпа, а темп — это часть Тима, может, одна из самых приятных, Стах понимает теперь.

— Ну все, вперед, — мать отнимает куртку, чтобы вздернуть ее на крючке.

Стах жестом увлекает Тима за собой, и тот крадется, как дворовой кот, впервые попавший в квартиру и поджимающий уши.

Тим угнетенно замирает в ванной. Слишком просторной, наверное. Смотрит себе под ноги — на мягкий ковер. Или на мудреный кран. Или еще на что-нибудь, что отличается от мира, в котором он живет, — почти на все, в общем… Пока дело не доходит до зеркала с позолоченным обрамлением. На нем зависает.

Стах включает воду. Старательно намыливает руки. Поднимает взгляд на притихшего Тима и понимает, что вот так, перед зеркалом вдвоем, они первый раз, и Тима это волнует больше, чем какое-то скучное мыло или там микробы, или ужин тот же…

Стах отвлекается следом. Да странно они вместе смотрятся. Тим такой монохромный… ну, если сравнить. Выше, действительно. Чуть меньше, чем на полголовы.

Тим перехватывает взгляд, там — в зеркале. Тут же отводит свой. Они немного играют в гляделки. И осторожно улыбаются друг другу. Больше от того, что не могут сдержаться.

Какой-то странный эффект у этой параллельной реальности, потому что она вроде как — не совсем настоящая. Потому что, если стоять чуть-чуть позади и повернуть голову, может показаться, что губы одного касаются щеки другого. Не целуют, именно касаются.

И только потому, что этот эффект очаровывает, и только потому, что они одни и очень близко, и только потому, что Стах алеет, Тим отступает на шаг и проделывает этот трюк, вроде как глядя Стаху в глаза, а вроде как и нет. И тот стоит, как вкопанный, даже не шевелится. Что он там делал, руки мыл? Не моет уже.

Когда мать входит, она, конечно, ни за чем не может их поймать. Она только возмущается:

— Ну что вы копаетесь? Тимоша, ты закончил?

Но им все-таки кажется, что она застала их за чем-то преступным. Адреналина хватает, чтобы они оба разулыбались, как два дурака. Стах отдает Тиму мыло. Они возятся еще минуту, прежде чем вода перестает бежать.

Потом мать выходит, и Стах мстительно брызгает Тиму в лицо. Тот зажмуривается и отвечает. Они толкаются — может, ради того только, чтобы друг друга задеть.

Мать возвращается обратно:

— Чем это вы тут занимаетесь?

Они тут же успокаиваются, пытаются быть серьезными — не очень успешно. Она говорит им:

— Смотрите у меня, — и щурит глаза, совсем как Стах обычно делает.

Когда она исчезает, они пытаются поделить полотенце, сквозь него то и дело щипая друг друга за пальцы. Но, едва остается только голое прикосновение, Тим удерживает Стаха и уставляется в упор.

Секунды две ничего не происходит. Потом Тим опускает взгляд на его губы, прячется за черными дрожащими ресницами, и Стах отступает, вырывается. Чуть не врезает себе по лбу дверью, когда пытается выйти, и вываливается из ванной.

IV

Он так пылает, что мать заметит, Тим заметит, все заметят, ему очень стыдно, он ничего не может исправить. Люди надоели отправлять его в медпункт. Хотя, если кто-нибудь узнает, из-за чего все это, точно упекут в палату. Мать, к счастью, делает свой вывод.

— Ну посмотри на себя, — сокрушается, — набесились…

Стах признается честно:

— Не хочу на себя смотреть.

— Вот очень плохо, — говорит она.

— Согласен.

Тим неуверенно замирает в проходе. Ненадолго. Потом его толкают в спину, и он отходит, уставляется на Серегу.

— Давай-давай, кыш отсюда, не создаем тут пробку, — говорит тот. — И не смотри так на меня. Дружишь с этим — уходишь в отстой.

— Сережа… — просит мать.

— А вас никто не спрашивал. Устроили здесь посиделки. Надо же событие: у сынульки друг появился. Дождались. А, Сташка? Ты наверно сам не ожидал, — хмыкает.

Ничуть не смущаясь ощущением, что он здесь лишний, он наливает себе стакан воды. Делает глоток, смотрит на Тима.

— И как тебя угораздило?

Тим пялится на него, как на болтающий приемник — без интереса. Говорит о чем-то своем Стаху:

— Даже не представляю…

Садится поближе. Стах усмехается, чем-то очень довольный, отвечает:

— А я говорил тебе.

— Что ты там говорил?

— Одни гадости. Отвечаю.

— Еще бы. Ты же у нас маленькая сплетница.

— А ты че приперся? Иди на свою кухню.

— Да поглядеть…

Серега выливает в раковину воду, подняв стакан высоко над ней. Ставит обратно на сушилку. Добавляет:

— У нас, как в зоопарке.

— Ты будешь опоссум. Как крыса, только побольше.

— Ты не зли меня, а то я стесняюсь сказать, кто у нас ты.

— А ты не стесняйся: фантазии не каждому хватает.

— Че, повыпендриваться решил перед другом? Пойдем выйдем.

— Боже мой, Сережа, — вставляет мать, убирает стакан в раковину — мыть, отодвигает Серегу, — я прошу тебя…

— Я вас маленьким тоже много о чем просил. Почему-то вы еще здесь и вот это ваше тоже.

Стах подрывается с места, Тим хватает его за локоть, стискивает пальцы, опускает обратно.

— Пошел вон, — шипит мать, — иначе я отца позову.

— Ну только и можете, — кивает, — что отца позвать: ни с сыном не справляетесь, ни уж тем более со мной.

— Пошел вон.

— Я-то пойду. А вы когда пойдете?

Стах знает: хуже для матери нет, чем когда кто-то посторонний видит часть ее жизни. Такой, какая она есть. Но Тим не хочет участвовать. Не хочет, чтобы Стах в этом участвовал. Это его позиция — позиция невмешательства. И когда Серега наклоняется к нему, чтобы спросить:

— Нравится спектакль? — Тим делает то, в чем хорош, как никто другой: игнорирует.

— Тамар, можно мне воды?

— Да, я сейчас, — она включается мгновенно — и забирается в этот иллюзорный пузырь, где ничего не происходит.

— Проблемы со слухом? — Серега отклоняется в сторону, попадая под безучастный взгляд.

Ну нет. Стаха нельзя приручить — это так не работает. Пальцами, словами, взглядами. Это так не работает. Он все-таки хватает Серегу за грудки, и стол грохочет ножками о ламинат.

— Боже мой, да что же это такое?!..

— Сергей, Аристарх.

Они сверлят друг друга взглядами, но разжимают пальцы и расходятся. Отец стоит, как обычно: привалившись к косяку, скрестив на груди руки. Взглядом Серегу из кухни выпроваживает. Безукоризненное повиновение. Все, как положено. По уставу.

Отец смотрит на Тима в упор, изучает. Тот не может с ним поздороваться. Наверное, слишком ошарашен всем, что происходит. Слабо кивает ему. Отца, как ни странно, устраивает, и он отвечает таким же лаконичным ответом. Переключается на мать:

— Вы надолго оккупировали кухню?

— Поедим — и к Стаху.

— Потом накроешь.

— Хорошо, — улыбается, как будто ей не отдают приказы.

Когда отец уходит, становится очень тихо. Мать, убедившись, что беды миновали, кладет вилки на стол и занимается тарелками.

Стах не смотрит на Тима. Тот проводит костяшками по его локтю. Словно извиняясь. Стах на секунду переводит взгляд на него, отворачивается, сглатывает. Уже чувствует, что это будет самый тяжелый ужин на его памяти. А ведь когда-то Тим совсем не касался… Кажется, это было очень давно, вечность назад.

V

Мать ставит Тиму тарелку первому. Он сидит очень тихий и пялится на еду, как на врага народа. Стах визуально проверяет, без красного ли гарнир — в овощах много зеленого, фиолетовый баклажан стал больше коричневым, все в порядке. Котлета — вот проблема. Котлета закрытая. Стах пододвигает тарелку к себе, расчленяет беднягу вилкой, отдает обратно Тиму. Мать ставит еще одну порцию:

— Может, нож?

Тим вертит головой отрицательно. Обжигает ухо горячим шепотом:

— Я не ем котлеты…

— Зачем я ее тогда разделил?

— Не знаю… — Тим тянет уголок губ.

— Я понял.

Через пару секунд мать наблюдает, как Стах перекладывает куски из Тимовой тарелки в свою.

— Тимоша, ты котлеты не любишь?

Он виновато качает головой.

— Почему?

Тим тушуется. Потом наблюдает, как Стах обхватывает губами подушечку указательного пальца, слизывая жир — это один кусок у него на вилку самостоятельно не залезал, крошился.

— Аристаша, что ты делаешь? — мать подрывается с места. — В приличном же обществе…

Стах закатывает глаза. Когда она протягивает ему салфетки, он говорит выразительно:

— Спасибо, — и берет себе одну.

— Не паясничай.

Стах улыбается на нее, не мигая. Вдыхает тяжело, выдыхает чуть слышно. Вытирает пальцы, кладет салфетку рядом. Мать снова встает из-за стола — выбрасывает. Тим странно косит на нее, спрашивает Стаха взглядом. Тот разводит руками и принимается за еду.

— Аристаша мне сказал, что вы поссорились, — этот разговор обязан был случиться.

Тим пожимает плечами и партизанит.

— Нет? — мать начинает выпытывать.

— Мам, ну что ты пристала?

— Мне непонятно, что у вас случилось. А то ты весь день мне: «Он не придет, он не придет». А он взял и пришел. А если бы я не готовила?

— Ты всегда готовишь на роту…

— Ну уж не на роту. У нас большая семья.

— Поэтому половину — в мусоропровод. Еды — в смысле. Не семьи. Хотя…

— Стах, что ты такое говоришь?

Тим не вникает. Ковыряет овощи.

— Тимоша, а овощи ты тоже не любишь?

— Люблю…

— А чего не ешь?

— Это он ест, не придирайся.

— Да?..

Тим виновато сникает под ее взглядом. Она наблюдает за ним еще какое-то время. Он действительно ест. Просто очень медленно и маленькими кусками. Она говорит:

— Там ведь даже жевать нечего…

— Это чтоб не тридцать раз, — Стах не может удержаться.

— А почему так? Что-то со здоровьем? Я смотрю: ты очень худенький. И бледный. Что говорят врачи?

— О чем?.. — не понимает Тим.

— Ну, родители тебя водили ко врачу? Твой папа?

— А… Ничего такого не говорят…

— Но это же ненормально, что ты так ешь…

— Мам, ну что ты прикопалась?

— Что это еще за «прикопалась»?

— Не хочет человек говорить, а ты донимаешь.

— Так а почему у него родители не волнуются за его питание? Это же очень важно. Нельзя с этим шутить.

— Это дело его родителей. Все. Тема закрыта.

Мать больше не ест. Вздыхает на Тима. Комментирует: какой же он все-таки худой, вот у него еще и круги под глазами, а как у него с ногтями, с волосами, все ли хорошо. Тим смотрит на нее, загнанный в угол, Стах — как на чокнутую. Говорит:

— Ты можешь перестать? Все у него в порядке.

— Это ты так думаешь. Это ты в силу возраста. Вот появятся у тебя свои дети — тогда и посмотрим, как ты заговоришь.

— Я не хочу детей.

— Кто не хочет детей? — не понимает она.

— Я.

— Тимоша, ты не хочешь детей?

— Ну… в будущем хочу.

— Вот видишь.

— Зачем тебе дети?..

— Мне нравятся… Ну и в целом, общаться с ними… Интересно. Я всегда хотел младшего брата или сестру.

— Вот посмотри: нормальная реакция.

— Что ты делишь все на нормально/ненормально? Давай еще нам баллы накидывать — за нормальность.

Стах уставляется на мать. Мать уставляется на Стаха. Тим отгораживается ото всего этого кистью руки, поставив на стол локоть.

— Мне не нравится, как ты сегодня ведешь себя.

— Как я себя веду?

— Ты все воспринимаешь в штыки — слова ни скажи… Так реагируешь, как будто я на вас нападаю…

— Так и есть…

— Что ты такое говоришь?.. Что ты такое говоришь, Стах?

— Все, молчу. Я молчу.

VI

Сначала Тим долго не может притронуться к пирожному. Потом под шквалом вопросов сдается. Ведь почему он не может его съесть — если хочет? Тамара же старалась, готовила…

Тим разделяет произведение кондитерского искусства на составляющие, размазывая крем по тарелке. Мать смотрит на это безобразие, не мигая. Стах замечает, когда собирается откусить. Так и застывает с открытым ртом.

— И ты всегда вот это делаешь?..

Тим перестает «вот это делать», откладывает ложку.

— Тимоша, ну все-таки…

Стах беззвучно орет в потолок. Мать пялится на него в ужасе, как на одержимого:

— Стах, что это такое?..

— Ничего. Все. Хватит. Я ухожу. Дайте мне выйти. Тим, ты тоже уходишь. Пошли, давай. Собирайся.

— Стах, да что же это?..

Он выталкивает Тима из кухни. Возвращается. Забирает Тимову тарелку с чаем. Снова уходит. А… нет, опять возвращается:

— Спасибо за ужин, — и только после этого исчезает с концами.

I

Тим идет, сцепив перед собой руки, вдоль широкого коридора, на стенах в котором, как в галерее, висят массивные картины. Здесь это больше похоже на вычурную безвкусицу. Золото и рюши, антиквариат. Тим уставляется на разгильдяйский вид Стаха — ну да, ни разу не барон. Выбивается.

Тим прикрывает за собой дверь, выходит из закутка и застывает в пространстве, лишенном роскоши и цвета. Строгий геометрический рисунок серых стен. Темно-синий ковролин, темно-синие портьеры. Минимум мебели. Ни одной лишней вещи. Заправленная кровать — миллиметр к миллиметру. Стах ставит тарелку с чашкой на идеально чистый стол. Тим снова уставляется на разгильдяйский его вид — ну да, ни разу не педант. Выбивается.

Стах понимает. Говорит:

— Родители мне ремонт летом сделали. Но, видно, больше приложил к этому руку отец. А то, если бы мать, здесь были бы… вазы, картины… лепнина…

— Да, это… кажется… — Тим теряется, оглядывается. Понижает голос до шепота: — Самая просторная на свете тюремная камера…

Стах прыскает. Смягчается. Прячет руки в карманы. В этот момент вспоминает, почему Тим. Из всех людей, которые могли бы быть здесь, почему Тим. Первый. В его комнате.

Тот видит в обоях отверстие. Трогает пальцами. Замечает, что в этом все стены. Проходит вдоль одной. Спрашивает:

— Это чего?..

— Это полки висели. Под самолеты.

Тим перестает улыбаться, рассеянно размыкает губы. Оглядывается еще. Может, пытается представить. Стихает впечатленно. Оборачивается.

Стах ловит его взгляд, отводит свой, ищет, чем бы занять себя. Может, было лучше, когда между ними маячила мать.

Он пристает к портьерам — раздвигает. Но света нет — темнота с городскими огнями вперемешку. Тим возвращается к нему поближе.

— Мне нравятся окна…

— Окна? — не понимает Стах.

— Да. За ними всегда… как целый мир.

— Что-то вроде моей сумасшедшей квартиры?

Тим прыскает. Поворачивается спиной к окну, касаясь подоконника пальцами. Смотрит на Стаха.

— Это всегда так?

— Сегодня еще тихо, — усмехается.

— Бывает громко?..

— Да… все сидят по норам. Это редко, чтобы никого на этой кухне.

Тим задумчиво замирает. Вылетает из пространства. Вернувшись, делает большие глаза. Делится впечатлениями:

— Твой отец — страшный тип.

— Полковник.

— Что?.. — смеется.

— Нет, серьезно.

Несколько секунд они смотрят друг на друга. Тим понимает: он не шутит. Отворачивается, уходит в прострацию. Шкрябает пальцами по подоконнику, разглядывает комнату.

— А это правда?.. про твою маму?

— Что именно?

— Ну… — Тим не знает, как помягче сказать. — Что она пришла в чужую семью.

— Да. Это отец наломал. Его тогда типа в Питер отправили в командировку…

— Почему «типа»?.. Он просто уехал?

— Тиша, он военный. Какая у него командировка в Питере? Ну в самом деле.

— Не знаю… Мало ли… обмен опытом.

— Да брось, — морщится насмешливо. — У него дома жена осталась после химиотерапии и операции. Сереге было пять. Он бросил их на своих родителей и старшую сестру. Месяца на три. А вернулся весь из себя отдохнувший… И мать через полгода приехала. Беременной. Как нашла — тоже история мутная, «романтичная». Она думала: он свободный и ждет ее здесь, что у них до гроба, — усмехается.

— А где его жена?..

— Да здесь, через арку. Ты как будто не знаешь. Она тихая очень. И грустная. Редко выходит…

— Как она на это согласилась?..

— Не знаю… Дома такое мнение бытует… типа «кому она еще нужна»? — слабо морщится.

— Почему?..

— Ну… потому что рецидивы. Потому что химиотерапия. Потому что еще… Ну и они со школьной скамьи вместе. Он и раньше изменял ей. После брака. И никто не осуждал. Пока он домой мать не притащил. Вроде как «женился по глупости».

— А почему твоя мама согласилась?..

— Любовь зла? — усмехается Стах. Немного серьезнеет: — А еще она жить дома не хотела. Как я.

Тим смотрит внимательно. Помолчав, отводит взгляд:

— Я бы так тоже не хотел…

Стах спрашивает:

— А твоя мама?..

— Мама?.. — Тим как-то глухо повторяет — и уходит в себя.

Тут врывается мать. Нарушает момент, разбивает откровенность.

— Ну где вы? Чем занимаетесь? — она выходит из закутка. — Что такое?.. вы какие-то грустные. Это из-за вашей ссоры?

Стах усмехается. Какая к черту ссора? Как будто больше нет поводов. Как будто, когда тебе меньше, чем тридцать, ты без ребенка, без кредита, без ножа в спине от первых отношений, тебе должно быть весело по умолчанию.

— Мы нормальные, — говорит ей Стах. — Или нет. Как посмотреть. Можно по баллам.

— Точно? — она щурится на них, и Тим отворачивается: он не умеет притворяться, он не Стах. — Чем займемся?

Детский сад.

— Давайте в шарады, — усмехается.

— Только без физики… — умоляет Тим.

— А что, Тимоша, у тебя с физикой не очень?

— Ну… — соглашается без охоты.

— А с остальными как предметами?

Мать садится на кровать уже в поисках подвоха.

— По химии у Тимофея пять, — вспоминает Стах вовремя. — Он же у нас на химбио. А по биологии?

— Тоже.

— Ты будешь профильные сдавать? — переключает на будущее, пока мать не спросила об остальном.

— Наверное…

— Тимоша, а ты в каком классе?

— Десятый.

— Десятый? — она удивляется. — Я думала: вы ровесники…

— Почти…

— Уже решил, куда поступать?

— Ну… я до класса седьмого хотел на ветеринара, как папа. Но, может, в орнитологи подамся…

— А с животными не опасно работать? — мать сомневается — и трогает пальцами шею.

— А с людьми?..

Стах усмехается: отличный ответ.

— Нет, это я просто к тому, что мало ли какие животные — и бешенство, и всякие вирусы…

— Почему птицы? — Стах увлекается Тимом — отдельно от ситуации.

— Не знаю… Почему самолеты?

— О, это такая страшная история…

— Мам… — морщится Стах.

— Аристаша увидел по телевизору документальный фильм про авиакатастрофу, никак не мог спать — все ему снились кошмары. И читал он про эти самолеты — начал покупать книги, и чертил их, и чего только не делал, а все равно посреди ночи просыпается. Такой впечатлительный…

— Мам…

— И вот, пока папе моему, своему деду, не рассказал, все не мог спать. А потом папа его к себе забрал на каникулы, нашли они модель этого самолета — деньги, конечно, такие… Нашли, и папа, значит, говорит: «Соберешь — будешь спать». Он собрал — так и случилось. Больше не снились кошмары. Так это же надо было ему лезть в эту тему: что ни самолет, то бессонница, и вот сидит и клеит, и расписывает… со всеми этими трещинами.

Стах цокает и отводит взгляд, когда Тим вопросительно смотрит на него в нарастающем ужасе — это он осознает, что Стах сбагрил ему свое кладбище.

— А этот его первый… такой страшный самолет… как его? Как этот Боинг?

— Мам, да хватит.

— Там самая крупная авиакатастрофа, почти шестьсот погибших. Два самолета одинаковых, вот этих, в аэропорту столкнулись. Ты мне, Аристаша, сам рассказывал, что это какая же божья шутка — их переправили после теракта там, а они все равно взорвались… И еще этот самолет в какой-то катастрофе тоже числился… такой страшный, несчастный самолет. 747-ой, кажется?

— 747-ой?.. — переспрашивает Тим: Стах недавно ему клеил шасси.

— Самый страшный самолет в его коллекции…

— Ты уже три раза сказала «страшный», — усмехается.

— А это, Аристаша, не смешно, зря ты все улыбаешься… Сначала начитается, нарассказывает ужасов, а потом его на море увозят в аэропорт…

— Прошу заметить, что по статистике в ДТП за месяц погибает больше человек, чем в авиакатастрофах за всю историю нашей авиации.

— Так ты же сам мне недавно говорил, что надо тебе в инженеры, самолеты совершенствовать… И, может, к лучшему, что в инженеры, в детстве вообще в пилоты собирался…

— Не сын, а трагедия сплошная, — кивает убежденно.

— Ты, Аристаша, прекращай паясничать, это серьезные вещи.

— Что ни день, то серьезные вещи. Единственная серьезная вещь — это твоя собственная смерть. А все остальное можно пережить.

— Боже мой, ты только его послушай… Ты просто горя еще не хлебал.

— Да уж, если б горя — я бы захлебнулся.

— Так я о чем тебе говорю?..

Тим со Стахом переглядываются и продолжают слушать о горе, о смерти, об опасности, которая им по жизни на каждом углу грозит от умудренной опытом женщины…

II

Потом мать опоминается, может, они хотят еще чаю — и уходит ставить чайник. Они дружно выдыхают и расслабляются. Тим смотрит на Стаха — тот изображает жестом, что ему уже это все по горло. Тим верит. Ему тоже.

Он придвигается ближе. Спрашивает отчего-то полушепотом:

— Почему ты не сказал?.. о самолетах?

— А ты бы их взял тогда?

— Может…

Белые сцепленные руки почти светятся на черном фоне Тимовой одежды. Гипнотизируют. Стах вспоминает о прикосновении. О том, каково… И когда Тим говорит:

— У тебя здесь холодно… — больше о психологическом ощущении, чем о физическом, Стах сам тянет руку.

Тим осторожно расцепляет замок и чуть касается. Действительно — замерз. Стах греет озябшие пальцы. Не смотрит. Пылает. Тим прыскает с него и, прежде чем Стах среагирует, целует в высокую скулу мягкими теплыми губами. Стах бы вздрогнул, если бы только мог пошевелиться.

Вот уже слышно шаги матери, и она входит, а они отлипают друг от друга и прячутся по разным углам подоконника, потупив глаза.

Дико колотится сердце. Стах выходит, едва мать появляется на виду, — и выходит молча, игнорируя все вопросы, вызывая подозрения, увлекая за собой — неминуемо. Бросает по пути:

— Мам, да дай мне в туалет без тебя сходить.

— Что же ты сразу не сказал?.. — удивляется она.

Он прячется от нее за поворотом коридора, прижавшись затылком к стене, пытается восстановить дыхание, хватает ртом воздух, зажмуривает глаза. Кусает губы.

Залетает в ванную. Включает холодную воду. Пялится на свое отражение в зеркале — красный-красный. Что же с этим делать?.. Что же с этим делать, если он улыбается, как последний…

III

Если бы Стах не хотел, он бы не позволил. Он хочет. Он соскучился. Он себя не контролирует. Он хамит матери — и еще повезло, что она занята Тимом, иначе бы уже сделала выводы, как тот на Стаха влияет.

Он не знает, как возвратиться, а главное — как утихомириться. Стоит в ванной, умывает лицо уже десятый раз. Смиряется с цветом — вроде стало получше. Вытирается. Выдыхает.

В коридоре Стах сталкивается с матерью. Уходит помогать ей с чаем, чтобы она не навалила сахару и чтобы оттянуть встречу с Тимом. Хотя бы немного.

И вот входит он с чашками, а Тим сидит за столом, облизывает ложку после крема. Уставляется своими темными глазами. Проводит языком по губам, сглатывает. Стаха хреначит реакцией, как при адреналиновой инъекции. Он отводит взгляд, ставит на стол чашки. От греха подальше (буквально) уходит, валится на кровать, закрывает лицо подушкой.

— Арис?.. — шепчет Тим, а тому — дурно, заранее. — Покажи пресс.

Это футболка задралась. Это очень стыдно. Зачем Тим о таком просит? Стах переворачивается на живот. Не видит, что Тим улыбается: ему, может, с обоих ракурсов нравится. Стах еще лежит очень даже пригласительно…

Правда, мать все портит — и приходит. Несет еще какие-то пирожные. Тим, судя по всему, пирожным не рад.

— Что ты вздыхаешь, Тимоша?

Он пожимает плечами.

— Аристаша, что это ты такое удумал?.. Давай, вставай, не позорься.

— Я — уже, — бубнит он несчастно.

— Что ты такое говоришь?

Когда Стах сдается и садится, Тим радостно облизывает ложку. Зажимает между зубов, ловит взгляд. Стах не может не улыбаться, хотя ему отчаянно хочется быть серьезным. Он валится обратно и из-под подушки больше вылезать не планирует.

— Аристаша…

— Нет, все. С меня хватит.

Пока мать возмущается, занятая Стахом, Тим заглядывает в приоткрытый ящик стола, вытягивает листок. Складывает лотос, тянет Тамаре. Она подозрительно стихает и увлекается оригами на следующие полчаса.

IV

Когда Тим бредет по коридору перед уходом домой, и Стах плетется за ним следом, притихший и улыбчивый, им навстречу выползает, помешивая кофий, сухая, как опустошенная, как обескровленная, старушка. Она вздрагивает — на Тима, обходит его и шипит:

— Господи, понаприводят в дом…

И прежде чем Тим услышит поток брани и мерзости, Стах нагоняет его и закрывает ему уши ладонями. Они плетутся в прихожую очень нелепо, хотя бы потому, что один старается не наступать другому на пятки.

Когда Стах отпускает, Тим оборачивается на него с видом смешливым и ласковым. Шепчет:

— У тебя очень руки горячие…

Стах почему-то алеет, но мать быстро приводит его в порядок.

— Ну что вы опять замерли? Не наообщались?

Она снимает с крючка Тимову куртку и торопит его ожиданием. Тим наклоняется, чтобы обуться, и уже начинает распускать шнурки, как вдруг натягивает их обратно, потуже — и завязывает банты. Стах смотрит на мать с сожалением и считает это почти святотатством.

— Что ты? — она замечает его кислую мину, треплет по голове. — Не насиделись?..

V

Мать поправляет Тиму воротник, как маленькому. Стах считает: он определенно обладает магией — она, кажется, им прониклась. Дает напутствия, советует сходить к врачу насчет питания.

Но на полуслове ее обрывает отец и зовет в кухню. Стах смотрит ей вслед, когда чувствует, что Тим тянет его за край рубашки:

— Арис?.. Ты меня не проводишь?

— Куда?.. — теряется, пугается, тушуется.

Тим отступает, тянет, уводит за собой, к двери. Смотрит в глаза, мягко улыбается. Упирается в дверь, шумно дышит. Стах лажает, пялится на его губы. Тим шепчет:

— Открой дверь.

Это надо через Тима тянуться. Стах прислушивается: мать о чем-то говорит на кухне, вроде никто не идет. Но он все равно оборачивается.

Никого…

Они вдвоем.

Только не это…

— Арис?..

Уже сводит нутро этим Тимовым «Арис».

Стах решается, открывает дверь. Они почти вываливаются наружу. Тим запирает, прижимается спиной к стене, осторожно касается поясницы, под рубашкой, но над футболкой. Вызывает волну мурашек. Подталкивает к себе.

Стах не дышит. Так близко, что ощущает тепло чужого тела, чувствует на себе чужое дыхание. Смотрит на раскрытые влажные губы. Тим склоняет голову. Кровь стучит в ушах. Больше — не слышно ничего.

В вакуум врывается голос матери — она зовет их обоих, и Стах отскакивает, как ошпаренный. Мать открывает дверь, и он влетает внутрь быстрее, чем она успевает что-то спросить.

Наверное, она потом еще что-то говорит о Тиме, но Стах не может разобрать ни слова, совсем. Он даже не в курсе, одобрила она или нет.

VI

В три утра понедельника, когда Стаху вставать через два с половиной часа, он думает обо всем, что они вытворяли, и люто горит, перекладываясь с боку на бок, как одна известная вошь в ночь с тридцать первого на первое.

I

Это сложнее, чем кажется. Заставить себя решиться, даже если хочется больше всего на свете, просто встретиться, просто увидеться, просто поздороваться, перекинуться парой слов.

Стах не может учиться. Отвлекаться от Тима он больше не может. Учителя не понимают, в чем дело и как поставить отличнику плохую оценку за забытую домашнюю работу.

— Стах, что происходит? — спрашивает Сахарова. Он молчит, и она пробует с другой стороны: — Мне придется позвонить твоей маме…

А у вас такое бывало, чтобы вы шли домой и думали: если родители узнают, если узнает отец, лучше просто не возвращаться. Стах даже не может представить, как он отреагирует. Как вообще все кругом отреагируют. На то, что он делал. В их доме. В воскресенье.

Мать поведет его в церковь. Будет водить до тех пор, пока дурь из него не выйдет. Может, его отправят к психологу. Что сделает отец? Что сделает отец, если допустит хотя бы возможность, хотя бы случайность…

Стах в курсе, как он в принципе относится к любому упоминанию противоестественных отношений. Как морщится, как злится, как высказывает: «Жалко, что для таких отменили смертную казнь».

И еще Стах втайне надеется, что ему с Тимом кажется, что они всего лишь… слишком сблизились. Он не знает. Он не знает, что со всем этим делать. Ставит на паузу. Хотя бы до конца учебного вторника. Потому что ему чертовски страшно, потому что у него уже развивается паранойя на почве ужаса перед мыслью, что это все очевидно.

— Не звоните… — он просит.

— Мне придется. Твоя мама за тебя очень волнуется. Если мы не спохватимся вовремя… Послушай, Стах, это для тебя же… — точно, а он забыл.

II

Что бы сказали бабушка с дедушкой? Они никогда не обсуждали ничего подобного. В смысле — даже… чувств как таковых.

…Но именно чувства были чем-то таким безусловным, неприкасаемым, чем-то, что не нуждается в словах.

Стах даже не может им позвонить. Не может приехать. Не может. Ничего не может.

Ноет в груди от того, как хочется его увидеть, сводит каждую клетку, невыносимо.

Стах укладывает руки на парту и упирается на них лбом. Может, чтобы ото всего этого спрятаться. Сейчас бы не помешало. Вот бы к Тиму эмигрировать. Но даже мысль пугает — до сорванного пульса, как будто что-то рухнуло — и ты вздрогнул. Но Стах не вздрагивает, это происходит внутри, слишком глубоко, чтобы вытащить, чтобы обличить во что-то осязаемое, чтобы сказать: «Да, вот оно».

Сфера нематериального — это же не считается. Это происходит только в твоей голове. На самом деле, только в твоей голове. Остальным приходится принять на веру.

Когда нога сломана и хлещет кровь, не нужно ничего доказывать и убеждать, что болит. Но когда она давно зажила, она может даже не болеть по-настоящему. В смысле — с «весомой» на то причиной. Что, если боль — из разряда психосоматики? Стах попробует рассказать отцу, а тот ответит: «Это твоя нога. Сделай что-нибудь», — словно одним приказом телу можно что-то решить, словно обезболивающее придумали шарлатаны.

Стаху не к кому прийти, чтобы во всем этом сознаться. Не у кого попросить совета — вдруг устроят линчевание. Он не хочет ничего решать в свои гребаные пятнадцать лет и чувствовать что-то подобное до момента, как отношений потребует его социальное положение, — тоже. Главенствуй разум над его жизнью, такого бы вообще не случилось. Начиная с этой их «дружбы».

Где же Тим?..

Уже прошло минут двадцать, может. Стах загоняет себя в угол. Он чувствует и не понимает, как перестать. Как затормозить перед стеной в двух метрах, когда он гонит на всех скоростях, жмет по тормозам, а они не срабатывают.

Стах поднимается с места, наматывает круги. Читает с корешков слова — и не может разобраться, что они собой представляют, словно они пустые и за ними не стоит ни смысла, ни образа.

Он выходит Софье навстречу. Она улыбается:

— Ну что, бросила тебя твоя физика?

Стах пытается вспомнить, что такого натворил за последние несколько дней. Но в голову лезет только сорванный поцелуй. После которого Стах не появлялся. Он и всю прошлую неделю не появлялся тоже, только Тим все равно пришел.

И что он подумал, кстати, что все-таки пришел? Так и не сказал. Чем они были заняты, что совсем не говорили о важном?..

Что сказать Стаху? В целом. Обо всем этом. Наверное, что-то сказать надо. Он не решится.

III

Вот звенит звонок с урока. Стах собирает вещи. Думает идти домой. Но застывает у стенда с расписанием… Сегодня у десятого была физика.

Стах стучится в кабинет костяшками пальцев, приоткрывает дверь. Соколов отнимается от дел и растягивает губы в улыбке.

— Ну что? Лаксин уже порадовал тебя прогрессом?

— Не понял.

— Что, не сказал тебе? — Соколов недоверчиво хмурится, достает листок из ящика стола. — А я вот даже сохранил себе этот нонсенс. На память.

Стах проходит в кабинет заинтересованно. Соколов торжественно разглаживает Тимову самостоятельную с гордой тройкой на треть пространства.

— Смотри-ка. Самая честная. Не из жалости. Я чуть на радостях четыре не влепил. Но вовремя опомнился. Даже русского поменьше, чем обычно.

Стах трогает арабскую вязь пальцами. Чувствует, что тоской сквозит уже совсем откровенно. Как будто вечность не виделись. Не переписывались — уже вечность. Стах слишком серьезный. Обычно — тут же подстраивается под веселый Соколовский нрав.

— Он был сегодня?

— Не пришел к тебе? — серьезнеет следом. — Не мудрено, у него сегодня ЧП было с ручками.

— В смысле?

Соколов вздыхает — о своем, улыбается.

— Лофицкий, а как у Лаксина с одноклассниками?

— А что?

— Да вот… Странное дело. Постоянно он что-то теряет. Я думал: это с ним беда, он у нас такой… мечтательный. Ворон считающий. А сегодня он сидит на своей последней, чахнет. Я у него, естественно, интересуюсь, о чем же это он во время нашей физики тужит. А мне ребята говорят: у него нет ручки. И дружно тянут: натурально, Лофицкий, весь класс, я такое впервые видел. И переглядываются уж как-то подозрительно. Думаю: сами, что ли, ручки-то у него спи… взяли.

— Скоммуниздили.

— В общем, наш Лаксин поскромничал, но на ручку решился. Весь залился чернилами. Так и ушел. И сидят мои, решают контрольную, а я думаю: это Лаксин у меня счастливчик или как. Хожу по кабинету, коммунижу у ребят ручки на пробу. Каждая вторая на бумаге потекла. А если каждая вторая, это уже статистика. Спрашиваю у них, а что за дела с ручками, они плечами пожимают и «умничают», как обычно: «Может, магнитная буря». А вот недавно тут приключилась история с землей…

— Я видел.

— Мои?

Стах срывается с места еще до вопроса. Забывает попрощаться. По дороге прокручивает: «У меня Лаксин», «наш», «у нас», «мои». Как будто теперь они чьи-то. Как будто теперь, когда поздно, можно что-то исправить…

I

Тим не открывает, кажется, минут пять. Потом щелкает замком, глядит одним глазом в тонкую щель. Удивляется. Открывает шире, отходит. Говорит виновато:

— Сегодня же вторник?.. — без озарения, потому что — помнит.

— Дай руку.

Тим не понимает. Тушуется:

— Зачем?..

— Предложение тебе делать буду. Не тупи.

Тим тормозит еще больше, может — представляет. Он же «мечтательный». Стах думает, что зря. А Тим, наверное, что шутка по Фрейду. Все-таки тянет руку. Левую.

— Правую.

Пальцы у Тима с голубоватыми разводами — так и не отмылись. И форма испорчена, наверное, неминуемо. Тим вырывает руку, прячет за спиной.

— Соколов меня сегодня спрашивал, что за дела у тебя с одноклассниками.

— Ты сказал?.. — почти осязаемо холоднеет воздух.

— Не сказал. Но сейчас думаю, что надо было.

— Не надо…

— А что надо? Чтобы издевались?

Тим отворачивается. Стах смягчается усилием воли. Давить на старшеклассников — это, конечно, не выход. Особенно через учителей. Стах знает, потому что — такой же. Стах знает, потому что не верит в людей. И он с порога Тима в лоб спрашивает:

— Ты перевестись не думал?

— А я изменюсь от этого?..

— Не понял.

Тим не хочет повторять. Стах додумывает сам.

— Окружение изменится.

— И будет то же самое…

— Ты этого не знаешь.

— Я знаю.

— Ты уже переводился?

— Нет…

— Ну что ты мне тогда лапшу на уши вешаешь? И себе заодно? Удобно?

Тим поджимает губы. Начинает неторопливо закрывать дверь…

— Я тебя сейчас ударю, — заявляет Стах убежденно и открывает шире — толчком. — Правда ему не нравится.

— Кому она нужна?.. — леденеет Тим. — Твоя правда?..

— Тебе. Чтобы ты что-нибудь сделал.

— Если ты за этим пришел, можешь уходить.

— Котофей, ты странный все-таки — кранты: как целоваться ко мне лезть — это ты первый, а как поговорить о том, что важно, — извините.

— А… Больше не полезу.

Пробует снова закрыть. Стах не позволяет. Они возятся несколько минут. Стах Тима отталкивает. Не рассчитывает силу. Ловит рукой за воротник толстовки, иначе тот бы свалился. Говорит ему:

— Ты бесишь.

— Ты тоже.

— Значит, взаимно.

Отпускает. Запирает за собой, скрещивает руки на груди.

— Еще раз. Дубль два. С чего ты взял, что перевод не поможет?

— Потому что… — отворачивается Тим. — Потому что, куда бы ты ни пошел, ты всюду берешь себя.

— А ты кого хочешь? Брата-близнеца?

Тим замолкает. Это Стах опять накосячил, когда Тимофей Лаксин тут изрекал мудрости. Не оценил, понимаешь ли, опять обесценил.

— Что ты сделал? — спрашивает Стах. — Что ты такого сделал, чтобы сделать это еще раз, на новом месте?

Тим молчит. Стах начинает заводиться по-новой. Набирает в легкие побольше воздуха. Считает до десяти.

В коридоре полумрак и тишина… Стах понижает голос до полушепота:

— Тиша…

— Ничего… — сдается Тим мягкости. — Ничего такого. Я не знаю. Это с садика. Мне иногда кажется, что ты просто не замечаешь…

— Чего не замечаю?..

— Какой я…

— И какой?

Тим тушуется. Стах смотрит на него в упор. Не краснеет. Весь боевой и сосредоточенный. Тим ему улыбается:

— Ты сегодня деловой…

— Видел твою тройку. Загордился.

— Откуда?..

— Это Соколов сохранил. На память.

— Он дурак?..

— Что ты сразу обзываешься?.. — не понимает.

— Не знаю… Кажется, меня задело. Я не ожидал…

— Заботится о тебе. Переживает. Ручки потом ходил коммуниздил у твоих одноклассников. Проверял. Чернилами наверняка обляпался. Такие жертвы.

— Ты не шутишь?..

— Нисколько. Тимофей, я же тебе правду говорю. Всегда.

— Ты же в это не веришь. Во «всегда». Тебе нужно числами.

— Ни одного раза тебе не соврал — это числами.

Тим задумчиво сникает. Спрашивает тише:

— Почему ты больше не приходишь?..

Ну вот и настало время неудобных вопросов для Стаха. Не все же одному Тиму мучиться.

— Я не знаю. Так проще. Или нет. Я не знаю.

— Проще «что»?..

— Не видеться с тобой. Но это, вообще-то, нет. Это вранье. Ни разу не проще. Но, как Соколов говорит, это к делу не относится.

Тим улыбается, поглядывает на него с каким-то лукаво-смущенным видом.

— Арис…

Стаху делается дурно.

— Я соскучился…

Зараза.

— Мне надо чаю. Я ненадолго. И так тебя целый час прождал.

— Я оставил записку.

— В библиотеке?.. — Стаху, конечно, стыдно. — Я не догадался. Я был очень занят.

— Чем?

— Круги наматывал. По залу для отчетности.

Тим прыскает. Цепляет пальцем за планку куртки, отстегивает клепку где-то посередине, поднимает взгляд. Кранты.

— Котофей, чай.

— Если свет включить… ты красный опять, наверное?..

— А тебе доставляет?

Тим слабо кивает, улыбается. Отстегивает еще одну. Стах снимает с себя его руку, возмущается:

— Перестань раздевать меня. Я и сам справлюсь.

— Ты меня одевал. Сразу.

— Да. Ты не справлялся. А у меня все под контролем.

Тим все-таки включает свет. Это почти демонстративно. Говорит с удовольствием:

— Я вижу…

— Сейчас я в тебя зашвырну чем-нибудь, — обещает.

— Ты какой-то агрессивный. Как будто что-то подавляешь…

— Котофей, я не шучу.

— Ну… я тоже.

— Брысь чайник ставить. Пока я не передумал остаться.

— Это шантаж?..

— Очень даже. Мне интересно, сработает или нет.

— Я хочу, чтобы ты остался… — Тим заметно серьезнеет и уходит в кухню — ставить чайник, вероятно.

— Котофей, ты же в курсе, что это откровенная манипуляция? Откровеннее некуда.

— Думаю, я переживу.

Он уходит, а у Стаха уже болят скулы улыбаться. Зараза. Зараза. Зараза. Тим, он же идеальный. Со всеми своими неврозами. Проблемами. Весь. С головы до пят. Стах кусает губы. Не знает, как это вынести. И как после этого возвращаться домой. По многим причинам. Начиная с самой главной — и так не хочется.

II

Тим держит чашку двумя руками, сидя напротив. Улыбается. Стах периодически залипает на его ресницах: он то поднимает, то опускает взгляд. Тишина становится почти невыносимой. Стах выводит теорию, отчего ему так жарко: это в преддверии христианского ада, как обещание.

— Арис?.. — Тим подозрительно веселеет. — Ты всегда говоришь мне правду?

— А что? — Стах уже чувствует подвох.

— Ну и где?.. мое предложение?..

— Какое предложение? — то ли тупит, то ли тянет время. Отрекается: — Это был сарказм. Сарказм не считается, Котофей. Это я не втираю. И вообще, предложение — это против церкви, моих родителей и законодательства еще. Там черным по белому написано: муж и жена, без вариаций. Меня сожгут как еретика, даже суд не спасет — не успеет.

Тим умиряет улыбку, спрашивает тихо:

— Ты поэтому бегаешь?..

— Только не обижайся, — просит.

— Но только поэтому?..

Стах застывает под этим вопросом уязвленным. Не только. Запреты есть не только снаружи. Но он не знает, как объяснить. Зачем-то говорит:

— Я думаю, что это не по-настоящему. Может, это я какой-то не такой…

— Почему?.. не по-настоящему?

Эффект от сдуру ляпнутых слов — поразительный. И Стах к тому же ни разу не в курсе — не смотрит.

— Потому что я… — и стихает.

Если бы он знал, как это работает, его бы не грызло. Если бы он произнес вслух то, что складывалось в голове из обрывков чужих фраз и отголосков ситуаций, он бы удивился, насколько это — надуманное. Но достать на поверхность сложнее, чем прятать. Так что у него по теням сидит куча демонов. Только потому, что он не решается — вывести их на свет, где они рассеются.

— Тиша, я не могу.

Он сказал это. Он признался. Он ждет, что Тим встанет и уйдет.

Тим сидит напротив притихший и побледневший, как будто ему только что влепили пощечину. Или не только что. А на моменте, где у них «не по-настоящему».

— Тиш?..

Тим усмехается и говорит с осознанием:

— Я дурак, — потому что, наверное, уже намечтал.

И только затем поднимается, только затем уходит. Оставляет с этим наедине. Но с этим — это с чем? С чувством утраты? Чего-то, что даже не случилось?

Стах добела сжимает пальцами руки. Ненавидит все это межличностное. Чтоб оно провалилось.

III

Стах стучится к Тиму в комнату осторожней обычного. Боится услышать или хотя бы получить намек, что он плачет. Но Тим не плачет. Стоит у окна, вертит часы, смиряется.

— Я ухожу, — говорит Стах.

Тим слабо кивает. Потом до него доходит, и он заторможенно оборачивается.

— А… Я… провожу тебя…

Это не так страшно. Кажется, что не так страшно. Не поссорились. Никто не хлопает дверями. Никто не бросается в обвинения. И почему тогда саднит внутри, как после взрыва?..

— Тиш…

Тим замирает в ожидании, а Стах не знает, как спросить, все ли у них будет в порядке.

Тим мучает часы и защищается слабой улыбкой, чтобы спросить:

— Ты больше не придешь?..

— Приду, — мгновенно отзывается, хватается, как за соломинку. — Если можно. Если ты не будешь против.

— Нет… — с проглоченным «кажется»

 Тим слабо мотает головой и отходит чуть назад.

Теперь Стах в безопасности. Ничего не угрожает его убеждениям, его положению или его чувствам, никто не посягает на его губы, руки, на него всего. Он выходит за дверь со своей этой дружбой, с разрешением на встречи. Он свободен ото всего, что им мешало общаться. И он хочет повеситься.

«Возвращенье языческой крови.
<…>
Предвкушая лакомство, я дожидаюсь бога.
От начала времен я — низшая раса.
<…>
Ад не грозит язычникам.
<…>
Одно преступление — быстро! —
и пусть я рухну в небытие,
именем человеческого закона».
А. Рембо в переводе M. Кудинова,
«Одно лето в аду»

I

В начале февраля Стаху приспичило отхватить кризис в пятнадцать. Можно — экзистенциальный, но ему не поверят. На носу — последствия поступков, на душе — безумные от ужаса коты и истерически настроенные кошки, на часах — пять утра. Стах пялится в потолок. Второй час подряд. Вчера он сказал своему первому, единственному другу, что не может с ним встречаться.

Тим отнесся с пониманием. Стах живет с этим вечер и ночь. У него чувство, что по нему проехал бульдозер. Или три. Или десять тысяч. Он не может подняться с кровати на тренировку. И колено ноет. Но черт с ним, с коленом. У него, может, сердце болит.

Он кусает подушку. Со стыда и отчаяния. Он с мазохистским наслаждением прокручивает в ленте памяти сорванный поцелуй. Теперь его совсем не случится. Теперь ничего не случится. Должно было стать легче. Должно было, но не стало.

Осознание больше напоминает ужас, чем осознание. Ухает внутри. Грохочет в ушах. Терзает колено. Колено все-таки больше, чем сердце, да. Все у Стаха не по-человечески.

II

Он чистит зубы, без энтузиазма глядя на свою физиономию в дверцу зеркального шкафчика, у которого такая рама… с золотыми вензелями. Тим у этой рамы делал всякое, о чем не надо вспоминать…

С добрым утром, веснушчатый. Ты облажался.

Рядом маячит Тимов фантом. Трогает волосы: они снова торчат спросонья. Тим глупо хихикает.

«Проволока».

«Какая-нибудь ржавая».

«Медная».

«Ржавая».

«Дурак».

Дурак — это вообще не то слово.

Стах всматривается в себя, чтобы увидеть, где он там красивый, в каком месте. Может, надо выключить свет, чтобы мерещилось.

— Аристаш, ты почему так поздно? — мать заранее переживает.

Он-то откуда знает, почему так поздно. Может, он тормоз. Но самое худшее, мама, что, может, твой сын вообще пидорас.

А она, наверное, не об этом. И надо улыбнуться. Но у него нет сил на ее драмы. В голове, как назло, ни одной причины, с чего он задержался дома. Кроме одной: он не хочет вставать с постели. Это, наверное, впервые в жизни. Потому что обычно он уносит ноги отсюда так быстро, как позволяет ему плотный утренний график.

— Ты плохо себя чувствуешь? Заболел?

Заболел. Можно отправлять в монастырь на лечение. Крестить до смерти. До того, как отец начнет розгами выбивать дурь. Лучше розгами, чем ногами. Но Стах на его счет не уверен.

Мать втискивается в ванную и прикладывает ладонь ко лбу. Благоухающая, тонкая, уже готовая — хоть в свет. Шесть утра. Такой женщине сложно соврать, потому что иногда он сомневается, она спит или как. «Или как» его очень пугает.

— Аристаша, что же ты молчишь? Я с тобой говорю. Что ты от меня скрываешь? Что-то с тренировками? С ногой?

— С ногой…

Это правда. И он не знает, как еще обезвредить мать. Но бомба уже запущена. Бомба уже тикает на мозги. Ну, поехали, товарищи. Свет, камера, мотор…

— Что же ты сразу не сказал? Надо в больницу.

Только за лоботомией. Чтоб наверняка.

— Мам, — тон почти ободряющий, призывающий — привести ее нервы в порядок. — Само пройдет.

Фиг бы там, конечно…

— «Само»! Что это такое ты мне говоришь? В прошлый раз уже «само прошло»! Мне потом сказали, что ты всю жизнь будешь хромать. Ходил бы калекой, смотрели бы с жалостью, в тринадцать-то лет — и как потом найти себе хорошую девочку…

— Я не хромаю.

— После третьей операции, Господи помилуй…

— Мам…

— Ты сегодня не пойдешь в гимназию. Я сейчас позвоню Сахаровой.

Она уносится. Бежит за телефонной трубкой в коридор — будить классную. Стах продолжает чистить зубы, пока не вспоминает… Он высовывается из ванной, вытащив щетку изо рта, чтобы мать оповестить:

— Шесть утра.

Она смотрит на него рассеянно, потом рассеянно смотрит на трубку.

— Значит, через час…

Не будет Сахаровой доброго утра.

III

Они пробегали целый день. Мать подняла медперсонал на уши, мол, долго не принимают, а вдруг что-то серьезное, какие тут врачи. Конечно, серьезное. Стаху нравится парень. Он сказал: «Извини, это против церкви». Парень притих и ничего не ответил.

Врачи говорят: «Женщина, успокойтесь». Стах думает: это ее не проймет.

Он сидит, развалившись на скамейке, и пялится на свою вытянутую ногу. Он спрашивает у нее: «Че ты, сука, болишь?» Она пульсирует в ответ. И чем явственнее Стах осознает, что теперь Тим ему ни в жизнь не простит, потому что он опять накосячил и куда-то свалил, тем сильнее она донимает. Индикатор паршивый. Материализованная совесть. Сигнализация.

Организм бунтует. Когда не с Тимом. И от этой мысли прихватывает живот. Как от смеха. Но поржать над этим не тянет…

— О чем ты думаешь?..

Стах уставляется на мать. И думает о том,

что она надоела. Сегодня как-то особенно.

Он расслабляет брови, нацепляет усмешку и проглатывает ком злобы и паники. Произносит как можно тише:

— Ничего… Ненавижу больницы.

Мать тут же делает такое лицо, как будто сейчас расплачется, и тянется его обнять.

Кранты.

IV

За кипиш отдана не одна сумма. Мать почти на таблетках. В курсе отец. А лечащий врач выносит приговор:

— Все в порядке… Даже лучше, чем в прогнозах.

Стах мысленно ложится головой на плаху. Подайте его папочке топор. Секиру.

Мать сидит на стуле, вся вытянувшись в струну и уложив на плотно сомкнутых коленях яркую сумку. Она трогает пальцами шею и сомневается:

— Не может быть. Откуда же тогда боли? Перепроверьте.

Хирург у Стаха что надо. Он уже привыкший за два года. Он замирает, наполовину закрыв медкарту, и смотрит на мать пациента внимательно и выразительно, склонив вниз голову. Он с ней обычно каменный, как статуя, но тут и на его честном лице читается, что пора бы ей завязывать с гиперопекой.

— Женщина, я вам говорю: все в порядке. Хотите, конечно, перепроверяйте или отправляйтесь к другому врачу, но вам скажут то же самое.

Но не правду. Потому что правда состоит в том, что Стах опять накосячил.

V

И он не хочет возвращаться: ему наговорят по поводу его психосоматики. Он идет по улице медленней обычного, оттягивая момент. Потому что дома этот момент еще оттянется до прихода отца. Эффект будет поразительный, как у рогатки.

— Аристаша, ты не ударялся, ничего такого?

Вопрос — не обо что. Вопрос — во что. Но в целом — «ничего такого»… что бы можно было рассказать.

— Отчего тогда?.. отчего?.. — мать встревоженно обдумывает еще варианты. — Может, правда, к другому доктору обратиться?

— Ты же слышала…

— Что же теперь Леве говорить?..

Можно сразу падать на колени и, склонив в почтении голову, если она к тому моменту еще будет на месте, вручать ему ремень, как меч — для посвящения в послушные сыны.

— Ничего, — отвечает Стах ровно. И просит так, словно вовсе не просит: — Пожалуйста.

Мать уставляется серьезно. Стах не отводит взгляд. Повторяет тверже:

— Пожалуйста.

Она начинает причитать — о последствиях: не договаривать же все равно что лгать, отец же ее спросит — и тогда же ей придется. Как будто он когда-нибудь пренебрегал в ее отношении молчанием и ложью. Но Стах не комментирует. Не подрывает авторитет. Это вообще лучше сделать буквально. Однажды ночью. Чтобы раз — и закончить.

В итоге за ужином мать все-таки рапортует: хирург сказал, что такое случается, посттравматическое. Хирург действительно такое сказал. А потом добавил, что все лучше, чем в прогнозах. Отец недовольно хмурится, но оставляет при себе замечания. Может, выскажет их позже, когда они будут в пользу его аргументам.

VI

Тревога грызла вчера. Сегодня в Стаха попеременно влетают смерчи и выкручивают в узел нутро. Он думает с порога Тиму заявить, что, кажется, развалится на части и умрет.

Не заявляет.

Поднимается со смерчем на третий этаж. Там, среди запертых дверей, сидит Тим, наверное, тоже запертый… на сотню и один замок, окруженный пуленепробиваемыми стенами и рвами… нет, не рвами — безднами ледяной колючей тишины. Стах сейчас провалится — со всей своей бурей. Будет «стихийное», как Тиму нравится.

Он готов. Отвечать за слова. Потому что обратно он их не возьмет.

Но Тим встает навстречу, едва его видит. И они замирают в метре друг от друга, смотрят с тихим отчаянием, с громким вопросом. Стах заранее выдает заученную наизусть скороговорку:

— Я ходил вчера в поликлинику. На целый день. Так вышло. Я знаю, что собирался прийти. Не обижайся, — и прерывается, словно на полуслове, словно он не закончил, словно этого не хватает и осталось еще много того, что он не произнес.

Тим застывает. Размыкает губы — и молчит. Снова ему не говорится. Снова некуда деть руки. Но это не холодный Тим, не отрешенный, не обиженный, не злой, не безучастный. Это маленький мальчик Тим, у которого сломалась молния на куртке, потекла носом кровь, потерялись ключи…

Стах выдыхает, и ему хочется — успокоить хоть как-нибудь. Хотя бы одним тоном. Он пытается усмехнуться, а выходит только кривая улыбка. Он говорит Тиму ласково:

— Привет, — потому что его видит, видит в этот момент, за пределом своих страхов.

И Тим отзывается, как выдыхает:

— Привет…

Хотелось бы сказать, что в этот момент отпустило. Но нет. Теперь крутит по-новой, крутит иначе. И Стаха сковывает неизъяснимость. Нет таких слов, нет таких интонаций, чтобы выразить. Только потребность сократить расстояние между ними, заполнить пространство…

Он не может. Он не решается. Стах выталкивает это ощущение — не падения, но близкое к нему — голосом, голосом, которого никогда не будет достаточно. Он усмехается и делает вид, что такое — раз плюнуть.

— Думал журавля тебе сложить… ну, вроде символ мира. Понял, что не умею и у меня даже примера нет. Я так бы сам разобрался… Могу пирожное предложить. На замену.

Тим слабо, неуверенно кивает. Дает ему разрешение — снять рюкзак, спуститься вниз, чтобы метр между ними не зиял дырой, не щипал электричеством. Тим прокручивает часы вокруг худого запястья, приподняв руки на уровень солнечного сплетения… в ожидании, незрячем и болезненном.

Стах тянет ему пакет с пирожным — и Тим, помедлив, поймав в поломанный фокус темных глаз, принимает.

Вот и все.

Вот и весь контакт.

Но теперь, может, хоть один заест горечь и соль, потому что горечь и соль — это все, что осталось, одно единственное послевкусие. Не истерики, не ссоры, не обиды. Не мир, не дружба, не чувства, которых так много. Ничего. У них нет ничего, кроме горечи и соли. Кроме невозможности.

Они садятся на пол, прижимаются спинами к стене. Стах не в курсе, как Тим, но сам он — ради иллюзии опоры, ради иллюзии, что ничего не рушится.

Они обедают. Тим снова ковыряется с едой, мучает себя и бутерброды бесконечно маленькими кусками раз в тысячелетие, пытается высмотреть что-то, чего там нет, чтобы себя уговорить на еще один укус. Стах в этот раз не быстрее: у него нет аппетита.

— А по поводу чего ты?.. — Тим о поликлинике.

— Да как обычно. Ты, что ли, мать не знаешь? Я чихну — и сразу подозрение на пневмонию.

Тим кивает. Может, он верит. Может, тоже делает вид. Стах не знает о нем. Он знает о себе. Он ни за что не сознается в двух бессонных ночах. Он подтянет ногу, прижимая рукой, и не расскажет, насколько — болит.

I

Стах пытается вернуть себя усилием воли в учебу. В понедельник городская олимпиада по физике, а сегодня надо готовиться к проверочной и сдавать нормативы. И в целом жизнь продолжается. Как обычно, продолжается. Не крутится вокруг Стаха, Тима или их маленьких проблем.

Мысль — не жизнь, и мысль крутится, и мысль Стаха достала. Он, помнится, бежал от Тима в своей голове, и вот теперь пожалуйста: сам напоролся, Тим снимает персональный угол. Или все углы, если честнее.

Тима у Стаха так много, что — только не говорите матери — ее рекорд он побил. И вот Стаха вроде достало, но, по правде говоря, Тима все еще не хватает, особенно когда он кончается в жизни и начинается в мысли.

Настроение на уровне, близком к подвалу. Февраль сопутствует, февраль завывает метелями, февраль до полудня нависает темнотой, а потом хмурится часов до трех, чтобы снова померкнуть. Вот хоть смейся, хоть плачь: мир потерял без Тима краски. И понятно, что Тим ни при чем, но все равно же кранты.

Стах мечтает о весне. Хочет уехать в Питер — и притвориться, что все нормально с ним и красками в мире.

II

Стаху пятнадцать, и мать сидит с ним, когда он делает уроки. Раньше у нее было личное кресло, обложенное подушками. Эдакий сторожевой трон. После ремонта в комнате с главным участием отца кресло таинственно исчезло, и мать таскает табуретку с кухни. Вот притащит — и становится понятно, что надолго.

Чем она занимается? Можно подумать: это же смертельно скучно, если она только сидит и смотрит. Можно подумать, но она сидит и смотрит.

Стах привыкший. Привыкший настолько, что ее почти не замечает. Если она не дает о себе знать, прикасаясь к нему или к его вещам.

Маленькому Стаху было по кайфу: он ведь считал, что если чего — она всегда поможет. С этим убеждением он наивно спрашивал, что ему делать, почти весь первый класс, мать тут же становилась очень ответственной и напряженной, надолго зависала, раздражала шустрого Стаха, что надолго, а потом неловко улыбалась: «Ой, я даже не знаю, Аристаш… А ты что думаешь?»

Аристаша думает, что ему нужна помощь. И что здесь он ее не дождется…

Может, мать сидит рядом, чтобы общаться? Нет. Если что-то кажется Стаху смешным, удачным или вопиющим — она вечно ищет подвох. Так что Стах предпочитает просто делать вид, будто ее не существует. Иногда ему кажется: она делает такой же вид.

Чем старше он становится, тем больше у него копится всякого для нее неприятного: «Найди себе хобби», «Найди себе друзей», «Иди подыши свежим воздухом», «Давай не будем видеться так часто», «Я хочу побыть один». Последнее, конечно, оскорбительней всего.

Стах тянется за черновиком в верхний ящик стола, а там лотос… обжигает, пугает, напоминает.

— Ой, он тут? Это мне Тимоша сделал, — мать, похоже, гордится этим фактом.

Она тянется через весь стол и забирает бумажный цветок. Стах замирает с чувством, что его обобрали до нитки.

— Как он? Сходил к врачу?

Стах переводит взгляд на мать и пытается сдержаться, чтобы обошлось без «Положи на место».

— Не знаю. Он не говорил.

— А папе он тоже не сказал?

Стах усмехается. «Пап, меня парень отшил, представляешь? Давай к врачу». Стах почти сразу сникает: да не знает он, как Тим. Нормальный вроде… Бледный, тощий, грустный… Обычный.

— Плохо, когда дома нет мамы. Вы, мальчишки, такие самонадеянные: думаете, что здоровье — это навсегда, и не обращаете внимания, пока уж совсем не прихватит…

Стах вздыхает — на ее любимое обобщение. Пытается:

— Есть и другие: ждут, что заболит, — и можно от учебы сразу откосить…

— Это кто же?

О нет. Она ведь даже запишет. Стах осторожно уточняет:

— У нас в классе…

— Кто?

Да. Кто? Кто его тянул за язык?

— Есть пара ребят…

— Каких ребят, Аристаша?

Таких. Обычных. Не задротов типа Стаха.

— Мам, ну что за допрос?

— Что это еще за слова? «Допрос»… Может, надо поговорить с их родителями.

Ага, а еще тогда надо у Стаха на лбу написать: «Сдал всех и каждого». Ну, чтоб наверняка.

— Сами разберутся.

— Может, их родители даже не в курсе…

— Я не стукач. Тема закрыта.

Стах уже жалеет, что начал. Впрочем, когда он не жалел?..

— При чем здесь «стукач»?

— Все, мам. Я не скажу.

— Ты что-то от меня скрываешь?

— Есть смысл?

Она замирает и не знает, он нахамил ей или что…

— Это о чем еще?

— Ты все равно потом узнаешь.

— Мне не нравятся эти разговоры…

Взаимно. Но она уже начала — и заканчивать в ближайшие полчаса не планирует.

III

Класс впустили в кабинет раньше времени — и учитель ушел. Архипова гоняет Васильчука с учебником наперевес: он сморозил о ком-то из девочек очередную пошлятину. Как староста и защитница всех сирых и убогих (если они женского рода или голодные котята с грустными глазами) она считает, что должна восстановить справедливость.

Стаха толкают уже пятый раз. В такие моменты он чмо обыкновенное с первой парты: ему вот это все не нравится. Он подставляет Васильчуку подножку — и бедняга летит.

Бабах.

Васильчук приподнимается и не понимает:

— Сакевич, ты не попутал?

— Попался! — торжествует Архипова и бьет лежачего по голове учебником. Налупив его всласть, она убирает выбившуюся из косы прядь за ухо и говорит Стаху неохотно, но вежливо: — Спасибо…

Стах усмехается:

— Не обращайся.

Он цокает: у него не льет чернил ручка, чтобы записать дату и «классную работу». Стах достает — подождите — специальный листок, чтобы расписать ее. Создает тучу. Уже решает — заниматься дальше своими скучными делами, как замечает: вышла туча. Стах добавляет ей молнию. Штрихует дождь. Ставит под него промокать человечка…

Все. Картинка сошлась.

Это Тимова туча: она ручная. Стах дарит Тиму поводок, а туче — ошейник. Добавляет туче собачью морду и хвост.

Довольный портретом, он вспоминает, что Тим тоже такой ерундой мается. Правда, не рисует, а пишет.

Сразу как-то лихорадочно реагирует сердце. Как будто бы в тему. На самом деле — не очень.

Стах, поддавшись сиюминутному, выводит вертикальную палку, чтобы начать крест Тимова имени. Но быстро зачеркивает, сминает листок и уносит в мусорное ведро.

IV

Тим по-прежнему обитает в углу библиотеки. Он читает новую книгу и позволяет садиться рядом. Только не позволяет — прижиматься плечом, больше нет. В общее «Все в порядке» не укладываются частные детали.

Стах наблюдает, как Тим поживает. Наблюдает втихомолку, чтобы не спалиться. Тим поживает отстраненно. Непонятно чем. Непонятно о чем. И в целом о нем ничего непонятно настолько, насколько и в начале общения не было.

Тим — кот Шредингера версии Обалдеть-Десять-Тысяч. То ли в ящике скрывается кот, то ли не скрывается, то ли живой, то ли мертвый, то ли наплакал обиды, то ли не наплакал, то ли кот — пушкинский и сказочник, то ли вместо кота золотые цепи, то ли там, внутри ящика, большое необъятное Тимово Ничего.

С Тимом можно говорить о книгах, как прежде, и спрашивать его:

— Что читаешь?

Тим даже отвечает:

— «Большие надежды».

Стаху видится в «Больших надеждах» большой подвох.

— И о чем там?..

— Кажется, о том, о чем почти вся, если не вся, классическая литература…

— И о чем она?

— О глубоко несчастных людях, Арис.

— А я думал — о свободе, — усмехается.

— Если свобода — идея… Обычно все герои ходят в кандалах.

Стах серьезнеет. Ему кажется, что между ним и Тимом разрастается пропасть. Он не знает причины. Ничего не изменилось, и как будто изменилось все.

— Напишешь, как закончишь?

Тим отрывается от книги и поднимает на Стаха беглый вопросительный взгляд.

— Как записку?..

— Как мнение.

— Мое?..

Стах усмехается:

— Мне чужое неинтересно.

Тим ковыряет книгу, поддевая ногтем страницы.

— Мое, кажется, тоже чужое…

— Ты не чужой.

Тим тянет уголок губ:

— Иногда я думаю, что чужой. Как пришелец.

— Как в фильме? Смертоносный хищник?

— Боже, нет… — Тим без охоты улыбается и слабо хмурится. — Дурак.

Вот. Даже удалось его развеселить. Все в порядке. Может, только у Стаха — нет?

V

Тим по-прежнему разрешает обедать с ним. Он принимает пирожные, слушает случайные забавные истории вроде той, в которой Стах подставил Васильчуку подножку. Тим не игнорирует, он дает короткие комментарии и чуть улыбается. Но так было и раньше.

VI

В субботу Тим приходит заниматься физикой. Он много тупит, мало вникает. Не переспрашивает, если непонятно, хотя Стах говорил ему, если что, останавливать и задавать вопросы. Может, Тиму непонятно сразу все — и он стесняется. Может, Тим до практики убежден, что понимает. Может, Тим ведет себя вежливо и не говорит, что учитель из Стаха так себе. Но, в общем-то, так было и раньше.

Они идут после физики домой вместе. Тим прячет нос в воротник и ежится. Они прощаются на развилке почти что без слов. И под конец недели, в общем и целом, резюме такое: Тим поживает дальше. Почитывает книги, покусывает еду…

Стах тоже создает эту иллюзию порядка. Но Стах действительно притворяется: он не может есть, он не может читать, он не знает, как может Тим, потому что, черт побери, ему не лезет в горло ни кусок, ни строка. А Тим… в норме. Если он, конечно, не искусней делает вид, что ему такое — раз плюнуть.

Но Стах знает Тима, знает всяким — маленьким испуганным мальчиком, ледяным старшеклассником и обычным Тимом, у которого можно выудить улыбку… Так вот, это обычный Тим. Самый обычный, в хорошие спокойные дни.

VII

Все воскресенье Стах делает вид, что готовится к олимпиаде. Но он, конечно, ни к чему не готовится. Он утешает себя тем, что остынет. Он остынет.

Только это ничего не изменит. Не того, что уже было. Теперь Стах в курсе, какой Тим. О чем он пишет своей арабской вязью в пухлых тетрадях, где вместо закладки — их записки и его, Стаха, имя. Или что у Тима вся комната в его моделях самолетов, а Ил под лампой, стоит нагретый желтым светом и заклеенный пластырями. Стах в курсе: этот желтый свет не гаснет по ночам.

Он много о чем в курсе — и обо всем пытается забыть.

У них все в порядке.

Это выбивает Стаха из колеи больше, чем все остальное.

VIII

В понедельник Стах идет на олимпиаду — и мир, как видится, не падает. Только солнце не светит. Но… полярная ночь — Стах без претензий.

IX

Во вторник, когда они занимаются физикой, Тим двигает книгу. В ней лежит записка. Стах хочет в ней найти ответ и читает, толком не сняв рюкзака.

Стах поднимает взгляд на Тима: тот не ждет, не наблюдает. Он складывает что-то из бумаги. Ловкие паучьи пальцы неторопливо ворочают листок и проглаживают сгибы.

Тим заканчивает и двигает Стаху журавлика.

Стах хочет улыбнуться, но только криво усмехается.

Он падает на стул, он закрывается от Тима рукой.

Ему бы надо вскочить с места и сбежать от всего, что между ними происходит, от всего, что происходит у него к Тиму — и от всего, что делает Тима таким, какой он есть.

Стах достает учебник по физике за десятый и открывает тетрадь.

Примечание автора

¹ Тим обращается к цитате из «Мастера и Маргариты»: «Злых людей нет на свете, есть только люди несчастливые».

² В контексте книги, скорее всего, Тим под «взрослением» подразумевает светское общество, где человек человеку волк.

³ «Большие надежды» Диккенса часто экранизируют как любовную историю. Тим в прошлой повести сказал, что не понимает книг о любви (в основном потому, что эти книги — о любви гетеросексуальной, о чем Стах, конечно, не подозревает, потому что он-то для любви в целом еще маленький). Это непонимание и Тимово мировоззрение накладывают интересный отпечаток. В очень кратком пересказе «Большие надежды» для Тима выглядят приблизительно так: главный герой — осиротевший мальчик; один из его бескорыстных поступков помогает ему, повзрослевшему, выйти в свет, где его честность не может прижиться среди джентльменов; несмотря на разные потрясения, в том числе и непростую любовную историю, он сохраняет «доброе сердце».

I

Завтра день Святого Валентина. Стах об этом узнает последним — из обрывков разговоров. Вообще, ему хватает дел сердечных и без дат. А еще он эту дату никогда не воспринимал всерьез. Вот никогда. А тут… Стах усмехается и спрашивает неполадки в организме: «Зараза, что же ты екаешь?»

С сожалением он вспоминает, что, получается, мать сегодня готовит… свои кондитерские кренделя. Завтра принесет… на чаепитие. У восьмого «А» сплоченный родительский коллектив: они отмечают все, что могут отметить. Им лишь бы выпить и поесть… ну, чаю с плюшками, естественно.

А раз день влюбленных, Архипова, самая ответственная староста в мире, уже по традиции мучает вместе с подружками Антошу. Она ставит локотки на его парту и дует губы:

— Ну девушка-то у тебя есть? — потому что у него нет. — Дама сердца? Отправить валентинку…

— Мне не нужна девушка. Она будет меня отвлекать от учебы.

— Не отвлекать — это к рыжему.

— Эй, рыжий, ты, наверное, с учебниками спишь? В обнимку…

Стах тщетно повторяет про себя даты. Он готов к проверочной по истории ровно наполовину.

— Может, вам начать встречаться? — продолжают шутить девочки. — Вон какой тандем у вас на конференции образовался…

Стах думает, что это не смешно ни разу, его тошнит от одной мысли об Антоше, в каких бы отношениях они ни состояли. Он глухо рапортует с первой парты:

— Протестую.

— Вы лучше бы учились так, как языками чешете, — говорит Антоша. — Ты, Архипова, вообще трояк по физике отхватила за прошлую четверть. Не староста, а позорище физмата. Учебой бы своей озаботилась, а не выясняла, кто и с кем.

— Ой! — задирает она нос. — Какой скучный! Рыжий-то понятно: он — для науки, а ты…

— Я думаю: рыжему хорошо с Соколовым, — вставляет еще одна. — Они на своей физике постоянно воркуют.

— Точно-точно! — загорается Архипова. — Соколов чуть не капает слюной, когда рисует ему пятерки в журнале! И после уроков они вечно остаются…

Судя по оживлению — ярко представилось. Нет, ну кто бы мог подумать: отличник-физматовец с доски почета готовится к олимпиадам. Как оно, блин, подозрительно.

— Вам надо к психологу с этим, — говорит Антоша. — Больные.

— Мы-то больные? Зубрилы.

— Задроты.

— Ботаники.

Звонок их прерывает. Стах с видом скучающим обводит соседскую Антошину парту взглядом. Антоша делает большие глаза и крутит пальцем у виска. Стах тяжело вздыхает, съезжает на стуле вниз и строит вид, что его — не касается.

Пока они пишут дату в углу листка и заодно называют себя любимых к ней в довесок, Архипова толкает Стаха под руку, и тот, чиркнув великолепный зигзаг в своей двойной фамилии — ровно по тире, поджимает губы в улыбке и шумно выталкивает воздух через нос.

— Рыжий, я так и не поняла: ты Шесту валентинку пришлешь? Раз вы два одиноких…

— А ты другу моему пришлешь? Ну, «который брюнет».

— Вот и пришлю, — обижается Архипова.

— Попробуй, — бросает вызов — всем сразу, включая адресата и себя.

— А вот и попробую! — Архипова толкает наглого Стаха, почему-то, видно, убежденного, что ее дело прогорит. — Попробую, понял?

— Архипова, Сакевич! — одергивает учительница. — В самом деле… что на вас нашло?..

— Это Архипова с цепи сорвалась валентиновой, — вставляет Антоша. — Отсадите ее от нормальных людей: мы учиться хотим, а не тройки получать по физике.

Класс давит смешки. Больше над Антошей, чем над Архиповой. Учительница, поправив очки жестом очень оскорбленным, дарит им укоризненный взгляд. Потом она снова возвращается к доске — дописывать темы вариантов.

Архипова, улучив момент, наклоняется вперед, чтобы Стах не мешал ей, и смотрит на Антошу с самой злобной физиономией, какую придумала, а тот обнажает зубы в довольной отомщенной улыбке. Она грозит ему кулаком.

Стах трет глаза пальцами с утомленным видом: вокруг него одни пропащие.

II

Вечером, когда Стах сидит за уроками, он осознает масштаб беды. Мать суетится, запекает сладости, выбирает наряд на завтра. Без конца вбегает к нему в комнату и вертится то у зеркальной дверцы его шкафа, то перед ним.

— Ну как?

— Что ни наденешь, все к лицу, — отвечает он дежурно и дежурно ей улыбается.

Стах воспринимает февральский праздник, как личное оскорбление, и солидарен с отцом, который наблюдает суету матери с колким замечанием. Он тоже не понимает.

Он ничего не понимает. Да хотя бы в дурацком учебнике. Тим ходит по комнате, трогает стены пальцами, стоит у подоконника, сцепив перед собой белые руки, пристает с поцелуями и хитро улыбается, зажав ложку, перепачканную кремом, между зубов. Кранты…

III

До обеда во все перемены то и дело у розовых ящиков, обклеенных сердечками, возникают гимназисты. Это еще что… Они потом будут срывать уроки беготней и оживленным шепотом.

И точно: после обеда пара девчонок стучится в кабинет и вбегает в белоснежных платьях. У одной из них за спиной небольшие крылья. Вот они — ангельские почтальоны. Раздают записки и открытки.

Стах скучает, подперев рукой голову, скашивает взгляд на Архипову — вся светится. Ей наприходило от подружек. Она посылает им в благодарность воздушные поцелуи. Стах представляет, какой бы шквал шуточек обрушился, если бы подобную ерунду вытворили мальчишки.

Тим, наверное, тоже получил дурацкие сердечки… Стаху это неприятно. Тим к тому же не появлялся ни в библиотеке, ни в обед. Сегодня такой день, что, может… ну, может, он из-за Стаха. Вдруг он еще обиженный?

IV

Весь учительский стол в валентинках… Стах замечает, когда садится на свое место. Соколов, проследив за его взглядом, улыбается ему и вздыхает:

— Да… великий коммерческий день. Тебе не надарили?

— К счастью, нет, — усмехается.

— Может, и к счастью… — соглашается о чем-то своем.

Стах сбегает из разговора в раскладывание канцелярии. С видом очень умным и ответственным роется в тетради и в учебнике. А глаза у него застывают без движения. Соколов не уличает, только качает головой.

— Смотри, чего покажу, — достает файлик, набитый валентинками, кладет перед собой на стол. — Это Лаксину моему наприносили барышни в ангельских нарядах.

Стах уставляется сначала без энтузиазма, а потом — впечатляется. Соколов у него интересуется:

— Ваши мальчишки получили открытки?

Стах усмехается:

— Без понятия.

— Что-то я не думаю, что Лаксин шибко роковой парень. Он сегодня не пришел. Видимо, чтобы обошлось… без этого. Даже не знаю: вроде неприлично читать. Вдруг у него фанклуб какой-нибудь, кто ж его разберет…

Стах смотрит на озадаченного Соколова: тот улыбается утомленно и грустно. Замечает внимательный взгляд, берет себя в руки — смеется.

— Чего делать-то, Лофицкий? Может, ты отнесешь ему? А там, глядишь, выбросите, не знаю… Вы вне гимназии-то общаетесь, поди?

Стах ощупывает взглядом враждебное пестро-розовое нутро файлика. Если Тим не пришел, наверное, он не хотел праздничного шума… и вот этого… Стах вспоминает о недавнем происшествии с потекшими ручками. Плавно отделяется, уходит во все то, что случилось затем…

— Ну чего завис? Отнесешь, нет? Или думаешь: не сто́ит? Вдруг там не все мусор…

— Ему вряд ли понравится, если кто-то сортировать начнет…

— Так наверняка: из него слова не вытащишь, уж письма его читать — совсем криминальное дело, потом прощения не вымолишь.

Стах усмехается, как будто услышал хорошую шутку. А затем снова сникает. Соколов задумчиво на него смотрит, ждет. Стах соглашается… честно — чтобы зайти к Тиму после уроков.

— Ладно. Если что — выбросим, правда что.

V

Мать забегает в кабинет, когда уже все в сборе и сдвигают парты. Улыбается классу — и каждому как будто в отдельности. Она, конечно, сегодня сияет. Но когда случалось иначе?..

Другие мамочки принимают от нее корзину со сладким, расхваливают. Она со всеми целуется, всем что-то говорит. Обнимается с Сахаровой. Та и боится ее, и души в ней не чает. Сейчас — больше второе: со Стахом она не косячила, а если мать пришла, она что-нибудь да организует — и обо всем позаботится.

А еще она с большой охапкой цветов. Отдает Стаху, чтобы раздавал девочкам. Он встает, как вкопанный: к такому повороту событий жизнь его не готовила… Но шут в нем уже знает, как стать еще большим посмешищем — и по собственной воле.

VI

Родительский комитет во главе с Сахаровой уже планирует кафе — и без детей. Мать думает отнекиваться. Это она зря… У Стаха другие планы. Он говорит ей:

— Тебе нужно отдохнуть — ты столько всего делаешь…

Женщины вокруг подтверждают, уговаривают. Пытаются перекричать оживленные голоса подростков. Гам стоит такой, что, наверное, на весь этаж слышно…

VII

Толпа с хохотом отдаляется, поднимаясь по улице вверх. Стах машет на прощание матери, немного затормозившей словно бы в нерешимости. Он дарит ей ободряющую улыбку, провожает взглядом и бредет в спальный район.

Сердце заранее стучится, как после пробежки. Еще и постоянно обдает жаром… Господи, словно в спину дышит… варевом из персонального котла.

Где-то на периферии сознания возникает вопрос: «И что там отмечают влюбленные, когда это больше похоже на пытку?..» Возникает на пороге, на пороге и умирает. Стах говорит себе: Тим непредсказуемый, может прогнать… особенно после того, что случилось. Конечно, не по себе.

Стах поднимается по лестнице и тянет за собой ворох маленьких внутренних смерчей.

И вот оно: после всех мучений день вознаграждает открытой дверью и растерянным Тимом. Или наказывает.

Скорее, наказывает. Потому что Тим как обычно.

— Привет… — произносит Стах в его тишину, а потом застывает идиотом, с которым не поздоровались — и не планируют. — К тебе можно?..

Тим удивлен. Он слабо хмурится и не понимает. Может, от того, что праздник такой… специфический.

— Ты чего пришел?..

Это как щелчок по лбу. Отрезвляющий. Стах облизывает пересохшие губы, опускает вниз голову, ковыряет пол носком ботинка. Потом веселеет.

— Гостеприимство — твоя лучшая черта.

Тим не реагирует.

— Я с подарками.

— Ч-чего?..

 Стах держится бодрячком и усмехается:

— Что это, входной контроль? Тиша, ну в самом деле. Я к тебе на чай с плюшками, а ты ко мне…

Он хотел добавить — «задом». Как избушка на курьих ножках. В смысле — не пускает. Но оно как-то… в любых вариациях…

— Что?..

— Что-то не очень-то с тобой шутится… все чаще.

Стах обличительно щурится. Тим тормозит еще с минуту. Параллель неочевидная, хоть тресни, мало ли что там после его «А ты ко мне». Но Тим делает свои выводы все равно:

— Не потому, что твои шутки — по Фрейду?..

— Ты когда уже с ним завяжешь?

— Это возможно?..

— Думаешь: травма на всю жизнь? — усмехается. Вспоминает: — А ты не после него философов решил не читать до вуза?..

— Он вроде не философ.

Тим ставит Стаха в тупик. Стах защищается усмешкой:

— А обжегся на ком?

Тим с видом отрешенным — выходит из разговора. Это у него всегда изящно получается, как будто он не при делах. Несколько секунд он молча ковыряет обои на косяке. Затем рассказывает словно бы в тему — о Камю¹, а может, обо всех сразу:

— Как-то папа зашел, а я читаю «Постороннего»². Он посидел-посидел со мной, потом вздохнул — и говорит: «Ты бы в это не углублялся…»

Стах довольный — и хохочет, запрокинув голову. Тим поднимает на него взгляд, тянет уголок губ и, может, не в курсе, что тут смешного. Это самый смак, что он ненарочно. Стах любуется им ласково. Так, как если бы действительно разглядел — то, чего и Тим в себе не видит.

— Может, ты все-таки спасешь меня? От участи «постороннего».

— От этого спасаются?..

— А зачем еще я к тебе эмигрирую?..

Тим наблюдает за ним без звука еще пару секунд. И, наконец, решив для себя что-то, приглашает кивком.

VIII

Он зависает рядом, вертит часы вокруг запястья. Стах пробует разрядить атмосферу и, спешно раздеваясь, решает его веселить:

— Наши чаепитие сегодня закатили. Мать принесла цветы. Отдает мне при всех, мол, дари девочкам… — для пущей выразительности Стах театрально округляет глаза. — Как будто я должен за всех отдуваться.

Тим признаков внимания не подает, забирает куртку, вешает на крючок. Стах возвращает рухнувшую самооценку на место, достает Тиму из рюкзака пирожные, продолжает:

— В общем, я решил: если я сейчас, как она хочет, сделаю, меня поднимут на смех. Предлагаю всем викторину. Гоша Васильчук выиграл три цветка. Чтобы ты понимал, всего их было одиннадцать штук. Он загордился, как будто оно того стоило.

Стах замирает, наткнувшись на файлик. Произносит тише, уже без гримас:

— И еще… Соколов передал тебе…

Глаза напротив застывают. Напрягаются руки, полные дурацких пирожных. Шутки да сладости. И Тим, который не вписывается. Стах серьезнеет следом. Говорит:

— Надо посмотреть, что оставлять…

— Ничего, — отрезает Тим и уходит.

Стах все еще идиот. С которым не поздоровались — и не планируют. Он смотрит на идиотские валентинки и не знает, что здесь забыл, какого черта рванул, если его не ждут, какого черта сегодня, зачем? Мог бы отдать их и завтра.

Или не мог.

Он берет с собой в кухню неподходящую причину заглянуть в неподходящий день. Не тащить же обратно?.. Или домой…

Он кривит губы в усмешке. Еще одна тайна, покрытая мраком. Опять не обсуждается.

А впрочем, ничего у них не обсуждается…

Примечание автора

¹ Альбер Камю — французский писатель, философ, гуманист, получивший при жизни нарицательное имя «Совесть Запада». Философия Камю строится на том, что существование человека абсурдно и обречено на одиночество.

² «Посторонний» («Чужой», «Незнакомец») — дебютная повесть Камю. Наиболее точно ее главную идею сформировал он сам: «В нашем обществе любой, кто не плачет на похоронах матери, рискует быть приговоренным к смерти».

I

Тим, уложив на столе пирожные, ставит чайник. Стах входит, рассеянно глядя на файлик в собственных руках. Помнит еще с Нового года, что мусор покоится под раковиной. Открывает дверцу, но медлит выбрасывать.

Наверное, не впервые, раз такое дело… Стах читает открытки, повернутые пузом кверху.

Переворачивает файл.

Стах видит среди безобразия почерк Архиповой. Поддевает двумя пальцами. Оборачивается — и попадает под внимание темных леденящих глаз. Тим сцепляет руки в замок.

— Слушай, тут… не все страсти по Стокеру¹… Мне одноклассница сказала, что напишет тебе. И это от нее. Ради разнообразия. Хотя бы…

Стах кладет записку на стол возле Тима, как если бы пододвигал миску к раздраженной пантере. Тим отслеживает. Спрашивает тихо и хрипло:

— Ты хочешь, чтобы я читал?.. чьи-то признания?

— Ты мне сказал, что я не вижу. То, что видят они. Я думаю, у них что-то с глазами. Коллективно. Может, это докажет…

Тим не хочет. Тим смотрит на Стаха, как на предателя. И кажется, что сейчас в него чем-нибудь кинет. Тарелкой или вообще ножом. Он отводит взгляд, смотрит на дурацкую бумажку. Снова — на Стаха. Снова — на бумажку.

Стах просит:

— Просто возьми.

Тим сдается с таким капризным видом, словно его заставили насильно. Подходит, берет.

Записка — обычный тетрадный лист. Без блесток, без духов. Но почерк аккуратный, и видно, что старались.

Тим читает. Зависает на какое-то время. Стах бегло просматривает файлик, отвлекается. Вроде остальное все… не то. Он выбрасывает, закрывает дверцу. Садится за стол. Ждет, когда Тим опустится напротив, наблюдает, как он.

Тим оттаивает и даже тянет уголок губ. Стаха колет — это физически. Он усмехается и отводит взгляд.

— Она вроде милая… — говорит Тим об отправительнице.

— Не написала, что ты вампир?

— Написала, что я грустный.

— Она просто не знает, как с тобой весело и какие шутки ты про Джойса² шутишь.

— Это было один раз. И это был ты.

— Неправда.

Тим складывает бумажку. Проглаживает сгибы. Смотрит на Стаха как-то робко и виновато. Пробует ему улыбнуться — может, вместо извинений. Произносит тихо:

— Спасибо…

— Так не я же написал, — усмехается.

— Да… — и Тим сникает снова.

II

Заскучав, Стах делает катапульту из пирожного и чайной ложки. Кладет в углубление законсервированную вишенку: она красная, она никуда не годится. Ударяет по ручке.

Снаряд летит мимо Тима, плюхается в плитку на стене и падает на столешницу. Тим оживает, оборачивается. Пару секунд пытается понять, что произошло. Уставляется на Стаха.

— Арис, ты…

Тот усмехается, подпирает голову рукой, щурится — плут плутом. Тим болезненно морщится, вздыхает утомленно, ставит на стол локоть, запускает пальцы в короткие угольно-черные волосы.

— Ну что ты расстроился? Они вон сколько придумывали, старались, открытки покупали…

Тим шепчет:

— Ненавижу праздники…

— А ты представь, — предлагает Стах и пододвигается ближе. — Они все время голову ломают — и все о тебе. Я бы пользовался. Я был бы Темный Властелин. Я входил бы в кабинет со словами… — тут Стах меняется в лице. Говорит очень пафосно и серьезно: — «О мои слуги, приспешники тьмы, айда ночью на кладбище: я отворил… склеп. Устроим сатанинский ритуал, понадобятся люди… много людей… кровь девственниц».

Тим не ожидал — прыскает. Закрывает лицо руками. Стах улыбается — и затихает. Затихает совсем, как если бы выполнил миссию — Тима развеселить. А тот, успокоившись, смотрит тоскливо — еще тоскливей, чем до этого.

Стах цокает на него раздосадованно и не знает, что еще может.

— Арис?.. а тебе никто?.. не прислал?

— Кому я нужен? — усмехается.

Тим серьезнеет.

Стах — следом за ним.

Молодец, самая удачная из реплик.

Тим сидит еще немного, а затем поднимается и уходит. Стах провожает его взглядом. Кривит губы в подобии улыбки. Здорово, супер, класс. Все эти дни было как бы в порядке, теперь как бы нет.

Тим — и все американские горки меркнут. Хоть заорись.

Стах сползает вниз на стуле. Не знает, что делать. Смотрит на записку Архиповой. Трогает, двигает по столу. Интересно, что там… Стах не читает. Не хочет быть, как мать. Хочет оставить Тиму личное пространство.

Он зачем-то пачкает пальцы тошнотворно сладким пирожным и запихивает в рот кусок. Морщится, но прожевывает. Может, он себя истязает сахаром. Пальцы облизывать не рискует. Уходит к раковине, моет руки — старательно и долго. Вытирает — сосредоточенно. Чтобы выдворить процессом мысль. Чтобы выдворить процессом чувство, но оно, как открытая рана, как постоянно обновляемое клеймо, нарывает и нарывает…

Тим бесшумно заплывает в кухню и приземляется за стол.

Тянет записку.

.

Дурацкий сорванный пульс. Стах уставляется на Тима с опаской, а он отводит взгляд, двигает к себе блюдце с пирожным и принимается размазывать крем по керамике ложкой.

Стах не садится, но падает за стол, разворачивает листок. Пытается расплести волнистые линии, почти лишенные признаков букв.

.

«Целовать» никак не читается.

Когда читается, никак не верится.

Когда верится, Стах думает театрально схватиться за голову и мерить шагами комнату, и повторять, как мантру: «Ну нафиг», — может, чтобы прошло… хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь должно, а оно продолжается и продолжается.

Ну нафиг.

Тим.

Стах алеет. Закрывает рукой глаза. Тим заметно теплеет, когда отслеживает реакцию. Стах укоряет тоном:

— Тиша, что это такое?..

Тим пожимает плечами растерянно. Спрашивает мягко:

— Причина твоих красных ушей?..

Ловко.

Стах без охоты смеется — и не потому, что смешно. Он морщит нос, обнажая зубы. Сообщает Тиму, что это такое:

— Кранты.

Теперь они играют в гляделки и улыбаются, как дураки. И потому, что оба улыбаться не хотят, пытаются закрыться друг от друга.

Тим стихает первым. Стихает задумчиво. Перестает смотреть. Стах замечает — и киснет следом за ним.

Тим сегодня не делает вид, что ему все равно. Не все равно. По-прежнему. Он говорит, что ничего не изменилось. У Стаха — тоже… Просто Тим озвучивает, а он — нет.

Посидев с минуту, он решается и тоже пишет, потому что произнести такое — никак.

На что именно тянет — Стах не добавляет, хватит с него. Двигает записку Тиму. Тот нарочно касается холодными пальцами. Бьет током. Буквально. Стах одергивает руку и думает, что в этом что-то есть… что-то предостерегающее.

Тим читает, веселеет. Поднимает взгляд. Спрашивает шепотом:

— А тебя тянет?..

— Так, отвали.

Тим изучает его — смущенного, счастливого — несколько секунд. Размыкает губы, искренно не понимает:

— Арис… почему? «не по-настоящему»?..

Стах молчит — и не может, и не хочет Тиму сознаться. И чувствует себя виноватым. И злится. То ли на него, то ли на себя, то ли в целом. Серьезнеет.

— Меня высекут и вылечат, Тиша. Или отрекутся. Или высекут и отрекутся. Как пойдет.

— Это не вылечить. Это вообще не болезнь…

— Ты им не объяснишь.

— Зачем?.. Мы не обязаны рассказывать…

Да что же он не понимает?!

— Но я буду знать.

Тиму нужна правда? Она неприятная. Стах — трус. Вот она правда: ему страшно. Постоянно. Он научился делать вид, что все в порядке, он научился притворяться так, чтобы и самому в это верить. И он не хочет просыпаться в ужасе и болеть приступами детской паранойи, когда кажется, что мать может прочесть его мысли или узнать, какие сны ему снятся. Он перед ней не виновен. Пока…

И ему жутко. О, как ему жутко. С Тимом и без него — одинаково невыносимо. Он боится собственных чувств и боится, что они взаимные, и боится, если — нет. Он боится того, что может начаться, и боится того, что может закончиться. Он все время… Господи, все время, круглые сутки он боится.

— Я не могу. Я не знаю, как еще тебе это сказать…

Тим молчит. Что бы он ни видел, что бы он ни ощущал, ему не побороть родителей Стаха. Ужаса перед ними — не побороть. Потому что этот ужас помогает выживать. И ему не перекричать, не перешептать, не перемолчать всех демонов в чужой голове — хотя бы от того, что ужас — только одна их часть — и, может, даже не половина.

Стах усмехается — это почти отчаянно. Он говорит:

— Все от меня чего-то ждут. Чего-то «сверх». И ты теперь тоже в их числе. Теперь ты знаешь, как это — быть в числе разочарованных… Добро пожаловать в клуб.

Выветривается. Что-то, что на секунду осветило дурацкий день, полный розовой чепухи. Все улыбки, все неловкие попытки признаться, насколько — «тянет», вылетают как через форточку.

Тима одолевает немота. Стаха — ее невыносимость. И когда становится совсем тошно, он поднимается с места, чтобы не продолжать этой пытки.

Никто его не держит. Никто не выходит в коридор — проводить. Никто с ним не прощается. Он выметается — с этой тишиной. Очень гордо. Как Печорин. Как если бы выпил яду — и шел ровно, чтобы не расплескать.

III

Стах возвращается домой часов в шесть. Судя по тому, что он никем не встречен, матери все еще нет. Он прокрадывается в свою комнату, первым делом разбирает рюкзак, раскладывает на столе видимость «рабочего процесса». Переодевается и садится за уроки.

Как ему без матери? А вот не по себе. Она же редко выбирается из дома. Он так и ждет, что она ворвется в комнату и сядет рядом. И спросит со Стаха, а что это у него с настроением. Но она не врывается и — поразительно — отвлекает его даже тогда, когда ее нет. Когда ее нет, может, даже больше, чем когда есть: он слушает любой шорох, чтобы быть готовым к ее появлению.

IV

Чуть позже на пороге показывается отец. Он в своем репертуаре: замирает в проеме, привалившись к косяку плечом. Скрещивает руки на груди. Сверлит взглядом. Стах уставляется на него в ожидании.

— Ну и где? шляется твоя мать? Время ужинать, а у нас ни стола не накрыто, ни ее нет.

«Шляется». Здóрово.

Стах говорит как можно ровнее:

— Она отдыхает. Ушла с подругами.

— С какими еще подругами?

— Из родительского комитета.

— И с чего бы, я стесняюсь спросить, она устала? Перетрудилась дома?

Ну да, подумаешь — мать на ногах с утра до вечера, чтобы до работы у него был сытный завтрак с глажеными рубашками, а после — горячий ужин и сияющая от чистоты квартира. Ну и что, что в отличие от него, выходных у нее не бывает в принципе. Ну и наплевать, что она как в змеином логове с его родней — и все время при параде. Ни хрена же не делает, дома сидит, ерунда.

— Она всегда готовит наперед. Может, там стоит в холодильнике или на плите.

— А она не знает, когда ей возвращаться?

— Не маленькая.

— Не понял.

Это Стах, конечно, зря. Но его уже понесло:

— Она взрослый человек. Может сама решать, когда ей возвращаться.

— Пока я кормлю эту семью, я решаю, кому и когда возвращаться.

Стах не жалеет ни о чем так сильно, как о начале всех разговоров с отцом. Но жизнь ничему его не учит: он почему-то все еще считает, что может — не соглашаться.

— Это ведь первый раз…

— Ну конечно.

Конфликт не выйдет нивелировать. Что бы Стах ни сказал. Теперь главное — не напороться на ремень, все остальное — пустые мелочи.

V

Мать приходит в восемь часов. Даже не в девять. Стах вылезает из-за уроков еще на пиликанье домофона, выглядывает в коридор, но замечает: ее ждет отец. И Стах не выходит. Закрывает дверь и прижимается к ней спиной.

— Ну и где ты была?

— С подругами посидели, — она еще улыбается. — Мы немного, Лева, я даже не пила.

— Еще бы ты пила.

Они ругаются. Сначала в коридоре, потом в спальне. Полушепотом. Иногда отец повышает голос. Потом становится слышно, как всхлипывает мать.

И, конечно, родственники ходят и ворчат. Такой спектакль: главная дрянь дома провинилась.

Серега заходит к Стаху со своим замечанием:

— Че, Сташка, загуляла твоя мать-приблуда?

Вечер кончается тем, что они сцепляются и дерутся под грохот в соседней комнате. Обычный четверг в семье Лофицких-Сакевичей.

Примечание автора

¹ Брэм Стокер — ирландский писатель, наиболее известен по готическому роману «Дракула».

² Джеймс Джойс — тоже ирландец и один из самых великих (если не самый) писателей XX века. В 1972 году его роман «Улисс» был назван «квинтэссенцией всего модернистского движения».

I

Тим не приходит на обед в пятницу. Может, он в целом не пришел в гимназию, и у него после вчерашнего празднества отходняк. А может, он не пришел только к Стаху. Ни один из вариантов не утешает.

Стах ненавидит учебу, потому что разучился на нее отвлекаться. Он цокает и зажимает пальцами уставшие глаза. Сидит так, без движения, несколько минут до звонка.

— Сакевич?.. Ты хорошо себя чувствуешь? Что у тебя опять случилось? Такой мальчик — и без конца ходишь битый…

Он отнимает руку от лица и уставляется на учительницу. Усмехается ей. Похоже, видок у него в высшей степени жалкий.

II

Два последних урока — физика. Соколов поглядывает на отрешенного Стаха вполовину заинтересованно, вполовину с иронией. Качнув головой, кривит губы в улыбке.

— Что за думы тяжкие в середине дня, Лофицкий?

Стах не может сообразить, что ответить. Уставляется… побитым псом, а марку все равно держит и тянет губы в улыбке. Актер из него сегодня не очень.

Соколов серьезнеет.

— Заходил вчера к Лаксину? Решили с валентинками?

— Вроде того.

— Это поэтому?.. у тебя все лицо раскрашено?

Стах усмехается:

— Нет, напоминание о братских узах.

Соколов заметно веселеет и собирается еще что-то спросить, но тут Архипова залетает за парту и пихает локтем. Стах оглядывает ее, как пропащую.

— Там друг твой. Смотрит на тебя. А ты слепой.

Стах поворачивает голову. Тим стоит в проеме, сцепив перед собой руки. Теряется, переступает с ноги на ногу.

Это как если бы он материализовался. Прямиком из мыслей.

Стах подрывается с места. Сразу попадает в чужое беспокойство. Тим, разглядев его лицо вблизи, делает такое выражение… как будто из них двоих получил он — и теперь ему больно.

— Это кто тебя?..

— Так Серега. А кто? — усмехается. — Заживет. Видел бы ты его рожу: у него фингал еще эффектней.

Тим не отвечает. И Стах смирнеет. Смотрит в ожидании: к нему, не к нему? Вроде к нему.

Тим хочет отойти от двери, отступает назад — и примагничивает, уводит за собой.

Соколов решает завязать со своим подопечным беседу:

— Лаксин, ты на уроки-то ходить планируешь?

Стах с Тимом застывают.

— На ваши?..

— Не могу разобрать: это оскорбление или комплимент? Или ты просто вылететь собрался со своим избирательным вкусом? На физкультуре появиться не хочешь? Для разнообразия. Хотя бы раз в четверть.

Тим теряется.

— Так наверное…

— И когда?

Стах усмехается. Шепчет в сторону:

— Когда одноклассники сойдут за адекватных. Или когда рак на горе свистнет. Это как посмотреть.

Тима опять отвлекает все, что может отвлечь, и между делом он замечает Архипову. Но только потому, что она активно машет ему рукой.

— Это она?..

Стах оборачивается. Видит: Архипова убирает прядь, не вошедшую в косу, за ухо, смущается. Две подружки встали рядом. И шепчутся, и хихикают. Стах без выражения комментирует:

— Че это с ними?..

Тим пожимает плечами. По нему видно: он не знает, что делать. На всякий случай, без особой уверенности, приподнимает руку в приветствии, вызывает приступ невнятного веселья и почему-то вздрагивает, как на резкий звук. Замирает скованно, сцепляет пальцы перед собой — и наконец отходит от злополучных дверей.

— Спасибо за ответ, Лаксин, — доносится из кабинета, — всегда не рад поболтать с тобой.

Далеко не идут. Тим прижимается спиной к стене, Стах прислоняется плечом и в целом встает так, чтобы закрыть его со входа в коридор. Больше неосознанно, чем специально, но Тим заметно расслабляется и перестает вглядываться в мимо проходящих.

III

— Ну рассказывай, — помогает ему Стах.

Тим пытается — и размыкает губы. Ничего у него не выходит. Завис. Надолго. Кранты.

Все, что остается, — наблюдать за ним. А Тим в профиль очень даже. Не в профиль тоже. Стах сказал бы про себя, что помешался, только… он вот не один. И в какой-то степени ему обидно. Что не один. Он усмехается:

— Странное дело, Тиша, одноклассники к тебе цепляются, а девчонки западают. Может, это как-то связано?

Тим опускает взгляд. Голос у него, как обычно, — для посиделок в полной тишине: едва расслышать среди чужих разговоров. Стаху приходится чуть наклониться вперед.

— Мне кажется, они по приколу…

— Архипова-то по приколу? Кто угодно — не она. Она же с чувством юмора в контрах: все время попадаю под горячую руку.

Тим тянет уголок губ:

— Арис, почему тебя даже девушки бьют?..

Стах запрокидывает голову и хохочет. Потом немного серьезнеет.

— Я всех раздражаю просто. И тебя — больше прочих.

— Нет…

— По тебе не скажешь. Как ни заявляюсь, ты меня не пускаешь. Причем во всех смыслах.

Тим затихает и перестает улыбаться.

— Может, это страшно. Пускать… Ты потом… говоришь, что не по-настоящему.

Стах серьезнеет. Тим торопится исправить:

— Я не за этим пришел. Хотел сказать… — и зависает. Подумав, признается: — Если честно, я не знаю, что хотел сказать… Меня зацепило, что я в числе разочарованных. А я, может…

Тим снова зависает.

Стах учится терпению и считает про себя до двадцати одного.

Тим выдыхает скороговоркой, чуть слышно:

— А я, может, в числе очарованных. Настолько, чтобы пускать…

Вот он иногда такие вещи говорит… что сразу краснеют уши. Либо да здравствует жидкий азот, либо глотай кочергу. Третьего не дано.

Стах отбивается:

— Это еще сложнее. Когда человеком очаруешься, а он лажает. Неприятно.

— Арис, ты… — Тим впечатлен — и впечатлен по-плохому.

— Только забуду, что дурак, — и ты напомнишь, — Стах пробует — в юмор.

Тим в юмор — не очень.

Стах унимает деланое веселье и пытается объяснить:

— Я не знаю, как на тебя реагировать в такие моменты. Я вообще не знаю, что делать.

Тим не помогает. Он молчит. Вертит часы вокруг запястья. С усилием, до напряжения в пальцах. Наставит синяки… Стаху хочется коснуться, чтобы прекратить. Но ничего он не сделает: вокруг полно людей.

Может, проблема в этом. Как ни крути, надо скрывать и прятаться по углам. Только Стах такой жизни не хочет. Ни Тиму, ни себе.

Звенит звонок. Они не закончили. У них нарывает. До того, что Тим даже сам пришел сегодня, впервые — вот так, к кабинету. И он поднимает взгляд на Стаха. Тот решает, потому что кто-то должен что-то решать:

— Встретимся в библиотеке? Когда я закончу.

— Я, наверное, с тобой уйду…

— У тебя еще урок. И факультатив потом.

— Арис… — Тим просит его тоном.

— Можешь обижаться сколько тебе влезет, но я считаю: это не учеба, а способ выйти отсюда ни с чем.

И тут Стах Тима пробивает. Пробивает до того, что тот размыкает губы — и пару секунд режет пространство отчаянием. У него опять трагедия, а Стах в нее опять не врубается.

— Я уже ни с чем. А ты упорно отказываешься замечать…

— Я тебя замечаю. У меня иногда ощущение, Тиша, что я один замечаю. Не передать словами, как в эти моменты за тебя обидно.

В общем… Тим выдыхает оскорбленно:

— А…

Стах закипает в ту же секунду.

— Не начинай.

— Иди на урок, Арис.

— Я не говорю тебе того, что ты слышишь. Как это всегда полу-?..

— Ты опоздаешь.

Стах стискивает зубы и смотрит на Тима в упор, не отрывается, не двигается с места.

— Пообещай, что ты придешь. Прямо сейчас пообещай, чтобы я с ума не сходил на физике.

Тим теряется… У него влажно блестят глаза. Стах цокает. Просит, убеждает, вынуждает:

— Тиша.

— Я обещаю…

Стах всматривается в него еще несколько секунд. Удостоверившись в ответе, кивает. Он обходит Тима неохотно и сжимает его плечо на прощание. Вместо тысячи прикосновений, которых им не хватает… и получается холодно и неестественно. И получается снисходительно…

IV

Стах пробирается через поток мальчишек и девчонок в изумруде. Архипова с подружками, помедлив, отправляются за ним. Он сначала решает: им просто в ту же сторону.

Им в ту же сторону, а еще они периодически неумело скрываются.

Стах, недолго думая, поворачивает назад — спросить.

Они убегают.

В какой-то прострации Стах спускается на второй этаж, заходит в библиотеку. Спрашивает у Софьи одним кивком. Та склоняет голову, оценивая его вид — взвинченный и утомленный — из-под очков с алой оправой, и отвечает со вздохом:

— Да ждет тебя твоя физика… боже мой… Ты бы мне так оперативно шоколадки носил… Еще с прошлого года должен.

V

Тим сидит, забившись в угол, обнимает книгу. И кажется, что спит. Стах наклоняется к нему и легонько тормошит.

Ноль реакции. Точно в отключке.

Стах зовет его шепотом. Тим вздрагивает. Пытается разлепить ресницы. Промаргивается и болезненно щурится на свет.

Стах не понимает:

— Ты же не можешь не дома…

— Да, я… — Тим как будто забыл, где находится, и оглядывается. — Я и дома не сплю…

— Что? Почему?..

Стах пытается всмотреться в него, пока он приходит в себя. Тим спрашивает, прочищая горло со сна:

— А сколько времени?.. Ты закончил?..

И наконец-то Стах замечает. Какие у него глаза воспаленные, какие под ними тени. Замечает, что заострились высокие скулы, замечает, насколько лицо потеряло свое детское обаяние мягких черт.

Что-то ломается в этот момент. Что-то вроде опоры, убежденности. Стах спускается к Тиму, садится рядом. У него ноет внутри, как будто ему передалось. А может — не передавалось, может, было до этого, но — свое. Он спрашивает полушепотом:

— Хочешь — посидим немного?..

Тим уставляется потерянно. Молчит несколько секунд. Не понимает, в чем дело.

— У твоей мамы истерика не случится?

— Двадцать девятого второй региональный этап: я как-нибудь выкручусь.

— А… У тебя олимпиада? Ты не говорил…

Почему они вообще несут этот будничный бред, как будто ничего не происходит?

Стах усмехается с досадой. Ему кажется, что он находится за бестолковым кадром и смотрит на бестолкового себя, произносящего бестолковое:

— Обычное дело…

— В понедельник вроде была?..

Да, дурацкая олимпиада. Дурацкая учеба. Дурацкая жизнь, как будто все, что между ними, — не важно.

Но Стах продолжает, поддерживает игру:

— Рассказать тебе, что там в заданиях? Сразу уснешь…

— Арис, — морщится Тим, — я не люблю всякие ужасы…

Стах усмехается. Выходит отрешенно и расстроенно. Потом он чуть унимает веселье.

Он все ждет, когда Тим снова положит голову на плечо. Чтобы как раньше. Только Тим наоборот отодвигается на расстояние. Да, небольшое. Но ощутимое. Он подтягивает к себе рюкзак, мучает пальцами собачку.

Стах сидит еще какое-то время. Потом сдается, вздыхает, говорит, как будто ему такое — раз плюнуть:

— Иди сюда, Котофей. Так и быть: сойду за подушку. Раз тебе дома не спится.

Тим уставляется. Сегодня его глаза кажутся больше синими, чем серыми. Промозглыми и уставшими. Он не реагирует на предложение, тупит. Вот любит он так делать, чтобы все, что казалось хорошей идеей, в мгновенье становилось плохой…

Но Стах уже ее выдал, эту поганую идею. И он приглашает кивком. Тим, еще помедлив, еще обдумав, наконец поддается.

Как ни странно, поддается — охотно. Он избавляется от щита-рюкзака, поворачивается к Стаху всем корпусом, подтягивает острые коленки.

Надо же: почти свернулся клубочком под боком. Стах застывает и едва касается его спины пальцами. И тут он осознает…

Вот черт.

Господи, о чем он попросил?..

Он бодрится, уличает:

— Котофей, вот ты такой котофей…

Тим жмется, опускает ниже голову. Выдыхает медленно и тихо. Так… Ладно, это ничего. Стах расслабляет руку и позволяет себе…

Вот теперь он почти обнимает.

Проходит первая волна паники от близости, перестает катастрофически сбоить пульс — и вроде как становится получше. Ну… получше, чем без Тима. Хотя…

Стах прикрывает глаза и прижимается затылком к стене. Пытается выяснить у самого себя, какого черта вытворяет. Ему показалось: так будет правильно. И кажется до сих пор.

«Правильно».

Когда кажется, надо креститься, но Стах думает: его тогда молния поразит на месте. И старается лишний раз не дышать.

Он почти уверен, что слышал гипнотическое шипение над самым ухом. Оно было таким тихим, чтобы он непростительно близко склонился ему навстречу.

I

К концу февраля Стаху почти удается охладить голову. Тоска сквозит, но чувство притупилось — и стало легче дышать. К концу февраля, в последний день перед олимпиадой, он приходит к Соколову: вернулся в настоящие занятия физикой.

А Соколов куда-то собирается: стоя ровняет стопки бумаг на столе. И еще…

Тим, конечно, здесь, возле учительского стола, напомнить — чего стоят усилия — без него каждый день. Стах загорается мгновенно — и хочет выйти обратно. Но бросает рюкзак на парту ближайшего ряда. Бросает с какой-то досадой, как и надежду — на то, что он переболеет и остынет.

— Погоди, Лофицкий, у меня тут Лаксин учебники посеял. Причем, что интересно, сам он не говорит мне, я почему-то от других узнаю, что случилось и почему он на физике опять ворон считает. Раз только класс интересуется этим, пусть идет искать. Вместо занятий. Хоть всю неделю. А потом и все каникулы. И после этого пусть отрабатывают свое после уроков. Как хотят. А то посмотрите…

— Не надо, Андрей Васильевич… — просит Тим.

— А что надо?! — повышает голос. Тут же себя одергивает сам, говорит спокойнее: — Что мне сделать? Что мне со всем этим сделать? С вашим классом…

— Ничего…

— Слушай, Лаксин, — садится — это от бессилия, наверное, — я дурак совсем, по-твоему? Не понимаю, что происходит? Может, это ты такой счастливчик в пятой степени, что тебя совершенно случайно запрут то в кабинете, то в кладовке, то в туалете, то ты цветы опрокинешь, а потом весь в земле, то ручки все потекли на твою ауру — ну, просто так вышло.

Тим отворачивается. Только теперь Стах замечает его по-настоящему, что он стоит, как провинившийся щенок.

— Лофицкий, я не прав? Я, может, не понимаю чего-то?

Стах рассеянно уставляется на Соколова.

Что? он? хочет?

Стах не услышал ни слова.

Соколов, не дождавшись поддержки, трет пальцами висок, как будто у него уже мигрень. Отнимает руку от лица дергано, резко.

— Лаксин, я тебя последний раз прошу, уже умоляю: поговори со мной.

Тим не поднимает взгляда. Запирается в себе. Сжимает пальцами часы. Как будто Соколов его забивает словами вглубь головы, вглубь иллюзорного пузыря, в котором ничего не происходит.

— Что у тебя с рукой? — он как будто замечает в первый раз, уже просто потому, что не знает, к чему еще придраться.

Тим прячет руку за спиной и уставляется. Соколов поднимается. Подходит и замирает под его взглядом. Свинцовых глаз — оживших. Протягивает руку, просит:

— Покажи сам.

— Андрей Васильевич… — встревает Стах, но тушуется: а как сказать, что это — всего лишь часы, дурная привычка, ничего такого?..

— Лаксин, покажи мне руку.

— Нет.

— Твоего «нет» уже по горло. Руку мне дай.

— Андрей Васильевич, — повторяет Стах тверже.

— Лофицкий, можешь выйти и закрыть за собой дверь, — и голос у него становится стальной от злости. — Руку мне покажи.

Он хватает Тима. Несколько секунд они борются. Конечно, Соколов сильнее. Ловит чужое запястье, с горем пополам расстегивает, задирает манжету, оттягивает ремешок в сторону, а под ним сине-лиловая полоска, один сплошной кровоподтек.

Несколько секунд — взаимного ужаса. Звучит испуганно и обессиленно:

— Отца в гимназию. Завтра же. Ты меня понял?!

Тим вырывает руку, чуть не сбивает Стаха, вылетает за дверь — и тот вылетает следом.

II

Стах догоняет Тима на лестнице. Хватает. Тим упирается. Не хочет никакого контакта. Он опять на нервах, на истерике, в каком-то состоянии надрыва. Почти шепчет, почти хнычет:

— Пусти…

— Не пущу. Стой. Ну хватит, Тиша. Я тебе не враг.

Не действует. Слова не работают.

Тим вырывается и уносится вниз. Стах стискивает зубы, сжимает рукой перила, поднимает ногу на носок — ее свело, она дрожит от напряжения. Это фантомное, это впервые. Это Тим. Влез внутрь — и болит.

Стах шипит и опускается на ступени, и обхватывает колено руками, упирается в него лбом. Ждет, когда буря минует. Но она не минует. Она растет и множится. И хочется выть.

III

Ровно идти не выходит. Стах хромает и злится, что хромает. Встает посреди коридора и шумно выталкивает воздух из легких. Пробует снова.

Он пробует снова. До тех пор, пока не восстанавливает шаг, пока не привыкает.

Стах больше не планирует физику и возвращается обратно, чтобы забрать свои вещи.

— Лофицкий?.. — Соколов отворачивается от окна. — Ну что у вас там?

Стах уставляется воспаленным взглядом. А что у них там? Большое Тимово «ничего»?..

Он спрашивает:

— Что случилось? — потому что не расслышал, не понял, потому что стоял — и видел Тима, а больше — не видел, а больше было не надо.

— Лаксин якобы потерял учебники. Только понятно, что не он… — Соколов вздыхает. Уже порядком загнав себя в угол, хочет знать: — Ну что мне делать, Лофицкий?.. Я не прав?

Стах потерянно оборачивается на выход. Куда Тим пошел? Куда он пошел?

Стаху нет дела до чужой очнувшейся совести, он говорит неохотно, чтобы отвертеться и выбраться вон:

— Не мне вас судить…

— А ты куда собрался? — опоминается Соколов.

— Ухожу.

— Куда уходишь?

— Искать Тима.

— Попробуй, — соглашается. — Только я не знаю… Что? Говорить с ними? Обзванивать родителей? Созывать педсовет? И что? И что это даст?.. Мне кажется, что они ополчатся еще больше… Я не был, что ли, подростком?.. Все понимаю.

— Да, — говорит Стах, — вы вот, взрослые, притворяетесь, что много знаете, больше нас. А на поверку оказывается, что вы бессильны.

Стах выходит и оставляет Соколова на волне самобичевания растерянным, с этой мыслью наедине — разбираться, усмехаться или убиваться, а может, одновременно — уже не важно.

IV

Стах спускается на первый этаж, спешит к раздевалке, но… замедляет шаг. Потому что слышит всхлипы. Не такие, как если бы кто-то ревел навзрыд, а такие, как если бы кто-то пытался унять истерику — и не мог. Интересное явление, когда звук режет скальпелем…

Стах сворачивает к туалету. Кладет рюкзак на подоконник, прижимается ухом к дверце кабинки, стучит костяшками пальцев.

— Тиш?..

Тим затихает, насколько получается, — потом его накрывает по-новой, потому что, вообще-то, не отпускало.

— Да он того не стоит. Ну что ты?.. Тиша?

Как со стенкой — ничего.

Опаляет гневом и безысходностью. Тиму плохо, а Стах ни черта не может с этим сделать.

— Открой мне дверь.

Стах дергает ручку. Бесится:

— Открой. Ты слышишь меня? Открой гребаную дверь. Иначе, клянусь, я ее вышибу. Тиша. Открой.

Стах толкает преграду плечом. Потом снова дергает, хочет — ворваться, упасть на грязный пол, на колени, целовать Тиму руки — с лиловыми разводами, обещать, что никто не тронет.

И он ломится, но не может — вломиться.

Портит гимназистское имущество… лучший ученик в классе, отличник с доски почета. Кто-то, кем он быть совершенно не хочет.

Стах ударяет по двери кулаком. Цедит, хотя пытается спокойно:

— Твои одноклассники — скоты, и Соколов не лучше. Но я — не они. Открой проклятую дверь, открой мне дверь. Тиша!

Но Тим — не отзывается.

Стах не может — пробиться. Даже не за дверь. В целом. Он не знает, что делать. И если выдерет с мясом щеколду — он не знает. Но что он в состоянии еще — тоже. И он снова дергает чертову ручку.

— Арис, — получается почти хорошо, почти укоризненно, почти спокойно, а затем Тим снова заходится всхлипами.

Стах, угомонившись, прижимается к кабинке ухом. Тим больше ничего не говорит, но ему хватило. Он произносит ровнее:

— Открой мне.

— Ухо-ди, — через паузу вместо дефиса: в этот раз не вышло на одном судорожном вдохе — и понадобилось целых два.

— Бегу и спотыкаюсь.

Тим не отзывается. Он заперся, забаррикадировался своей тишиной.

Стах проиграл. Он просит:

— Номерок мне дай. Я тебя подожду в раздевалке.

Полминуты ничего не происходит. Полминуты Стаха игнорируют, чтобы шел один. А он никак не хочет понять.

— Тиша.

Тим выполняет просьбу. Он хитрый: не открывает, тянет сверху. Стах отнимает, цапая его за пальцы. Забирает рюкзак и выметается.

V

В детстве Стах думал, что слезы — противно. Когда кто-нибудь плакал, он не любил присутствовать — ни смотреть, ни утешать, ни тем более — трогать. Но он бы касался Тима.

У него страшно колотится сердце. Словно ярость заперлась снаружи — и он ее не пускает, а она хочет — выдрать с мясом щеколду.

Тим выходит минут через десять. Нос у него красный, выплаканные глаза. Стах изучает его взглядом. Тим тушуется. А потом леденеет:

— Отвернись.

Стах усмехается и выполняет приказ. Гордость плаксы вызывает у него внутри торжественное шествие: оно нарастает и нарастает — и набирается в легкие, и никак не может лопнуть, чтобы стало легко — и пусто.

Стах, как обычно, сотню лет ждет, пока Тим закончит шнуровать ботинки. Пока ждет, точно знает, что смутило Соколова: бордовое пятно на манжете.

Стах одевается следом за Тимом, плетется за ним — тенью. Он — яркий и рыжий. За бледным брюнетом.

Чего-то не хватает. Куска из целой картины.

— Где твой рюкзак?.. Они все вещи скоммуниздили, что ли?

— Угу, — отзывается без охоты.

— Это надолго — не вернут? Может, поищем?

— Мы не найдем. У меня никогда не выходит…

У Тима голос — поломанный и тихий. Простуженный. Он прочищает горло. Прячет красный нос за воротник, прячет руки в карманы. Стах хочет его вылечить. Он знает, что:

— Вдвоем сподручнее.

— Да… это мне уже говорили… Это навсегда, Арис. Насовсем…

Простуженный голос похож на смирение.

VI

Они идут в колючей тишине, почти в такой же колючей, как мороз. Февраль — самый холодный из всех месяцев зимы заполярья. Тим — самый холодный из случайно выбранных двенадцати человек на планете.

Стах минует развилку. Тим косится на него вопросительно.

— Тебя не потеряют дома?

— Не потеряют. Пригласи меня на чай.

Тим молчит. Не понимает, спрашивает тихо:

— Зачем?..

— А зачем ты раньше приглашал?

Тим не сознается. И не возражает. И не зовет. Стах идет непринятым и неотвергнутым. Сам по себе. За компанию и вне компании. Но, если бы Тим хотел его прогнать, он бы сказал, он бы заявил: «Арис, иди домой», — вьюжным пронимающим тоном.

Стах упрямый — идет. Тим заходит в свою пятиэтажку и придерживает пальцами дверь. Он придерживает пальцами дверь — и Стах ускоряет шаг, перестает сомневаться.

VII

Тим сидит в кухне. Закрыл манжету рукой. Вид у него отрешенный. Стах опускается на корточки перед ним. Смотрит снизу вверх. Тим сразу оживает, теряется, тушуется.

Ладно, Тим, это не так-то просто. Это не так-то просто, черт побери. Стах не знал, что — настолько не просто, когда такое затеял.

Но теперь поздно метаться, и он просит:

— Ну показывай, чего наделал.

Тим стихает, как-то уменьшается, сутулится. Стискивает пальцы. Стах перехватывает их и ослабляет, отнимает, открывает — бордовое пятно. Расстегивает манжету почти без сопротивления. Оголяет Тимово тонкое запястье, поддевает обороты узкого, сильно пообтрепавшегося черного ремешка: он свободно держится, легко приподнимается. Тим стер кожу до крови. Наставил синяков. Стах расстегивает, снимает, кладет часы на стол. Берет его за руку, чтобы осмотреть. Говорит:

— Надо промыть и обработать.

Тим сидит неподвижно. Стах поднимает на него взгляд.

Сердце пропускает удар. Стах думает: ну все, кранты. И чувствует, что весь уже покраснел с этой своей выходкой, и знает, что видно.

Тим оживает — одними лишь пальцами, проводит ими по коже. Стах сжимает его крепче, чтобы прекратить движение — и воздуха не остается, только давление и жар — и кажется, что плавится лед Тимовой руки.

Тим поверхностно и часто дышит. Размыкает губы. Они небольшие, но пухлые. Тоже бледные, как он весь, обветрились. Стах не может смотреть на них, заставляет себя — в глаза. Они гипнотизируют — можно в них провалиться, как в бездну, и лучше, чтобы в какую-нибудь бездну действительно можно было — насовсем и неметафорично.

Тим трогает Стаху волосы, словно хочет убрать их за ухо. Не убираются. И чем дольше длится вот это все — немое, лихорадочное, нежное — тем страшнее.

Стах повторяет, словно заучил, словно фраза спасет:

— Надо промыть. И обработать.

Тим слабо кивает.

Стах поднимается — и только затем отпускает. Тим роняет руку почти безвольно. Потом скрывает лиловое белыми пальцами. Поднимается и проходит мимо, уводит за собой запах горчащей сладкой прохлады, и Стах застывает, и прикрывает глаза, вдыхая медленно, наполняя легкие — до отказа, до жжения, и не знает, почему еще стоит, если не чувствует ни ног, ни пола.

VIII

Между ними стол. Между ними действие. Стах перебинтовывает Тиму запястье. Тот наблюдает отстраненно то за руками, то за Стахом.

Часы, с внутренней стороны ремешка — серые, с бордовыми разводами, лежат рядом с ними. Их стрелки неподвижны.

— Зачем ты носишь вставшие часы?

— Они… напоминают о маме.

— Даже если она уехала — и не пишет?..

Тим вырывает руку — и в тот же момент вырастает стена его отчуждения. Стах извиняется тоном:

— Я пытаюсь понять…

Тим поджимает губы и не отвечает. Стах смотрит на него несколько секунд. Напряженно и вопросительно. Вот он не планировал, что заденет. Не этим. Не так. Он пробует коснуться, тянется к Тиму — осторожно. Тот позволяет. Стах возвращает себе его руку.

— Вот Тиша… тебе не нравится меня слушать, я постоянно что-то не то говорю, и все равно…

Стах не знает, что «все равно». Тим вроде не особо его терпит. Стах просто должен знать, почему при этом не гонит с концами. А если гонит и с концами — особенно.

Тим спрашивает:

— Хочешь уйти?

.

Стах замирает и поднимает на Тима взгляд. Усмехается.

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

Тим тут же делается каким-то несчастным, мотает головой отрицательно. Он не выглядит так, словно истерика совсем прошла. Он выглядит так, словно она не прекращалась.

Стах заканчивает с его бинтами, обнимает тонкое запястье пальцами, пробует протиснуться в тишину:

— Мне кажется, я все время с тобой лажаю. Постоянно парюсь, по двести раз думаю — и ничего не помогает. Такое чувство, что экзамен — и переводной. Какой-нибудь вузовский. Я без претензии, просто… — он усмехается, — не привык ходить в отстающих. Совсем.

Тим ничего не отвечает. Стах слабо кивает — себе: Тим не смотрит. Стах отпускает его. Наблюдает, как он прощупывает пальцами бинт, как свыкается. Что ж, теперь ему снова есть что терзать… помимо кого-то.

IX

Горький чай. Черный и густой. Сойдет под ситуацию и в целом. Стах делает еще один глоток, слабо морщится, оставляет чашку, чуть наклоняет. Смотрит в зеркало темной жижи на себя — под яркой кухонной лампочкой. Кранты, конечно, зажгло светом волосы, но на нимб, как ни крути, не тянет…

Стах пытается узнать:

— Что ты будешь делать? с вещами?

— Ничего.

— А учебники?..

Тим пожимает плечами, сознается:

— Не хочу об этом думать. Не сейчас…

— А может быть, и никогда? — усмехается.

Но Тим серьезен — и кивает, и киснет. И ковыряет бинты, уложив на столе руки. Стах хочет, чтобы он перестал, трогает его пальцы, совсем немного, дурашливо, поддевая подушечки. Тим увлекается, сгибает один, ловит на «крючок» — и тянет уголок губ.

Когда Стах замечает, что Тим меньше грустит, он, конечно, тоже принимает правила игры, снова задевает его пальцы — и снова попадает в плен. И даже думать не думает, что это значит и как выглядит.

X

Расстаются чужими. Тим прижимается к комоду и занимается своим запястьем больше, чем проводами Стаха. Тот, собравшись, замирает, а потом, пораскинув мозгами, открывает себе дверь сам. Выходит, но заглядывает обратно, чтобы спросить:

— До завтра?

Тим поднимает рассеянный взгляд — и ничего не отвечает. Стах усмехается и поправляет сам себя:

— До встречи.

— До встречи… — повторяет Тим эхом — и позже, чем закроется дверь.

I

Холодные угловатые пальцы ведут вверх по выступающим венам, до самого сгиба локтя, до закатанного рукава рубашки, поднимают дыбом волоски. Стах ловит эти тонкие пальцы и стискивает до того, что его собственные — белеют.

Тим приподнимает голову, чтобы вглядеться — с вопросом — в чужое лицо. Вырывает руку. Размыкает губы потерянно. Стах уставляется на них, как на приоткрытые в приглашении. Он тянется навстречу, он хочет знать, какие эти губы на вкус. Тим толкает. Забирает вещи. Уходит.

Стах просыпается от чувства потери и от боли в ноге. Тяжело дышит. Садится. Подтягивает ногу вверх, обхватывает колено. Отходит ото сна, неохотно и медленно, развеивая образы, и шумно выталкивает воздух из легких.

В комнате еще полумрак. Стах едва может разглядеть очертания предметов вокруг. Он смотрит перед собой какое-то время. Проводит пальцами по собственной руке — может, чтобы вернуть… прикосновение, которого не было. А казалось, что взаправду, он почти поверил…

Он падает обратно на подушку и уставляется в потолок широко раскрытыми глазами. Если он вздумает закрыть их, перед ним встанет эта картинка — сорванного поцелуя. Даже во сне — никогда не случается. Стах не знает, каково — если случится.

Он поворачивается набок и утыкается носом в подушку. Он чувствует: часа два или три. Почему так долго до утра?..

Почему постоянно так долго…

II

Тим не приходит. Стах вроде хочет, чтобы пришел, а вроде — не хочет. И периодически вздрагивает внутренне от мысли, что Тим есть. Где-то. Близко. Сейчас. Или не сейчас. Или не близко. Просто от мысли, что Тим есть.

Стаха сегодня очень волнует, снятся ли ему такие сны. И еще… что будет, если у него спросить? Тим начнет расстегивать Стаху куртку, сверкая глазами и улыбаясь уголками губ? Притянет, прижимаясь к стене?..

С такими мыслями не то что учиться, сидеть — неудобно. Особенно на первой парте. Особенно в разгар урока. Стах пытается отвлечься и думать… об-отцовском-ремне, об-истерике-матери, о-запахе-ладана-в-церкви, о-ликах-святых, о-прадеде-по-отцовской-линии-сразу-в-гробу (ну а что? даже будучи мертвым, тот внушал ему чудовищный ужас).

Успокоившись, Стах пытается вернуться в учебные будни и вслушаться в учительский голос. Учительский голос вещает фигню какую-то по сравнению с предчувствием психологов, распятий и костров.

III

Итак, задачка на смекалку. Как не думать о Тиме, когда то и дело видишь как-нибудь кусками из общей картины? Вот он стоит полураздетым у шкафа, в расстегнутой рубашке, сгибает белую ногу, склоняет голову. Вот его молочная шея с острыми позвонками…

Можно… его — вот таким — прижать к себе. Он тощий и пихается локтями. А еще он водит пальцами и перьями по коже…

Когда он развернется, в комнате погаснет верхний свет — и будут сверкать его дьявольские обсидиановые глаза. Он заулыбается, засмущается, он позовет по имени таким голосом, что захочется — или отозваться, или провалиться сквозь землю.

Может, к Тиму заявиться?.. Хуже этой мысли только та, что у него дома никого…

— Аристаш! — мать врывается без стука, и он вздрагивает. — Ты не хочешь прогуляться, подышать свежим воздухом? Я тут подумала…

Стах сворачивается калачиком на кровати. У него загорается лицо. Что же ему не было так стыдно одному, наедине со своей фантазией?..

— Аристаша?.. Ты чего это?.. Плохо себя чувствуешь? Что-то болит? Опять нога?

Он бы сказал, что у него «болит». Да не знает, как — поприличнее.

Мать касается плеча. Стаху не хочется, чтобы она касалась, чтобы маячила перед глазами. Он без понятия, как спровадить ее.

— Аристаша, что же ты молчишь?

Стах прячет лицо и бубнит обреченно:

— Что ты вечно врываешься?..

— Ты мне можешь сказать, что с тобой происходит?!

«Ма, у меня стояк, выйди из комнаты». Сойдет? Стах прыскает. Мать трогает раскаленный лоб.

— Да тебя лихорадит… Я сейчас градусник принесу, полежи.

Она уносится, истерика нарастает, Стах хохочет. Хохочет до того, что намокают ресницы. Хохочет до того, что становится противно от себя. Хохочет, пока не отпускает возбуждение.

Когда мать снова вбегает в комнату, Стах уже выдыхает, как не было смеха, и ложится на спину, уставляясь в потолок блестящими стеклянными глазами. Он заставляет себя сесть, принимает градусник, прячет под футболку. Он отсутствует. Он смиренно ждет своих катастрофических тридцати семи и двух.

Мать причитает о здоровье. Стах зачем-то вспоминает, как она била его маленького по рукам, если он себя трогал. Он тогда не понимал, что такого, не было табу — где себя касаться можно, где нельзя.

Никто не скажет ему: бывает, ну и что, все дети изучают собственное тело. Стах помнит: он ревел и прятался, когда мать кричала, и не понимал, а что он сделал. У кого ему спросить, имела она право или нет, у кого спросить, имел ли право он, имеет ли сейчас?

Мать суетится. Растягивает пытку. Прививает чувство стыда и вины. Она даже не знает, а прививает!

Она носится с лекарствами, гладит по голове, целует. Стах думает: лишь бы отец не увидел. Все. Больше нет мыслей. Больше нет ничего.

Потом он лежит в кровати пустой. Как ни странно, отпускает совсем…

И до понедельника Стах живет спокойно, без сомнительных реакций. Правда, мучается кошмарами. В половине из них мать узнает о его чувствах, о его мыслях, о Тиме — и хорошо, если дело кончается скандалом с ней, а то бывает, что она рассказывает отцу. Стах просыпается в холодном поту. Но он уверен, что кошмары лучше, чем… холодные пальцы по венам.

IV

Тим куда-то пропал. Лучше бы навсегда. Стах не хочет его знать и видеть. Утешает себя мыслью, что научится опять без него, отвыкнет и перестает-перестанет-перестанет (черт возьми, перестань!) заботиться о том, где дурацкий Тим и что дурацкое с ним снова случилось.

Правда, в моменты, когда у Стаха особенно успешно получается, он вспоминает: «Я и дома не сплю».

Ладно, хватит. Он переживет, переболеет, переступит, пойдет дальше. Нечего мусолить. Нечего страдать. Нечего даже думать. Но Стах мусолит и страдает. И что-то с ним не ладится: он не знает, как улыбаться через силу.

Наверное, «сложный возраст», наверное, будет проще. К тому, что, наверное, и не будет, он не очень готов.

V

В субботу, двадцать третьего, Стах сидит в зале для отчетности в ожидании чуда. Чудо не является. Может, сидит дома. Может, трогает Ил пальцами, катая по столу туда-сюда… Может, выводит имя Стаха поверх записок…

А может, чудо пишет, как какая-нибудь птица зовет в горах свою любовь. И не дозывается. Может, эта птица — эндемик Новой Зеландии, может, она — последняя в своем роде. И одинокий мальчик сочиняет историю об одинокой птице в квартире, где никогда не шумит телевизор, зато без конца капает, отмеряя секунды, кран с прохудившейся прокладкой — и никто ее не заменяет. И, может, хорошо, что Стах не пошутил о том, что Тим насочинял в своей тетрадке.

И может, хорошо, что не приходит. И может, хорошо, что с ним не надо объясняться.

Стах собирает вещи, стаскивает рюкзак с парты и закидывает на одно плечо, как Тим. Где-то на задворках сознания голос матери причитает: «Испортишь позвоночник». Стах злится и думает сначала на нее, потом на Тима, что кто-то из них точно портит ему жизнь.

VI

Когда он возвращается домой, ему все чаще кажется, что там какая-то чужая суета: каждый о чем-то спешит — и всегда о своем. Вот и сейчас: отец с братом собираются, поедут отмечать. Мать волнуется, говорит, фоном. В квартире шумно и душно. Проходят старшие Сакевичи — из коридора в коридор, через арку.

Дом вызывает стойкую ассоциацию с вокзалом — местом, чтобы переждать.

Серега пытается вглядеться в Стаха с самодовольной ухмылкой, что вот он едет, с отцом, по-взрослому. Стах замечает за собой: не против. Он не помнит, когда в последний раз хотел — отвоевать место первого сына.

Он осознал отчетливо, когда лежал на больничной койке с вывернутым коленом, отец ему не в жизнь не простит — вот это, вывернутое колено. Они не говорили месяца три. И Стах его потерял. Он не знает, как можно потерять близких, особенно живых, но что-то случилось тогда, в те три месяца боли, отрицания и разочарования в себе.

Стах пугается воспоминаний, чувства утраты: вдруг Тим тоже потеряется? или потеряет? или они оба — друг друга? или они — уже? Это хуже или лучше, чем?..

— Ну че, Сташка, ты дома?

— С нами он еще не дорос.

Стах желает:

— Хорошей поездки. Или что у вас там…

— Или что у нас там, — Серега наслаждается.

Стах слабо морщится.

— Ты голодный, милый? Я разогрею обед.

Мать уходит в кухню. Один раздевается, когда двое — наоборот.

Серега дразнит:

— «Ты голодный, милый»?

Отец неодобрительно морщится. Отец спрашивает, ни к кому не обращаясь:

— И кого она думает вырастить с таким отношением?

— Ну, будет подкаблучником…

— Меня мать телячьими этими нежностями не баловала. Мы, бывало, с ней и не общались — и я никогда не рассчитывал на то, что кто-то мне подстелит соломку. Сам научился со всем справляться. Не знаю, Стах, какой из тебя вырастет мужчина…

— Какой-нибудь да вырастет, — хмыкает Серега.

— «Какой-нибудь»? Лучше уж никакой, чем «какой-нибудь», — отрезает. Смотрит на Стаха с высоты своего роста, смотрит выразительно и долго, пока у того выкручивает в узел нутро, а затем говорит: — Она женщина, она не понимает. Но ты-то должен понимать. Мужчина — это мужчина. А то развелось мальчиков, детей, и баб, которые их поощряют… с самого детства. Как ни зайдешь в магазин — истерят, плачут. Хоть бы один раз кто-нибудь из вас пикнул в общественном месте…

Мать возвращается с улыбкой. Отец уже на взводе. Он спрашивает:

— Ты слышишь, что я говорю?

Она замирает растерянно. Стах спешит уйти и не разделять чью-то точку зрения. Уже в своей комнате он бросает рюкзак на стол и бесится. Сначала на нее, потом на него, потом на них обоих, а после — на себя. И не может объяснить причину.

VII

Мать заглядывает в комнату. Оповещает: подогрелось. Ему хочется ее вытолкать или сказать: «Оставьте меня в покое». Он улыбается. Встает к ней, позволяет пригладить растрепавшиеся волосы. Слушает очередное:

— Почему ты не укладываешь?..

Чтобы не стать «каким-нибудь».

Стах пожимает плечами и молчит. Держит лицо. Пока идет по коридору, пока моет руки, пока обедает…

Мать садится напротив и спрашивает, вкусно или как. Он заверяет, что — на высшем уровне.

— Я дедушке позвоню? Поздравить.

Она мнется. Она неловко улыбается. Она говорит:

— Мы уже утром созвонились. Я передала от тебя привет.

Он прикусывает губу до боли. Прикусывает в улыбке. Качнув головой, усмехается.

— Я не могу позвонить?

— Ты же знаешь, отец ругается, когда потом приходит счет за междугородние звонки…

— Он в этом году не разрешил мне поехать в Новый год, а теперь — и звонить нельзя?

— Аристаш, давай не будем… Это не мое решение.

— Почему нет? Почему я не могу с ними общаться?

— Отец считает: ты и так отбиваешься от рук, а когда общаешься с Лофицкими — так еще и чувствуешь…

Лофицкими. Не с ее родителями, не с мамой и папой. Лофицкими. И что же с ними он чувствует? что он более свободен, что при этом — вот ведь парадокс! — еще и более защищен? что он может отстаивать свое, себя?

Мать молчит, поднимается с места. Она всегда уходит из неудобных ей разговоров в наведение порядка. Внешнего лоска. Когда везде, кроме дурацких шкафчиков, блестящих внутри, и скрипящей отполированной посуды, у нее бардак.

У Стаха начинает шуметь в ушах: поезд никак не подъедет к платформе, никак его не увезет, люди бегают с чемоданами, мать льет воду и пенит тарелки…

— Ты за все эти годы к ним ни разу не ездила, только они сами приезжали…

— Я не хочу возвращаться домой, — она вдруг отвечает ему резко и обиженно, как девочка. — Я тебе говорила. Мне там… некомфортно.

— Мне, может, здесь тоже. Как в тюрьме.

— Стах! — она роняет чашку, оборачивается на него в таком театральном испуге, что ей бы — играть в спектаклях, хотя она, наверное, уже… — Что ты такое говоришь? Я все для тебя делаю, для семьи…

Он ставит локоть на стол, трет веки пальцами…

— Не трогай глаза. Давно инфекции не заносил?

Давно. Лет одиннадцать.

Он отнимает руку от лица, отодвигает тарелку. Говорит:

— Спасибо за обед. Я не голоден.

— Ты опять начинаешь?..

— Ничего не начинаю. Не голоден.

— Я готовлю, стараюсь, целый день у плиты…

— Мам.

— …а вы не едите. То «нам будет что и там», то «не голоден»…

Он поднимается с места и спешит уйти подальше от греха и нотаций.

— Стах, куда ты пошел?..

— Уроки делать.

— Я еще не закончила. Вернись обратно.

Он замирает в коридоре. Стоит к ней спиной, не может повернуться. Не хочет ее видеть. Ему кажется: еще немного — и сорвется. Он выдыхает в потолок и мысленно считает от десяти до нуля.

— Стах.

Десять.

— Посмотри на меня.

Девять.

— Я с тобой говорю.

Восемь.

— Да что же с тобой происходит?

Семь.

— Ты в последнее время…

Шесть.

— Я никак не могу на это повлиять, как ты не понимаешь…

Пять.

— Ты сам виноват…

Четыре.

— В этом учебном году перешел все границы…

Три.

— Это впервые в жизни, чтобы я слышала, будто мой сын прогуливает тренировки…

Два.

— Это все этот твой мальчик…

Один…

— Он из неблагополучной семьи, плохо на тебя влияет. Я не понимаю, почему нельзя дружить с хорошими ребятами… Ты знаешь, чем его отец занимается, что некогда — своим ребенком?..

От десяти до нуля — шагов. К ней. И она не ожидала, отступает, вжавшись в раковину, когда он приближается и уставляется с неверием, отторжением, уставляется — просительно или вопросительно — влажными глазами, такими темными, что в кухонном свете, которого всегда не хватает, радужка почти сливается со зрачком.

Он усмехается, когда осознает: испугалась. Она испугалась.

Он пятится назад и смеется. Смеется как-то недобро и незло, безрадостно. Она таращится на него, как на безумного, и шепчет:

— Что же с тобой происходит?..

Он ускоряет темп, он несется вдоль коридора. Гудит — издалека, нарастает-нарастает стук колес. Проносится грузовой. Не заберет. Голос из динамиков — о платформах. Север — Санкт-Петербург.

Стах влетает в свою комнату, хлопает дверью, съезжает по ней, зажимает рот и нос рукой. Обшаривает лихорадочно болезненным взглядом комнату… Он ждет. Слушает — стучат ли ее шаги среди гама, прорвется или нет — поезд, через новостной канал — из соседней громкой квартиры, через долбаный курс доллара.

Но шагов нет.

И смолкают поезда.

Пустеют платформы. И залы ожидания.

Он снова один. С багажом из сожалений. Сматывает в кулак наэлектризованные нервы. Отнимается от двери, встает на ноги.

Отодвигает ящик, откуда мать извлекла Тимов лотос. Выкрала его, как из святилища. Задвигает резко, вколачивает в стол, падает на стул.

Тимов фантом замирает у подоконника. Стах поднимает на него уставший взгляд. Поднимает уже успокоенно. Он спрашивает: «Хочешь — я тебя увезу?» Тим отворачивается и говорит: «Мне нравятся окна… В них всегда как целый мир».

I

Март и понедельник начинаются с того, чем кончился февраль: куда можно закинуть рюкзак? Да так, чтобы никто не нашел? Да так, чтобы не в первый раз?.. Два корпуса. Сколько десятков кабинетов?.. Сколько помещений, кроме них?

Болит голова. В довесок к ноге. Стаху кажется, что боль разрастается в теле.

Он ходит в северное крыло на обед. Даже если не встретит там Тима. Зал ожидания увеличивается до размеров его маленького мира. Но поезда все нет…

II

Стах ненавидит коридоры в перемены, ненавидит, когда нужно проходить мимо одноклассников Тима. Он и так все время злится, а тут еще эти… и хочется… рвать их зубами и когтями.

Периодически он представляет: вылетит на них, словно подранок на охотников. Охотники ответят. Как это будет? Его отправят на больничную койку или вытолкнут из толпы, чтобы высмеять?..

Иногда Стах всерьез готовит план, как будет отлавливать шакалов по одному и выбивать из каждого дурь.

Иногда он даже составляет весьма трагический сценарий, где он срывается и забивает какого-нибудь мудака насмерть. Где-то в его квартире, куда он после таких дел, конечно, не сунется, его родня скажет о нем: «Мы так и знали. Блядская рыжая кровь». Что-то такое… Стаху будет не важно, он тогда придет к Тиму… Его, правда, беспокоит мысль, что спать с Тимом страшней, чем убить человека.

Стах ненавидит перемены. За сценарии в своей голове и за то, что эти сценарии никак не осуществятся. Пусть шакалы заглохнут. Пусть перестанут напоминать, что отец — облажался, а мать… да она тоже. Им лучше бы вернуть то, что взяли.

Стах стискивает зубы и проходит. Проходит. Проходит…

— Эй, рыжик, куда запропастился твой могильный дружок? Плачет, что полтергейст похитил его вещи?

Хохот.

Проходи.

— Или он снова куда-то заныкался?

— Ты его не прячешь?

— На каком из кладбищ?

Проходи, Стах.

Летит в спину:

— Где же ты схоронил его, рыжик?

Боже, как смешно.

У себя под кожей.

III

Стаха тянет на воду, как «эрастову невесту». Он подумал: шутка ничего, но поделиться было не с кем. Зато он обнаружил развлечение в бассейне, можно назвать его как-нибудь так, чтобы мать хватил инфаркт: «утопиться понарошку», например. Просто… нога тащит вниз, когда ее сводит. Стах отвечает ей: ладно, идем ко дну. Ну и собственно, идет ко дну, в чем вопрос.

Он погружается вниз, задержав дыхание.

Иногда сидит, сгруппировавшись, подолгу и открывает глаза, чтобы подглядеть, а как там жизнь. Неподалеку мальчишки, его бывшие приятели, барахтаются, вспарывая волны руками и ногами. Может, кто-нибудь из них станет новым Майклом Фелпсом¹?.. Стаху вот не светит.

Под водой, бывает, Стах осознает свое тело как сгусток боли и пульсации — и хочет его срезать, как кожуру, вычленить себя и выплыть на поверхность — каким-нибудь освобожденным. Он слушает свои легкие, пока их не начинают жать спазмы. Боль ослабляет хватку, но свободы что-то не прибавляется.

Вода может немного. Унять, утолить, принять.

Иногда достаточно. Иногда — нет.

Стах отталкивается от дна, поднимается. Он жадно глотает воздух — и снова ныряет вниз.

IV

Неделя проходит в суете матери. В пятницу очередной концерт, очередное чаепитие, очередные цветы, и Стах умирает от скуки в актовом зале, уставившись на сцену снизу вверх с недовольной миной. Девочки пляшут русские народные в пышных цветастых юбках. Среди них — знакомое улыбчивое лицо Архиповой.

Стах пробовал искать Тима среди старших классов. Тот, конечно, везде отсутствует. Может, поэтому Стах затягивает его в свои мысли, усаживает рядом вместо Антоши.

— Шест, смотри концерт молча, — просит между делом.

И когда тот обижается, а потом — оправдывает и стихает, Стах шутит для фантомного Тима о выступающих и предлагает побег. Тим сопротивляется и спрашивает: «Арис, ты дурак? И как мы пойдем?»

Придумывать план, как они пойдут, даже если не пойдут, интересней и приятней, чем следить за номерами. Что-то похожее Стах наблюдает уже восьмой год — и программа почти никогда не меняется.

А где-то за актовым залом, когда шума становится меньше, а людей — не остается совсем, Стах уводит Тима в северное крыло. Тим в полумраке сверкает обсидиановыми глазами, улыбается, прижимается спиной к стене, притягивает…

Так, подождите…

Стах приходит в себя, возвращается в концерт, осматривается вокруг. Поднимает взгляд на потолок и шумно выдыхает. Спрашивает:

— Сколько времени?

Антоша изучает часы на запястье. Отвечает правильно:

— Еще полчаса.

Стах прячет руки в карманы и съезжает вниз. Может себе позволить: никто его не контролирует.

— Что, неужели тебе надоело? — Антоша решает, что надо бы — завязать с ним беседу.

— Домашки целая гора, а они никак не закончат. Потом еще чаепитие часов до трех…

— Ничего себе — без дела не сидится, — он восхищается.

Стах смотрит на него в упор. Серьезно?

— Соколов бы оценил, — продолжает Антоша, — он праздники тоже считает пустой тратой времени. Опять пропускает концерт.

— Да, мать уже сказала, что он бескультурный…

И спросила: «И на кого ты равняешься? Я не хочу, чтобы ты так же закончил». Стах ответил: «В гимназии не закончу». Но что-то не особо помогло — и начались нотации о будущей профессии.

— Интересно, он в Новый год отдыхает?

Интересно, Антоша болтает даже во сне?

— До конца всего полчаса, — напоминает ему Стах.

Антоша исправляется и, насупившись, ждет окончания концерта, чтобы — продолжить.

Ну его к черту.

После концерта Стах смывается и торопит одноклассников, чтобы они быстрее двигались. И только он считает, что смешался с толпой, как попадает под опеку матери: она выбегает из-за кулис и, вся на эмоциях, на подъеме, начинает тоже вещать о чем-то глубоко бесполезном.

Стах воздевает к потолку глаза и мечтает о Тимовой тишине.

V

В субботу вышло солнце. Оно холодное и яркое. Просочилось в комнату — и лезет в темницу. Стах лежит на полу. На синем ковролине, как посреди моря, как с осознанием, что горизонты — удивительно чисты и бесконечны, и никто его здесь не найдет и не спасет. И хорошо.

Он открывает-закрывает глаза. Перед ним — потолок, перед ним — отсутствие неба, а потом — красное-красное, невнятное, абстрактное, скребущее под веками. И снова — отсутствие неба…

Он думает, еще одни такие выходные — и он свихнется.

Мать распахивает дверь. Не увидев сына за столом, проходит внутрь. Трогает шею пальцами. Пару секунд — паникует молча. Потом — паникует вслух:

— Аристаша, что же это такое?.. Ты чего разлегся? Тебе плохо?..

Она пытается пробиться через воду, нависает, отрезает свет солнца и кладет на Стаха свою тяжелую тень. Он смотрит на нее и говорит:

— Я лежу.

— Я вижу, что лежишь. Зачем? Что у тебя происходит? Ты так выглядишь, как будто опять эти твои самолеты. Ты думаешь очередную модель собирать, опять ее искать по городам, покупать?

— Мам.

— Ты даже телевизор в последнее время не смотришь — с чего бы вдруг, где-то услышал? Я думаю, Аристаша, что ты уже не знаешь, чем тебе еще заняться, со всей этой физикой…

— Нет никакого самолета, мам.

— А что тогда? Что с тобой происходит? Ты можешь мне объяснить? Я не хочу, чтобы пришлось водить тебя к психологу… Что ты меня вынуждаешь так беспокоиться? Сейчас по новостям чего только не показывают, а мне соседка на днях…

— Мам.

Мам.

Родная-дорогая-любимая-единственная-мам.

Иди, пожалуйста, нахер.

И не мешай человеку тонуть, лежа на полу его темницы. Пусть упирается онемевшими лопатками в твердь двухквартирной державы.

VI

Мать силком вытаскивает Стаха на улицу. Чтобы он «перестал выглядеть так, как будто все плохо». Он плетется с ней по городу под ручку, и ему кажется: она заливает в уши вдвое больше, чем обычно.

Мимо проходит громкая компания ребят. Они почти его возраста, плюс-минус год. У Стаха было что-то урывками похожее на нормальную подростковую жизнь, когда он ездил на соревнования. Иногда ему даже чудилось, будто он — часть коллектива. Он усмехается. Это действительно было, нет?..

— Аристаш, ну ты слушаешь или что?

— Слушаю.

— Повтори, что я последнее сказала.

— Девочка сломала ногу, пришлось в последний момент править программу и сценарий…

— Ага. Ну и вот…

Иногда хочется позвонить бабушке с дедушкой. С ними разговоры всегда по делу, даже если — отвлеченные. Стах скучает по старшим Лофицким. Он вообще постоянно скучает. По кому-то одному — и поэтому сразу по всем.

— Ну что ты такой грустный?

— Я не грустный.

— Аристаша, я твоя мама, мне виднее.

Он вытаскивает из своего арсенала самую надежную улыбку. Смотрит на мать с любовью и с надеждой, что она захочет домой — и он сможет забыть об этой прогулке, как о страшном сне.

— Ну хочешь в книжный? Я тебя порадую чем-нибудь. Ты совсем какой-то уставший и потерянный. Может, все-таки давай как-то убавим твои тренировки?

Лучше бы убавить ее.

Мать тащит Стаха в книжный магазин. Он теперь может стоять — наконец-то! — с серьезным видом, изучая книги. Сама она, конечно, изучать не хочет, ей надо — в коммуникацию: вылавливает продавца и спрашивает, что бы почитать, отдохнуть душой… Она купит по совету и, может, даже начнет страницу. Но потом бросит и никогда к этой книге не вернется.

Стах поднимает взгляд, рисует в пустом пространстве Тимов фантом. Фантом трогает книги паучьими пальцами. Стах бы хотел с ним сходить. Можно в книжный, можно куда-нибудь… просто так, насовсем и без цели.

Тим достает «О мышах и людях».

«О, дедушка любит Стейнбека²», — говорит ему Стах.

— Ну чего, ты что-нибудь выбрал? Смотри, какую красивую книжку мне посоветовали.

Это, конечно, самое важное в книге. Чтобы красивая.

Фантом растворяется в воздухе. Стах ощупывает взглядом опустевшее пространство. Берет с полки Стейнбека:

— Можно?

— О чем там?

«Ма, ты не поверишь».

— О мышах и людях.

— Опять твой двадцатый век?..

Можно общий. Стах не жадный.

— Это один из дедушкиных любимых писателей.

— А, да?

Как славно, что она не знает, о чем он писал.

— Может, попытаешься поговорить с отцом? Я бы съездил в Питер на весенних каникулах.

Она сомневается и замолкает. Стах сказал бы: «Ну наконец-то», но у него дурное предчувствие.

У кассы мать спрашивает:

— Сильно соскучился?

Стах не знает, что она такого сказала, отчего теперь щиплет в носу. Он отворачивает голову и хочет уйти от разговора.

— Ну милый…

Мать еще лезет с объятиями. А он не хочет, чтобы кто-то трогал. Она обещает сделать все, что сможет. Стах почему-то не верит ей. Испытывает навязчивое желание ее оттолкнуть.

— Спасибо за покупку, — улыбается девушка-кассир, протягивая пакет.

Стах, пользуясь случаем, вырывается и спешит на улицу.

VII

Среди восьмых классов — диплом первой степени. Соколов расхваливает Стаха, а тот думает: что там решать в восьмом, если он знает программу за десятый Тимов настолько, чтобы Тима тянуть за собой. Хотя тот не особо тянется…

В общем, Стаху параллельно. То ли радости от очередной пустяковой победы нет, то ли он предвкушает на гордые новости матери отцовское «Он же не во всероссийской победил», даже если во всероссийскую допускают только с девятого.

Теперь к тому же надо придумывать новую причину, почему Стах остается на факультативы, если больше не готовится к олимпиаде. Стах ненавидит этот день хотя бы за то, что знает, каким будет сегодняшний ужин. И ему хочется, чтобы уроки не кончались.

Или чтобы вернулся Тим и сказал, будто оно чего-то стоило. Потому что ни хрена не стоило. Особенно без Тима, с которым Стах не «готовился» вот уже неделю.

Зато у матери нет подозрений. Зайдешь в библиотеку — и выйдешь. И придумывать не надо. Без Тима не нужны причины — без Тима возвращаешься домой.

Стах волочит за собой силком вялую надежду, что хоть в этот понедельник… Софья провожает его хитрым взглядом и чему-то улыбается. Он проходит через кости стеллажей, наполненные мясом книг, по венам-коридорам между ними — и, когда добирается до самого конца, видит Тима.

Мартовская вода, густая и кровавая, смывается, словно выдернули пробку. Стах выныривает на поверхность — с чувством, что, если бы не Тим, он бы сейчас, в эту минуту задохнулся.

Тим поднимает взгляд — лишь на секунду — и снова прячется за черными ресницами.

У него новый рюкзак. И книга, чтобы забыться, и занятие, чтобы отгородиться от мира. Он увлеченно что-то пишет, уложив тетрадь на печатный текст, а печатный текст — на колени, подтянутые к груди. Он к тому же не сидит, а сползает вниз.

Комочек Тим.

Стах расплывается в улыбке — такой, как если бы ее очень ждали, такой, как если бы не было ужасной недели, такой, как если бы не предстоял сегодняшний ужин. Он садится вплотную, чтобы дотронуться, чтобы вдохнуть.

Как хорошо на поверхности, кто бы знал…

— Вернулся?

— Угу.

— Что пишешь?

— Сочинение… по некрасовской поэме.

— Как успехи?

— Вроде ничего…

Вот это новости. У Тима-то — и «ничего» с сочинением?

Стах кладет голову на острое плечо, чтобы подглядеть и прочесть, а еще больше — чтобы поближе, насколько возможно. Стах думает, может, его спасет остановка сердца. Он не против. Остановки. Чтобы сойти.

Тим замирает, перестает писать, отнимает от бумаги ручку.

Стах беззвучно шевелит губами, расплетая арабскую вязь в обычные русские буквы. Тим пишет пессимистичный текст, не верит в образы заступников и в то, что на Руси кому-то жить хорошо. Там много разочарования и много горечи, но больше всего — Тима. Стах усмехается и говорит серьезно:

— Это лучшее твое сочинение, — хотя по большей части он не согласен с содержанием, но только потому, что он бы заступился — за Тима, который отрицает борьбу.

Тим замирает. Долго молчит. А потом шепчет:

— Арис?.. — и режет простуженным голосом. — Я очень соскучился…

Стаха прожигает. Он жмурится и утыкается в Тима носом — и сразу отчего-то становится много соли, словно море пересохло, а она вся, бесконечным осадком — осталась.

А потом Тим отстраняет от себя — и в эту секунду кажется, что мартовская вода сбивается в многометровую волну — и накрывает заново, и подминает под себя, и пульсирует в ушах. Но Тим отстраняет, только чтобы развернуться к нему и обнять, только чтобы прижать и прижаться.

Летят к чертовой матери ручка, тетрадь и книга.

Стах выглядит в этот момент так, словно его действительно снесло, он чуть не умер — и вдруг каким-то чудом выжил. Он не дышит. Он боится пошевелиться. Таращится в пространство, не решаясь — ответить.

Они застывают, и Стах как будто проглатывает ежа. Сколько же иголок внутри — и все царапают, из-за каждой болит. Он злится, что болит, и стискивает зубы.

А еще… теперь он чувствует, как у Тима колотится сердце. Чувствует через гул своего собственного. Господи, как же оно колотится: с такой же силой и такой же скоростью, таким же страшным образом.

Стах не произносит. Он не в состоянии произнести:

«Я тоже».

«Я тоже…»

Примечание автора

¹ Майкл Фелпс — американский пловец, единственный в истории спорта 23-кратный олимпийский чемпион, 26-кратный чемпион мира в 50-метровом бассейне, многократный рекордсмен мира. Абсолютный рекордсмен по количеству наград (28) в истории Олимпийских игр.

² Джон Стейнбек — американский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе. В основном изображал жизнь рядовых жителей США в ХХ веке со всеми ее трудностями и печалями. Трудности и печали подчеркнуть.

I

Весь понедельник очень не хочется ходить на уроки. Только — сидеть рядом с Тимом. Укладывать на него голову, пока никто их не видит, и закрывать глаза, чтобы и самому не видеть ничего. Спрашивать его полушепотом, без смысла, как не спрашивал раньше:

— Чем ты занимался на той неделе?

Озадаченный Тим, помолчав и подумав, вспоминает с большим усилием:

— Ну… кажется… в основном ничем.

Стах усмехается:

— Как это — ничем?

— Это когда ты лежишь — и не можешь заставить себя подняться…

Усмешка слезает с лица. Поговорили. Тим — он как обычно. Как его ни тронь, обязательно умудришься содрать корку с очередной подсохшей раны.

— Как если болеешь?

— Вроде того…

Стах вспоминает себя дома: если бы он там остался, он бы, наверное, спятил от одиночества. От недостатка Тима в пространстве. Как можно никуда не ходить?.. не забываться учебой?

— Я хотел лежать в выходные. Потом пришла мать — и спрашивает: «Тебе плохо? Градусник? Таблетку? Врача?» Мне было плохо, но я не знал, как объяснить ей, что градусник с таблеткой не помогут — и врач, в общем-то, тоже не справится. Это же не физически. Как будто ненастоящее.

— У тебя все ненастоящее…

.

— Тиш…

Стах затихает и не отлипает от него до самого звонка. Тим вроде не обижается настолько, чтобы оттолкнуть. Чувство хочет проломить грудную клетку. Чтобы согласиться. Чтобы подтвердить, насколько — у них настоящее.

Стаху жаль. Боже, как ему жаль.

II

Во вторник Стах пытается вникать в текст на переменах, когда сидит рядом. Голова не то чтобы холодная и много чего соображающая, но… Стах в этот момент (и неожиданно) чувствует, что с Тимом хорошо просто сидеть. Не так, как было вначале, по-другому. Не лучше, не хуже. Иначе. Тишина Тима не всегда холодная. Иногда очень теплая, иногда такая, что в ней хочется — часами.

И после уроков тоже. Дома. Вместе. Сидеть… перебирать страницы, прижиматься щекой… обсуждать, пить чай. Валяться в кровати, смотреть в потолок. Просить ехать в Питер.

Ехать в Питер. На соседних полках. Знакомить Тима с городом и с семьей, со своей комнатой там, где нет тюрьмы, а есть много уюта и света, и воздуха.

Нет, все-таки текст не идет…

— Тиш, а давай свалим в Питер? — кажется, что-то такое Стах уже у него просил.

— Что?.. Зачем?..

— Чтобы вот так сидеть. Не в гимназии.

Тим молчит, ковыряет страницы. Не понимает:

— А как же учеба?..

— Серьезно? — усмехается Стах: вот как «уедем», Тима сразу учеба интересует.

— Твоя учеба, Арис.

Ладно, претензия снята.

— Давай после учебы.

— Зовешь меня в гости?..

— А ты поедешь?

Тим молчит. Молчит долго, потом решает:

— Надо с папой поговорить…

III

Мысль о Питере воодушевляет и возвращает дежурную улыбку. Стах носит внутри воздушный шар приятного, легкого мечтания и водит фантом Тима по просторной квартире, по городу. И не думает, что там, между ними, не хочет думать. Так проще. Чтобы снизить градус ужаса.

А потом Тим вручает ему свое слово, что закончатся уроки — и можно. Стах улыбается, как дурак. И пялится на него. Тим пытается сдержать радость и отгородиться:

— Что ты развеселился?

Но вместо этого расплывается в такой же идиотской улыбке.

— А ты?..

И Тим отворачивается. И закрывается рукой.

Он согласился. Стах сдуру ляпнул — и они вдруг что-то построили, из ничего. Впервые за долгое время — не сквозит. Земля под ногами не рушится, появился какой-то мост — от зимы к весне.

У Стаха с Тимом что-то починилось. Теперь проще делать вид, что они в порядке, «дружить».

IV

Стах спрашивает мать, поговорила ли она с отцом. Она делает такое скорбное лицо, что он понимает. В весенние каникулы он точно с места не дернется. Он выходит из кухни.

— Аристаша!..

V

Справившись с повестью под конец недели, Стах пишет записку. Записка зачем-то превращается в целое письмо.

Стах вкладывает тетрадный лист в небольшую книжку в мягкой обложке. Подписывает книгу…

(…которого так тянет целовать.)

Придаточное остается за скобками, за словами и мыслями. Стах отдает Тиму книгу на последней перемене и уходит, не прощаясь.

VI

А в следующий день он не успевает подняться на их площадку в северном крыле, как Тим возвращает. Стах не ожидал, что он закончит за один вечер, и теряется, но в руки берет. Опускается на пол рядом, прижимает книгу к себе.

— Я у Стейнбека только «Гроздья гнева» читал… и больше не думал за него браться…

Приветствия для слабаков. Тим сразу и с разбегу — в овраг классической литературы.

— Наслышан, — Стах усмехается, доставая из рюкзака еду. — Но я не читал. Хотя дед Стейнбека очень любит…

Тим тянет уголок губ.

— Хорошо, наверное, когда есть с кем обсудить…

— А твой папа не читает? Чтобы обсуждать.

— Папа?.. Ну… он не то чтобы… — Тим зависает и уходит в себя. А потом возвращается в мир и вспоминает: — Хотя в детстве мне читал. У нас было много сказок. Мама, кажется, тоже читала… На самом деле, я просто очень плохо засыпал и только под звук голоса. Папа не очень разговорчивый… вот и читал.

Стах усмехается: надо же, Тиму есть в кого помолчать. А еще его цепляет. До какого-то внутреннего жжения. Цепляет, что Тим говорит. Обычно — нет. Стаху хочется его слушать, хочется с ним делиться.

— Мне отец никогда не читал… Да и мать тоже: она это терпеть не может, мол, в детстве заставляли. Ей со мной было интереснее на улице торчать или сидеть рядом и подавать детали конструктора.

— А… Это, наверное, у тебя с детства.

— Что с детства?..

— Ну… проектировать. Что-то создавать.

Стах усмехается.

— Может.

И он забывает об обеде. Он чувствует голод иного толка. Садится вполоборота, подложив под себя ногу, прислоняется виском к стене. Вглядывается в полумрак. В призрачного Тима. Не знает, как унять интерес. А Тим поглядывает в ответ и тушуется.

Стах понижает голос почти до шепота:

— А что занимало тебя?..

— Меня?.. — Тим как будто пугается — то ли тона, то ли вопроса. Потом он долго виснет, потом стесняется говорить: — Ну-у… были любимые игрушки, немного. И я ничего не строил. А совсем маленьким я… кажется, больше всего тискал кошек…

— У тебя были кошки?

— Да, пока не сгорели…

— Что?

— Ну… у нас был пожар. В квартире.

— И кошки сгорели?..

— Да… нет. Нет. Одна — да, а вторая — нет. Вторую пришлось усыпить. У нее было много ожогов, и она очень мучилась…

Тим уходит в себя. Что-то уютное опять разбивается о что-то кромешно жуткое в его голове. Стаху кажется, что Тим съездил этим фактом ему по роже с ноги — и оглушил.

— А сколько тебе было?..

— Года три…

А Стах вот строил из конструктора. Лепил всякую фигню в песочнице, носился по улице и разбивал в кровь колени. Ходил на цыпочках по дому. Но этот дом никогда не горел.

— А, — Тим вспоминает, — у меня была любимая кукла…

Кукла? Что?..

— Ее мама сшила… — час от часу не легче. Тим неловко улыбается: — Это не стыдно рассказывать?..

Это стыдно слушать. Стаху. Кто бы разрешил ему куклу? Чтобы он как девчонка. Стах не знает, как реагировать.

Но, может, это была такая кукла, как в театре… Вроде мягкой игрушки.

А если нет?..

Стах честно пытается оправдать Тима, но ему почему-то сложно, что тот в куклы играл. И он с трудом соображает, что можно спросить. Находит:

— Твоя мама шила кукол?

— Да. Она, кажется, много шила… не только игрушки.

— Так… — Стах пытается уложить факт в голове и смириться. — И как они выглядели?.. Или та, твоя любимая? Как плюшевые звери?

— Нет, не совсем… Моя была… Обещай, что не будешь смеяться.

Это что еще за подвох?..

— Не буду.

Постарается.

— Точно?

Тим, Господи, это была овечка в розовом платье?

— Ты сейчас опять с темы съедешь?

— Нет… Просто… — Тим качает головой отрицательно. Помедлив, говорит Стаху по секрету и шепотом, почему-то очень смущаясь, что: — Это был мышонок Пьеро…

— В смысле — Пьеро из сказки?

— Ну да… у него были такие… веревочные ручки и ножки.

Ладно. Спасибо, что не Мальвина. Стах все еще не знает, как относиться к этой информации. Ему покупали поезда, машинки, пистолеты, конструкторы в конце концов. Но он честно пытается себе представить.

— И он, значит, был такой… депрессивный?

— Такой… черно-белый с серым, да. И грустный.

Что-то встает на места. Перестает казаться диким и чужим. Тим улыбается и вспоминает почти виновато:

— На самом деле, я звал его Пео…

Маленький Тим… Грустный и черно-белый, с веревочными ручками и ножками. И были у него игрушки — такие же, как он. И мама, наверное, просто увидела. Стах наконец-то проникается и представляет, и перестает — отрицать.

— У него были большие и печальные глаза?

— И брови домиком…

Тим пытается изобразить. У него выходит. Стах плывет, как дурак, и выглядит — примерно так же. Прикусывает в улыбке губу. Тим замечает и совсем смущается, и Стах понимает, что, может, Тим самый безобидный на свете кот, носится с мышатами. Он тоже крошечный и беззащитный — и какой-нибудь огромный Ленни Смолл³ легко раздавит его пальцами, вздумав погладить.

Тим потерянно улыбается:

— Ты чего?.. не ешь?

И Стах вспоминает, зачем он сунулся в северное крыло на обед, и смеется — от неловкости, и качает головой отрицательно. Тим комментирует:

— Дурак.

Стаха пристыдили, и теперь он открывает контейнер, собирается заедать сомнительные чувства, пока перемена не кончилась.

VII

Стах тормозит еще на каком-то левом, внезапно возникшем на горизонте «однокласснике». Который что-то там сказал про них. Один из этих обмудков. Он перечитывает снова и снова, чтобы понять, о чем Тим говорит еще.

Какая нахрен трясина.

Настроение как-то выветривается, и Стаху снова хочется бить морды. Даже больше, чем раньше.

Примечание автора

¹ Кульминационным моментом повести «О людях и мышах» является тяжелейшее решение главного героя: он застреливает друга, чтобы этого не сделали другие.

² Крючок — конюх, отвергнутый рабочими ранчо из расистских предубеждений. Когда ключевые герои рассказывают ему о своей мечте — стать хозяевами собственной жизни, он сначала просится в долю, а затем, когда его «ставят на место», отказывается от этой затеи. Стах проводит параллель с Тимом: не понимает, почему он отказывается покинуть гимназию.

³ Ленни Смолл все оттуда же. Он был такой большой и сильный, что нечаянно давил мышат.

Тим, выражая мысль, использует стихотворение Роберта Бернса, к которому отсылает заглавие повести Джона Стейнбека.

⁴ «To a Mouse on turning up her nest with the plough» (название; «Полевой мыши, гнездо которой разорено моим плугом»). Тим подразумевает главную мысль стихотворения: даже когда у мыши разрушен дом по осени, она счастливей многих людей, потому что живет в настоящем моменте, без тоски о прошлом и без страха перед будущим.

⁵ «The best laid schemes o’ mice an’ men // Gang aft agley» (наиболее близкая интерпретация: «лучшие планы людей и мышей // часто идут вкривь и вкось»; «gang aft agley» является крылатым выражением, которое можно перевести, как «сорванные замыслы»).

I

Стаха оставляют после уроков: видите ли, накопилось четверок за месяц столько, сколько он не получал раньше за год. Не поверите: целых шесть. Прежде чем его замечательная активистка-умница-красавица мать спросит с учителей, учителя, перекрестившись, решили — с него. В лице классной.

И вот она ему говорит: «Останься», — а он, может, думал с самого утра, что у него с Тимом там какая-то «трясина» одна на двоих, что у Тима там какой-то десятиклассник… а она ему: «Останься», а она ему — об учебе.

Стах пробует отмазаться и сказать:

— Мне нужно идти.

Сахарова не поддается. Она указывает на парту перед учительским столом. Когда у него перед глазами маячит только выход. Он встает боком, засунув руки в карманы брюк, и смотрит на нее, чуть запрокинув голову. Нет, ну серьезно? Обязательно сейчас?

Она глядит выразительно, мол, чего ждешь. Он медлит, но — подходит, садится, откинувшись назад, на спинку стула. Складывает руки на груди, запирается. Она наоборот: вся к нему, вся о нем — и собирается говорить с ним, как с другом.

— Стах, что у тебя случилось?

Тим. У Стаха случился Тим. Пятнадцать лет было глухо, а потом — землетрясение и цунами. И он, значит, бежит подальше, падает, захлебывается, а потом снова обратно, навстречу, с просьбами, чтобы еще.

Стах, конечно, молчит. Никому не расскажешь, как случается Тим.

— Если у тебя какие-то проблемы… со старшими ребятами, — вспоминает ему инциденты в столовой, — или, может быть, — я ничего не имею в виду, но может быть — дома, ты всегда можешь мне рассказать.

Он хмыкает. Конечно. Дома у него проблемы. Она как будто не знает.

Сахарова пытается его убедить:

— Вы же все мои дети, я вам не чужая, я о вас волнуюсь…

Стах усмехается.

— Может, тебе нужен стимул или отдых… Мне тут пришли бумаги о поездке в санаторий. Это после учебы…

— У меня после учебы планы.

— Там чудесная природа, море…

— Я уезжаю в Питер.

Она молчит, моргает, подгружает данные. Но с данными у нее не срастается. Она успешно забивает на них, продолжает:

— Тебя не загонял Соколов? Он даже меня загонял с этими олимпиадами. Столько от тебя требует. Вот и мама твоя жалуется…

Стах вздыхает, подается вперед, подпирает рукой голову и смотрит на нее насмешливо-ласково. Ему кажется: она ни слова не услышала. Он пытается еще:

— Меня ждут.

Она смотрит на него внимательно. Говорит:

— Твоя мама боится, что ты ввяжешься в плохую компанию…

Да. Ему же мало матери в сутках, давайте еще и здесь… Он поднимает взгляд: часы над классной доской издевательски тикают. Взрослые не хотят его слышать. Как обычно. Только себя. Он кивает. Он соглашается. Он позволяет — наслаждаться иллюзией власти.

Под конец промывки мозгов он клятвенно обещает вернуться к своему безупречному среднему баллу ровно в пять-запятая-нуль. В общем, говорит и делает все, что Сахарова хочет услышать, увидеть — и дальше по списку.

II

Тем временем в зал для отчетности приходят одноклассницы Стаха. Их вот никто после уроков не держит, они вовремя — и замечают Тима еще на пороге. На пороге они и замирают: долго шушукаются, хихикают. Проходят внутрь. Раскладывают учебники.

Архипова смотрит на Тима, как он там поживает. Он складывает самолет из тетрадного листа и приглаживает сгибы. Она улыбается. Он с ней в прошлый раз даже вроде бы поздоровался. Теперь она решает, что можно и заговорить. Подходит осторожно к его парте, почти крадется. Интересуется у него мягко:

— Ты рыжего ждешь?

Тим как занимался своим самолетом, так и занимается, то ли слишком увлеченный, то ли слишком задумчивый. Архипова склоняется к нему и шепчет:

— Тимофей.

Он вздрагивает, вскидывает голову — и они ударяются лбами. Архипова подскакивает, ойкает, закрывает ушиб ладошкой. Тим в ужасе и таращится на нее, как на безумную. За спиной у Архиповой сдавленно хохочут подружки. Она расплывается в неловкой улыбке:

— Я не ожидала, что так получится… Извини… Больно?..

Она еще и тянет к нему руку. Он отклоняется назад и останавливает тоном:

— Я в порядке.

И вдруг Архипова теряется. Теряется тому, какой он. Тим не выглядит на семнадцать, обычно он робкий, мнется возле стола Соколова потерянный и грустный. Но, вообще-то, он старшеклассник. Он, может, вовсе не рад компании и был вежлив, а она вот так к нему подошла, незнакомому…

— Я правда не хотела, ты, видимо, очень увлекся… Спрашиваю: рыжего ждешь? Его задерживают опять. Может, какой-то конкурс…

Тим смотрит на нее затравленно и ничего не отвечает. Она прячет руки за спину и перехватывает одну чуть выше сгиба локтя.

— Вы же физикой занимаетесь, да? после уроков? Я слышала, как рыжий с Соколовым говорил: мы за одной партой сидим… Ну, насчет факультативов… Мы так и думали, что в читальном зале, только вас эту неделю не видели… Мы просто ходим сюда делать домашку. Уже неделю. Вместе сподручнее, а то поодиночке и так ничего непонятно, а Соколов еще и задает столько, что хоть плачь…

Тим вроде смягчается. Но не так, чтобы сойтись с ней на почве общего горя. Он слабо кивает и опускает взгляд.

— Как тебе с рыжим заниматься? Он не очень заносчивый? А то он так резво вызвался тебе помогать, у нас обычно — средний палец выставляет, если попросить о чем-то… Его в классе никто не любит. Мы не представляем, как ты с ним общаешься… Или — не можешь отвязаться? Он вроде упертый… как взбредет что-нибудь в голову…

Тим слабо хмурится. И переспрашивает, словно все это время — не понимал, о ком она ему, а тут дошло:

— Арис?..

— Арис? — и она вдруг тоже теряется. — В смысле — Сакевич, что ли?.. Ты его «Арис» зовешь?

Тим не отвечает, отслеживает движение: подружки Архиповой пересели поближе. Одна, светленькая, на стул, вторая — наоборот, темненькая, но самая маленькая, хотя как будто и самая бойкая, запрыгивает на парту, болтает ногами, склонившись вперед и упираясь ладонями на поверхность.

— Ну так-то логично, — тянет задумчиво. — Он же Аристарх.

— О, а помните, — восклицает светленькая, — Шест за ним в начальной школе бегал и такой: «Алистах! Алистах!» Мы тогда рыжего только так и звали. А он как-то разозлился и Шеста побил. Шест в него какой-то влюбленный, потом в классе втором всем рассказывал, что выучился говорить букву «р» только ради него…

Девчонки смеются. Та, что на парте, хмыкает:

— Может, чтобы больше не получать… вот и ради него…

— Рыжий вообще недружелюбный, — решает Архипова, — а Шест его просто достал за восемь классов. Прилип — как навсегда. Только выпуск их разлучит. Или смерть.

— А может, только смерть. То-то он спрашивает, куда рыжий учиться пойдет.

— Бедный! А вы не знаете, чего он молчит!

Они хохочут.

— Я бы тоже молчала, наверное, если бы по мне все время томно вздыхали…

— Было бы еще по кому!

— Ну, Шест всегда отличался дурным вкусом… Видели, как он одевается? Как можно умудриться в форме выглядеть плохо?..

— По-моему, этот костюм у него еще с прошлого века, да еще и велик…

— Может, отцовский?

Они снова смеются. Но Архипова серьезнеет, замечает: Тим никак не хочет вникать, ковыряет пальцами неоконченный бумажный самолет.

— А что у вас за тема? С самолетами?

— Что?..

— Ну, ты в прошлый раз на уроке отдал рыжему самолет…

— А…

Тут они, видимо, ждут объяснений, но Тим — не планирует.

Архипова спрашивает:

— Так что? за тема?..

— Ничего… — Тим выглядит беспомощно. — Он увлекается…

— Самолетами?

— Рыжий?

— В первый раз слышу.

— Я думала: у него, кроме учебы, других увлечений нет. Хотя он вроде в бассейн одно время ходил: его с физры отпускали, когда ставили последним уроком…

Пока подружки обсуждают, Архипову цепляет Тимов ответ. Она как будто проникается, ставит локотки на его парту, спрашивает тише:

— И ты для него делаешь?..

Тим поднимает потерянный взгляд.

— А умеешь еще что-то, кроме самолетов?

Светленькая говорит:

— О, помните, мы как-то складывали гадалки.

— Гадалки?..

— Да, такие квадратики, — подхватывает Архипова, — на них пишешь всякое… Могу показать.

Тим кивает.

— Только надо листочек…

Несколько секунд все друг на друга рассеянно пялятся. Тим, помедлив, вырывает из тетради. Архипова подсаживается к нему за парту, а он отодвигает стул подальше, к краю…

Она сгибает по диагонали лист, так, чтобы торчал снизу прямоугольник. Поднимает этот прямоугольник наверх, с нажимом проводит по сгибу, а затем раскрывает и отрывает, чтобы получился квадрат. Чего делать с оторванным прямоугольником — она не знает. Теряется. Возвращает его Тиму с неловкой улыбкой. Он, видно, ситуацией проникся — тянет уголок губ. Хотя наблюдает как-то отстраненно, подперев рукой голову.

Архипова дальше складывает лист с двух сторон. Потом дважды пополам — но только чтобы развернуть обратно: так гадалка будет лучше гнуться. Она вставляет пальцы в треугольнички. Показывает Тиму, как держать. Протягивает ему. Он теряется и тупит, а потом оживает, берет, пробует. Не понимает:

— И как гадать?..

Девочки смеются. Архипова объясняет:

— Она не готова. Еще нужны надписи.

Она забирает гадалку. Осматривается потерянно. Тим соображает и подает ей ручку, вызывает много смущения. Архипова светится, но не отвлекается: с одной стороны пишет цвета, с другой — цифры, а внутри — «сбудется», «не сбудется», «загадай еще» и всякое похожее. Складывает обратно, держит перед Тимом. Говорит торжественно:

— Загадай желание.

Тим теперь немного улыбается, и Архипова ему тоже, счастливая тем, что он развеселился. Спрашивает:

— Загадал?

Он кивает.

— Теперь выбирай цвет, какой больше нравится.

— Синий.

— Считаем, сколько букв в слове.

Тим недоволен и произносит с досадой:

— Математика…

Девочки обмениваются смешками. Архипова говорит:

— Что поделать, мы же с физмата.

Тим ничего против не имеет — и не возражает.

— Пять букв, значит, складываем-раскладываем пять раз. Вот так.

Она сдвигает треугольники вместе вертикально и горизонтально. Тим опять чего-то не понимает, в этот раз — как работает:

— Там что-то меняется?

— Ну да, чтобы встал в одну из позиций.

— А.

— Вот. Теперь видно только определенные цифры, из них выбираешь.

Тим зависает. Помедлив, выбирает единицу. Архипова делает одно движение, говорит:

— Выбирай еще.

Тиму, наверное, неловко, что надо еще, зависает… называет восьмерку. Архипова раскладывает, показывает, что под восьмеркой. Под восьмеркой надпись «Сбудется». Тим, наверное, загадал что-то приятное — и теперь улыбается. Говорит, что игрушка:

— Забавная…

И почему-то ставит руку на парту, закрывается, словно стесняется.

— Они разные бывают. Эта с общими ответами, а можно что-нибудь конкретное…

Тим оттаял, кивает, но на другие гадалки не соглашается. Архипова дарит ему эту. Он, видимо, тоже ей что-нибудь хочет взамен:

— Могу сложить голубя…

— Голубя? — она увлекается.

Тетрадь худеет еще. Тим тоже превращает прямоугольник в квадрат, только потом — решает складывать. И пока он ловко ворочает листок с боку на бок и сгибает его, девочки наблюдают, подавшись чуть вперед. Немного заскучав, одна решает:

— Вот так похоже на кораблик…

Другая говорит:

— Я не умею кораблик.

Архипова спрашивает:

— Тим, а ты умеешь?

— Угу.

— А что еще?

— Ну… много всякого. Могу цветы.

— Ой, а какие цветы?

— А можешь розу?

— А давай потом какой-нибудь цветок.

Тим вдруг противится, снова холоднеет и просит:

— Может, в другой раз?.. — как будто его принуждают.

— Почему?

Тим не хочет отвечать — и не отвечает. Заканчивает голубя, отдает Архиповой, смотрит на него, всего в клеточках, задумчиво и грустно.

— Ой, какой красивый, — Архипова восхищается, отдает подружкам почти что хвастливо, голубь идет по рукам. Она пытается в юмор: — Не летает?

Тим — не пытается, поэтому мотает головой отрицательно.

Архипова тоже как-то серьезнеет.

— Ты чего?..

Он опять-опять не понимает, спрашивает взглядом.

— Ты как будто расстроился…

Она вгоняет его в ступор. Он пожимает плечами. Поглядывает на дверь.

— Тим, а ты не хочешь на вечеринку? — спрашивает Архипова. — У нашей подруги из девятого днюха. В субботу, в семь. Можно с рыжим, только вряд ли он согласится: его мама от себя не отпускает.

— Пятнадцать лет человеку…

— Да, она у него… — они хихикают.

— Ты о ней знаешь?

Тим возвращается в разговор, который ему не нравится, и спрашивает:

— Что?..

— Ну, то, что она пришла в чужую семью.

— Что?

Тут входит Стах. Аккурат под звонок. Из зала для отчетности уносятся две девушки — и мешают ему войти. Он отступает в сторону с таким видом, словно они — успели достать. Проходит. Его одноклассницы живо сбегают обратно за свою парту. Архипова остается.

— В общем, ты подумай насчет вечеринки, хорошо? Приходи. Если хочешь — с друзьями. Я адрес напишу на листочке, чтобы не забыть, — тут пригождается одна из полосок, Архипова торопливо завивает буквы, отдает. — И еще, — тут она смягчает тон и Тиму ласково улыбается, — спасибо за голубя.

Она убегает. Тим, вероятно, все-таки находит ее странной и провожает потерянным взглядом.

Она вспоминает и говорит, обернувшись в пути:

— Я надеюсь, что сбудется, — о Тимовом желании.

Выкрадывает у него улыбку. Тим дарит ее Стаху. Но тот не принимает, хмурится и выкладывает из рюкзака всякую ерунду для физики. Тим сникает и прячет гадалку с адресом в тетрадь.

III

Когда Стах злится, он очень хорошо объясняет. Объясняет так, чтобы создавать впечатление: звенит сталь о сталь. Тиму Стах боевым не нравится, поэтому он ленится: растекся по парте в тоске.

Зато девочки замечают, что ботаник с доски почета, конечно, разбирается, как делать, и надо спрашивать, пока не поздно, а то Соколов завтра тоже спросит и снова нарисует двоек. Они совещаются, сбивают с мысли громким шепотом, а затем еще стучат по паркету туфлями и, наконец, встают над душой. Стах поднимает на них тяжелый взгляд.

— Что-то хотите?

— Ты же понял новую тему? Можешь нам объяснить?

— И что мне за это будет?

— Большое-пребольшое человеческое спасибо.

— Спасибо в карман не положишь.

— Ну рыжий…

— Разговор окончен.

— Что ты такой меркантильный?

— Может, я за концепцию разумного эгоизма. Вы мне не нравитесь — я за «спасибо» с вами не хочу возиться.

— Вот что ты такой грубиян? К тебе поэтому люди не тянутся…

— Да что ты? Походу, меня не спасает…

Архипова хлопает на Тима ресницами с расстроенным видом, чтобы вмешался. Тим тоже какой-то расстроенный, а потому не вникает и не знает, что она там делает, нависнув над партой. Архипова тянет:

— Ну пожа-алуйста.

— Или мы скажем Шесту, что ты скучал и жить без него не можешь.

— Что еще за шантаж? — поражается Стах.

— Скажем-скажем.

— Вперед, — его таким не проймешь.

— Ну что ты хочешь? Можем шоколадку тебе подарить.

Стах сначала морщится, а потом вспоминает… что шоколадок должен и сам. Метнув недовольный взгляд в сторону двери в библиотеку, где работает одна кудрявая вредная дама, он говорит им:

— Три.

— А ты не обнаглел?

— С каждой по одной.

— Нет уж, спасибо.

— Ты эти шоколадки даже не ешь…

— А зачем вы мне тогда предлагаете?

— Вот. Что и требовалось доказать, — говорит Архипова разочарованно и на Стаха машет рукой, мол, вы только на него поглядите. — А ты еще удивился, Тим, Арис или нет. Вот он твой Арис. Заносчивый, мелочный и грубиян к тому же.

Тим смотрит на Стаха. Тот между делом проверяет, как смотрит. Они встречаются взглядами, и Стах чего-то не находит, чего-то, что было бы нужно найти в Тимовых глазах, и начинает собираться.

Тим вдруг делается потерянным мальчиком, которого бросают посреди темного леса. Таращится на Стаха в панике.

— Арис, ты куда?..

— Домой.

— А физика?..

— Ты все равно меня не слушаешь.

Тим не врет, что слушает, поэтому — без аргументов, зато в тихом отчаянии.

— Арис…

IV

Стах выходит в коридор быстрым шагом. Тим выглядывает из зала для отчетности. Пробует позвать. Потом болезненно морщится — и отправляется за ним. Канючит:

— Арис…

— Там компании хватает и без меня.

— Ну что ты разревновался?..

— Больно надо.

— Арис…

— Я серьезно. Общайся, с кем хочешь. Хоть с ними, хоть со своим одноклассником. Пусть он тебе втирает о «трясине».

— Ты из-за этого?..

— Из-за чего — «из-за этого»?

Стах тормозит. Тим тоже замирает. Замирает и мучает запястье.

Стах гордый, он сначала силится не обращать внимание. Ждет ответ…

В процессе ожидания приходит к мысли, что сигналы из космоса ловить перспективней.

Вздыхает. Сдается. Делает шаг ближе, расцепляет его руки:

— Ну хватит.

Тим хватает за пальцы, сжимает.

Блин.

Стах проверяет, вышли следом его одноклассницы или нет. Убедившись, что — нет, сдается и стихает. Стихает совсем и теперь тоже стоит потерянный и расстроенный. Тим к нему наклоняется, вглядывается в его лицо.

— Арис?.. Мне не нравятся девушки…

— Зато ты им — очень даже, ага.

— Не ревнуй.

— Не ревную.

Тим тянет уголок губ. Стах поднимает на него взгляд, цокает:

— А тебе доставляет.

Теперь Тим расплывается в улыбке — на подтверждение. Стах снова цокает, вырывается, прячет руки в карманы, опускает голову, ковыряет пол носком оксфорда. Тим опять становится грустный и тянет:

— Ну чего ты?..

— Ничего.

Тим оборачивается: все еще никого. Он несколько секунд смотрит на Стаха, весь из себя напряженный, а потом решает, может, коснуться его, но как-то тормозит в пути — и едва трогает пальцами щеку. Стах тут же отворачивает голову и бубнит:

— У тебя руки ледяные. Потом еще мурашки…

— Мурашки?.. — Тим, конечно, плывет.

Стах цокает, что надо — серьезно, а они опять разулыбались, как дураки. Делает шаг ближе, встает боком — и пихает Тима плечом. Тот не ожидал — и чуть не спотыкается сам об себя. Смотрит на Стаха многозначительно.

— Что ты буянишь?..

— А че ты бесишь?

Тиму не нравится, что «бесит»: он пытается удержать улыбку. Правда, ничего у него не выходит.

Он сдается. Может, только от того, что не вышло затаить на Стаха обиду. Оборачивается и говорит:

— Там мои вещи остались… Я заберу — и пойдем?.. если хочешь.

Стах выставляет руку ладонью вверх, чтобы Тим отдавал номерок. Тим привык — и даже не тупит, достает из кармана. На том и расходятся.

V

Стах думает о его одноклассниках. И об одном болтуне в их рядах. Крутит эпизоды в голове, накручивает себя. Время есть: Тим к нему не спешит. Как обычно, долго собирается, долго спускается, долго меняет узор шнурков на ботинках. Стах полусидит-полулежит на скамейке, вытянув скрещенные ноги перед собой.

В тишине они выходят из гимназии. В тишине одолевают метры заснеженной дороги. Стах смотрит куда-то себе под ноги.

— Арис? — зовет Тим.

Стах поднимает взгляд, натыкается на его беспокойство. Спрашивает кивком.

— Ты обижаешься?..

Да вот еще. С чего бы вдруг? Он же не какой-нибудь Тимофей Лаксин. «Какой-нибудь» больно режет по сознанию. Тим бы точно не вписался в отцовские стандарты… Стах не хочет, чтобы вписывался, и все равно… Он злится. Он злится — и не может перестать, хотя очень старается.

— Ты никогда не говорил… — произносит как можно спокойней, — об однокласснике.

Тим затихает, прячет нос в воротник.

— Я говорил. О журавлике…

А еще он говорил, что после этого стал увлекаться оригами. Замечательный такой одноклассник. Важный. Один из этих обмудков.

Тим поглядывает на него озадаченно: может, от того, что опять замолчал. Пытается ему объяснить:

— Коля другой… не такой, как они.

Стах резко тормозит.

— Коля? Это который меня тогда к стенке прижал? Причем буквально…

— Чтобы тебе не досталось…

— Вот этот?.. — Стах запрокидывает голову в усмешке.

— Ты просто дурак. Все равно получил… и пришел опять… со своей птицей на ключи…

И тут до Стаха доходит. Доходит, когда это произошло. Стах просто видит картину маслом. С Тимом, короче, пообщался одноклассник, заявил что-то из серии: «Знаешь, не особо твердый у вас фундамент, нечего вам общаться». А Стах, дурак, перед педсоветом пришел к Тиму, чтобы поговорить, прогулял тренировку впервые в жизни, бегал за ним — и впустую. Тим делал вид, что они незнакомы. Одноклассник ведь ему сказал.

— Отлично. Супер. Вы там решили, а я крайний слева. Спасибо.

— Арис…

Стах усмехается, возобновляет шаг — торопливо, чтобы уйти от разговора и Тима. И еще от чего-то неизъяснимого.

— Ну что ты не понимаешь…

Стах оборачивается на него и повышает голос:

— Знаешь, че я действительно не понимаю? Я тут голову ломаю: это я тебе нахрен не сдался или у тебя очередная причина, а тебе просто одноклассник сказал?! Он теперь главный по трясинам? Решает, кому какая? Хорошо общаетесь: он тебе дарит журавлей, а ты меня игноришь.

Тим смотрит на него потрясенно. И спрашивает у него, как выливает ушат холодной воды:

— Ты дурак?

Стах не ожидал — и застывает в ступоре. Потом как-то сдувается, словно ему влепили оплеуху. Цокает и уходит.

Тим его не останавливает. Хорошо. А то снова тянет реветь, без причины, как недавно в книжном магазине.

I

Стаха ждали в полтретьего, а времени — без десяти четыре. У него даже в мыслях нет, что, между прочим, он облажался. Занятый оценками, Тимом, «трясинами», он позабыл: факультативы закончились.

Дверь открывается раньше, чем он выходит из лифта.

— Аристарх Львович, — начинает мать, и у него, как по команде, на полное имя проносится перед глазами вся жизнь, чтобы напомнить, где он облажался, и он резко вспоминает, что — вообще-то, ничего себе, вот-это-поворот — факультативы закончились. — Сколько времени?

Стах замирает на площадке — и не решается войти в квартиру. Мать стоит в дверях.

Он отвечает честно:

— Не знаю. Часа четыре?..

— Он не знает!.. — она, конечно, раздувает из этого драму. — Не знаешь, да? Ты во сколько должен был домой вернуться?..

— У меня физика…

— Какая еще физика? Олимпиада ваша закончилась?

Серега с ухмылкой демонстративно из квартиры выходит. Стах прожигает его взглядом. Серега решает, что неплохо бы перед прогулкой — покурить. Ну прямо здесь, на лестничной площадке. Прижимается спиной к стене, вынимает пачку из куртки, планирует — наслаждаться спектаклем.

— Ты мне сказал: это вы готовитесь к олимпиаде, это потом все пригодится при поступлении. Сейчас у вас что? Очередная конференция?

Стах смотрит на Серегу, возмущается:

— Ну и че ты здесь встал?

Серега выдыхает дымом и прикрывает глаза.

— Да я с кем разговариваю? Ты вообще меня слушаешь?!

Стах переключается на мать без охоты и прячет руки в карманы, и сутулится, и ковыряет носком ботинка плитку.

— Мне вот, Стах, кажется, что это твой очередной «социальный проект»…

— Ну и что? если так…

И тут она теряет дар речи. Он поднимает на нее взгляд… и осознает, что сейчас ее перемкнет — и она разорется. Хуже будет, если снова о Тиме. И Стах нападает раньше:

— Я не понимаю, почему Сереге можно хоть допоздна, хоть до завтра, а мне после уроков — два часа — ни фига, обойдешься?

— Что это за выражения еще?

— Какие выражения? «Ни фига», серьезно?

— Ты как разговариваешь с матерью?

— Почему Сереге можно, а мне нельзя?

— Мы о тебе говорим или о нем?!

— Да я как будто под домашним арестом пятнадцать лет!

— Ты сейчас договоришься!..

— Ну и что? Что ты сделаешь? Из дома перестанешь выпускать? Так ты уже.

— Марш в свою комнату.

— А если я сейчас развернусь и уйду?

— Ты мне доугрожаешься, Стах, я все расскажу отцу…

— И он меня выставит, то-то ты будешь счастлива…

Серега выдыхает в потолок и хмыкает:

— Ща он придет с работы — и вам обоим попадет. Сор в избу занесите.

Матери не нравится, что он возникает. Она упирает руки в бока и спрашивает у него:

— Ты шел куда-то? Вперед.

— Да мне и здесь интересно…

— А я думаю, что ты не съехал, — шипит Стах, — сейчас бы еще в двадцать лет у отца на шее сидеть.

— Я тебе рожу начищу, Лофицкий.

— Ну конечно, десять раз слышу только за ужином.

— А ну хватит! Хватит! — кричит мать. — Прекратили! Оба. Стах — быстро заходи в квартиру! Ты, — указывает на Серегу, а потом — на лестницу, — иди куда шел!

— Ага. Слушаюсь и повинуюсь.

Стах возвращает ее обратно, в их — разговор, из вот этого — по троим размазанного:

— Может, я тоже хочу, чтобы «куда шел». Хотя бы раз в жизни.

— Когда я буду лежать при смерти, тогда — пожалуйста!

Тик-так — гробовое молчание зала.

Ухмылка с Серегиного лица спадает, как маска. Падает неслышно, в замедленной съемке. Бьется вдребезги — и кажется, что на поганой сцене остается только эта маска — и ее белые осколки, а сцена гаснет. Кажется не больше секунды. Потом Серега выпускает сигарету из пальцев — и вносит бутафорию обратно, затем тушит ногой — сцена, камера, свет… Он отлипает от стены и безо всяких своих шуточек сбегает вниз по лестнице.

Стах уставляется на мать, прижавшую руку к губам. Она замечает и пытается перед ним оправдаться:

— Я не это хотела…

Да. Они, взрослые, все время что-то хотят, а выходит — «не это». Стах уже спокоен. Он проходит мимо матери и произносит ровно:

— Мне — не надо объяснять.

II

Стах слышит сквозь сон тихое: «Сережа…» «Сережа» в хлам и шлет любовницу бати подальше, а потом покрывает трехэтажной мерзкой бранью, вспоминая ей домашний титул целиком.

Она сама спровоцировала, просто… Когда она сказала, Стах четко осознал, что ничем не лучше: как будто он не знает, почему брат не уезжает из этого ада…

Потом выходит отец. У Стаха на тембр его голоса адреналин в кровь зашибает автоматически, даже если не ему и не о нем. И вот он совсем просыпается, слышит: отец пытается угомонить старшего сына, а тот плюется ядом в ответ не хуже, чем его родная змея-бабка: «С чего ты взял, что этот неслучившийся выкидыш — твой? Может, она нагуляла?!»

А потом что-то летит на пол с грохотом. По крикам и всхлипам матери Стах точно знает: они дерутся. Он накрывает голову подушкой, как в детстве. Он просто ждет, когда все закончится.

III

В квартире давно тихо. Везде выключен свет. Стах заходит в кухню, открывает холодильник — освещает темноту. Он слабо щурится, ищет в морозилке лед, вытряхивает кубики из формы в целлофановый пакет, перевязывает туго, на узел. Заливает воду из графина, ставит обратно, как было. К утру замерзнет… Он закрывает холодильник — и снова погружается во мрак.

Стах проходит через арку между квартирами. К Сереге в комнату стучать не придется: он до нее не дошел. Сидит в коридоре, прижавшись к двери затылком. Стаху не надо включать свет, чтобы знать, как он выглядит. Он садится на корточки рядом.

— Нахер пошел отсюда, ублюдок.

Стах тянет ему пакет. Серега швыряет в него обратно, а потом срывается, подается вперед, хватает за шкирку и колотит кубиками льда. Стах закрывается руками, валится на пол и слабо отбрыкивается.

— Себя пожалей, скотина, посмотрите на него — растрогался, я бы твоей шлюховатой матери перевязал не только трубы, но и ее длинный сучий язык.

Наверное, Серега ждет, что Стах заведется. Не выйдет. Сегодня мать — не болевая точка. Сегодня она напортачила так, что Стах не хочет ее защищать. А может, не только сегодня. Он не знает. Он лежит, свернувшись калачиком на холодном полу, и молчит.

— Ну?! Че притих? Сказать нечего, да?

А что сказать? «Я не виноват», «Давай не будем ссориться из-за паршивых взрослых»? И как, сработает? Спустя пятнадцать лет того, что исправить нельзя?

Стах снимает с себя пакет. Садится ровно.

Никто в этом доме не скажет им:

«Ну что вы? Родные братья…

И так тяжело…»

Стах греет лед в руках. Все время греет чертов лед. Пальцы горят от холода, а гребаные айсберги стоят.

Потом вдруг…

Капает капля. Разбивается неслышно. В кромешной тьме. Серега чешет щеку, шмыгает носом и говорит ровнее:

— Дай сюда.

Стах отдает ему пакет.

— А теперь катись. Пошел.

Стах поднимается с места. Плетется в темноте обратно к себе, касаясь шершавых обоев кончиками пальцев. Забирается в кровать, утыкается носом в подушку. В такие моменты ему особенно, почти жизненно необходимо набрать заученный наизусть номер, сказать: «Сегодня какой-то хреновый день. Сегодня какая-то хреновая жизнь. И я не помню, когда это „сегодня‟ началось. Заберите меня в Питер, просто заберите меня в Питер…»

IV

Стах караулит Тима возле кабинетов, где, по идее, он должен учиться со своим классом. Тим, кажется, опять либо прячется где-то в гимназии, либо не пришел на уроки. Стах хочет помириться с ним. Сказать, что «в последнее время»… он, наверное, перегибает. Орал вот вчера на мать…

Надо что-то делать с приступами гнева.

Так он думает, а потом видит Колю.

Ну. Вопрос решен, похоже. С приступами гнева.

Он отлипает от стены, выходит навстречу. Коля замечает. Несколько секунд — недовольных гляделок. А потом начинают раздаваться знакомые шакалиные песни: это Стаха увидел десятый «Б». Коля стискивает зубы, проходит мимо, пихает. Цедит что-то вроде:

— Да ты прикалываешься, что ли…

Стах усмехается. Но нет: не прикалывается. Он разворачивает старшеклассника за плечо и заряжает кулаком ему в нос. Со стороны это выглядит так, словно какой-то неодомашненный кот расцарапал доберману морду. Класс завывает. Коля — выпадает в осадок. Но нужно отдать ему должное: приходит в себя он быстро и хватает негодяя за воротник. Кот молчит. Смотрит в ответ со злым отчаянием. У добермана падает с носа красное. Он не понимает:

— Это за что еще, Сакевич, падла?!..

Стах смотрит на него несколько секунд, тяжело дышит. Резко отпихивает от себя, сбивает его руку, хватает сам. И вот уже кот вцепился доберману в горло, а теперь рычит в самое ухо, заставляя склониться:

— За то, что тебе взбрело в голову — фильтровать его круг общения.

Стах отталкивает Колю. Тот пятится по инерции пару шагов. Он не понял. Он — растерян. Они сверлят друг друга взглядами.

Еще пара немых мгновений, где не существует подначиваний десятого «Б».

А потом… звук возвращается, и Стах делает шаг назад. Он поворачивается спиной, прячет руки в карманы, уходит. Доберман за ним не бежит. Доберман ему позволяет.

Класс гудит, показывая вниз большие пальцы: такого пса — и сбила с толку драная кошка.

V

Тим, как приличный ученый котофей, обитает в библиотеке, со сказками; листает книгу, свернувшись в клубок, и ни на кого не бросается. К нему, ученому, приходит… Стах. Чуть не крадется, чуть не жмет уши к затылку. Встает напротив.

Тим поднимает на него взгляд и тут же теряется. Он морщится болезненно, произносит как-то грустно и раздосадованно:

— Арис…

Стах, оказывается, давно прощен. Это его почему-то расстраивает: он цокает, опускается к Тиму и утыкается в него носом. Хочет сознаться: «Я все время злюсь», чтобы простили и за это, но молчит, иначе, наисповедовавшись, еще начнет тут разводить слезы и сопли.

Тим откладывает книгу, обнимает дурака. Дурак сидит ручной и хмурый. И обиженный на Тима, что он такой ласковый. Стах знал о нем давно. Стах не знал, что ему так понравится, что он сдастся — и все будет так сложно и гадко.

Ученый кот гладит лапой дурака и рассказывает ему какие-то сказки:

— Коля за тебя переживает больше, чем за меня. А ты разревновался…

Стах не хочет, чтобы снова «разревновался», и молчит, и сопит в худое плечо. Потом выдает:

— С чего бы вдруг?

— Ну… — голос у Тима виноватый. — Когда он в восьмом перевелся, его тоже из-за меня били… Он тебе такого не хочет… Я тоже… только… Наверное, он лучше, чем я.

— Он че, Иисус?

— Что?..

Паучьи пальцы замирают в ржавой проволоке.

— Ну, лучше тебя, Тиша, только Иисус.

Тим повторяет в сотый раз, что Стах:

— Дурак.

А тот, не смущаясь, укладывается поудобней и продолжает раздраженно сопеть. Тим вздыхает. Гладит дурака по голове. Он просто еще не знает, что дурак разбил доберману нос за то, что тот «переживал».

Тим шепчет:

— Прости меня.

— Чего, Тиша? За что?..

Тим не отзывается. Стах чувствует себя грешником, как если бы Тим решил расплачиваться за все грехи человечества, а он тут ни к селу ни к городу и вдобавок Тимовых праведников бьет.

Стах отлипает от него, спрашивает снова:

— За что?..

Тим отпускает глупого кота, возвращает себе книгу, ковыряет страницы. Не может поднять на него взгляд.

— Тиша…

— Я такой эгоист…

Стах смотрит на Тима. Не моргает. Не врубается.

— Это еще почему?

Тим мотает головой отрицательно. Молчит. Дует губы. Стах бодает его в плечо. Проверяет: реагирует или как? Тим в основном «или как». Стах жмется к нему обратно и стихает.

Тим больше не касается. Стаха тянет шутливо попросить: «Я тоже эгоист. Сижу и думаю: вот бы котофей меня, человека, гладил». Это уже ни в какие ворота, поэтому он молчит.

— Тиш?

— Мм?.. — то ли обиженно, то ли расстроенно.

— На эгоиста ты похож меньше всего.

— Не с тобой…

— Это же я к тебе лезу, помнишь?

— А я ведусь… Тоже дурак.

Стах молчит. Сникает, перенимает чужой депрессивный настрой. Не понимает, что это значит и на что Тим ведется.

— Ты со мной не хочешь общаться?

— Это не важно, чего я хочу…

— Еще скажи, что я тебя вынудил.

— Я не о том…

— О чем?

Тим пожимает плечами, молчит.

— Хочешь или нет?

— Хочу.

— Вот и решили. Тема закрыта.

Только хрупкий баланс восстановлен, только Стах замирает, пригревшись, как звенит звонок. Он цокает. Он неохотно отстраняется. Он снова злится.

Поднимаясь, Стах замечает, какой Тим сидит. Под грозовой тучей. Просит:

— Не грусти.

Выстрел мимо.

— Тиша.

— Иди на урок.

Стах стоит еще немного рядом. Ждет чего-то. Чего-то еще. А потом сдается, прячет руки в карманы и забирает клочок Тимовой тучи с собой.

I

Стах считает, что поссорился с матерью. Мать считает, что им пора бы поговорить по душам, ставит табурет поближе к столу. Стах пытается делать вид, что очень занят уроками. Но ее таким, конечно, не проймешь.

— Стах, знаешь, — начинает она, — этот твой мальчик, Тим…

Просто попадание в десятку. Худшее, что она могла сказать. Но Стах держится бодрячком и усмехается:

— Что, больше не «Тимоша»?

— Ты еще не понимаешь, не разбираешься в людях, чтобы понимать…

— Мам, лучше не надо.

Она, походу, не ожидала. Не знает, как отреагировать. Стах иногда — тоже. А то мать, конечно, разбирается в людях. Лучше всего в отце.

— Ты считаешь себя очень умным, но некоторые вещи люди осознают только с возрастом…

— Возраст ничего не решает.

— Это ты так думаешь, пока подросток…

Стах цокает и уставляется на мать.

— Хочешь правду?

Голос у него спокойный, вид уставший. В нем сегодня очень много того, что она проглядела, хотя, казалось бы, она держала его под лупой, если не под микроскопом. И теперь она застывает. Ну привет, что ли.

— Что бы ты ни сказала, это ничего не изменит.

— Стах… Я твоя мама, я желаю тебе только самого лучшего, ты натворишь ошибок, будешь жалеть…

— Пускай.

— Стах…

— Я делаю уроки.

Она оскорбленно замолкает, вся вытягивается в струну, барабанит пальцами по столу. Помолчав, продолжает настаивать:

— С тех пор, как ты подружился с этим мальчиком, ты от меня столько скрываешь, начал много пропадать якобы на факультативах, пропускать тренировки, перечить… А я теперь не знаю, Стах, были ли твои факультативы, действительно ли ты ходишь на тренировки или гуляешь… Я вообще тебя не знаю — вот, какое у меня ощущение в последнее время.

С прозрением ее.

— Больше никаких факультативов. К олимпиадам готовиться можно и дома… А насчет тренировок… твой отец был прав.

— Что дальше? Приставишь ко мне учителей на переменах?

— Если ты меня вынудишь…

— Ты слышишь себя?

— А ты меня? Ты меня слышишь?

Стах стискивает ручку. До побелевших пальцев. У него странное ощущение в горле. То ли приступ истерики, то ли… она затянула на шее удавку. Он пытается глотнуть кислорода — и ничего не выходит.

Мать говорит, а у него в ушах нарастает шум и пульсация. Поезд проносится мимо, а он остается. Он все время остается…

Он открывает рот, чтобы сказать ей: «Мне нечем дышать», — и не может произнести ни звука. Ловит кислород губами — и не может впустить его в легкие.

Такое с ним уже случалось. Когда-то очень давно…

— Стах, что с тобой?..

«Мне нечем дышать».

— Стах…

Его прошибает жаром и холодом — одновременно. Он отъезжает на стуле назад. Она тянет к нему руку, а он вскакивает с места, пятится.

— Стах…

Он смотрит на нее с немым вопросом, с ужасом перед ней, что она способна — на такое, хотя не понимает до конца — на какое. Он смотрит до тех пор, пока она не расплывается, пока комната не начинает кружить, пока свет не становится настолько ярким, что вынуждает зажмуриться — и погрузить мир в темноту.

— Стах, да что же ты…

«Остановись, мне нечем…»

Он теряет под ногами опору, не находит — ни одного предмета поблизости в пустой серой комнате, чтобы удержать равновесие, и валится на пол. И только свалившись, он наконец собирает себя — разлетающегося на части, подтягивает колени, обхватывает руками, прячет лицо и пытается восстановить работу легких.

II

Мать перепуганная. Носится вокруг, гладит по голове и плечам. Предлагает воды. Убегает за водой. Возвращается. Спрашивает, хочет ли Стах поговорить с бабушкой или дедушкой. А он больше не хочет. Не об этом. Не обо всем, что происходит.

Он прочищает горло и просит:

— Уходи.

— Стах…

— Уходи.

— Стах, я прошу тебя…

«Да проваливай же ты! Убирайся! Уходи!»

Он стискивает зубы и молчит.

Она поднимается. Замирает растерянно. Смотрит на него. Ставит стакан с водой на стол. Произносит тихо:

— Ты сначала наделаешь, доведешь ситуацию до пика, а затем у тебя такое случается…

Стах цедит — то ли стон, то ли скрип — и начинает хохотать. Мать что-то причитает и, перекрестившись, выходит.

Хохот рискует обратиться в вой. В этом доме нельзя истерить, нельзя рыдать, нельзя отклоняться от нормы, нельзя ходить хмурым, нельзя, нельзя, нельзя. Он прикусывает запястье — просто потому, что оно близко к лицу, просто потому, что он хочет — затолкать звук обратно, замуровать чувство, привести себя в порядок болью. Но боли нет. И он скулит, пока не чувствует вкус крови.

А когда чувствует — все резко кончается. Встает на паузу. Он отдергивает руку. Смотрит на следы от зубов широко раскрытыми глазами. Должна запуститься в голове кассета, чтобы рассказать ему в миллионный раз: порченая лисица в стаде змей, наряженных овцами. Но все, о чем он думает, все, о чем он может думать: «Тим…»

III

Запястье немного опухло и много — налилось красками. Стах ни за что не опустит рукава. Скрывает приступ напульсником. Поднимает всякий раз, как думает мыть руки. Рад, что в столовой теперь редко ест, а в туалете на него не особо кто пялится.

Он хочет спросить у Тима, как его запястье. И не знает, стоит ли показывать свое. Наверное, не стоит… Но Стах покажет, если Тим поинтересуется. Только вот Тима нет… опять. Дубль тысяча второй.

IV

Стах ждет его в библиотеке уже четвертую перемену — и не дожидается. Выходит какой-то потерянный. Софья, отследив его понурую голову, веселится:

— Не пришла твоя физика?

— Вам-то какое дело?

Она притворяется строгой:

— А ты мне ауру здесь портишь своей негативной энергией.

— Антинаучный бред.

— У меня книги отсыреют, если ты будешь каждый день забиваться в угол и плакать.

— А я-то думаю, чем занимаюсь…

— Вот и я. Смотрю на тебя и переживаю!..

Он цокает и собирается выйти.

— Рыжий?

Сейчас она опять про шоколадки звезданет.

— Не хочешь чаю?

Он застывает в ожидании подвоха, вполоборота. Взъерошенный и с рассеченной скулой после «помощи» брату. Хмурится. Софья радушно ему улыбается. Он сразу как-то сникает.

— Это с чего?..

Софья пожимает плечами и словно бы теряет интерес, мол, ну и ладно, если не хочешь. И улыбка пропадает. Он сбит с толку и не понимает:

— В чем подвох?

— Какой недоверчивый…

Стах стоит. Софья читает, сидя далеко за кафедрой выдачи, в кресле. Она покачивает ногой, наполовину сняв красную лакированную туфлю, и наматывает кудряшку на палец. Вдруг захлопывает книгу.

— Ну что ты застыл?! Да или нет?

Она требует так внезапно, что сбивает с него спесь.

— Если без сахара…

— Без сахара.

— А книгами кидаться не будете?..

— А вот этого не обещаю.

Стах медлит еще полсекунды — и делает шаг. Софья пружинит с кресла, уводит его в свой закуток.

За стеллажами их не видно случайным и неслучайным посетителям. Стах, помявшись немного, осмотревшись, садится у стола на старый офисный стул. У Софьи такой же. И в ящиках стола чашки. Она достает. Говорит:

— Только у меня нет кипятка…

Стах веселеет:

— Главное — позвать…

— Надо за ним идти…

Тут становится понятно, что Софья идти, в общем-то, не хочет… Стах усмехается. Встает с места:

— Ну я пошел…

— За кипятком?

— Ага. За ним. На урок.

— А у тебя нет? — интересуется она с надеждой.

Да откуда?..

— И что? Я вас на чай не звал.

— Ты чаю мне зажал?.. Садись обратно, наливай.

Стах цокает. Решает, что лжец из него никудышный. Или сыщик из Софьи приличный. Он не знает, что его пугает больше. Вздохнув, лезет в рюкзак, достает термос. Ставит на стол. Предупреждает:

— Зеленый.

— Без сахара?

— Без.

Софья находит в ящике сахар, кидает сразу пять кубиков в маленькую чашку. Стах, пытаясь держать лицо, заливает эту сладкую дрянь своим чаем. Себе — в крышку: он не гордый. Или гордый, раз из чужой посуды не пьет.

Он обреченно падает обратно на стул.

— Будешь вафли?

— Обойдусь.

Они сидят в тишине. В такой тишине, когда Стах осознает: он не знает, что здесь делает.

Софья качает туфлей, хрустит вафлей. Потом, заскучав, разглядывает книги на столе, разглядывает подолгу и кладет их в разные стопки. Между книг она находит всякие бумажки. Их тоже разглядывает. Потом решает: жить им или нет. Если нет — сминает и выбрасывает в урну, если жить — складывает в еще одну стопку. И непонятно: то ли она самодостаточная и развлекает себя сама, то ли компания у нее так себе.

Стах сидит с обычным чувством, что выбивается из общества. Может, чтобы извиниться за свою неуместность, он извлекает на свет пирожное, предназначенное Тиму. Двигает Софье, но на нее не смотрит. Она прекращает свое занятие, принимает. И без вступлений, без благодарностей, сразу из пакета достает и пробует. С видом знатока кивает, отодвигает, присматривается, как к бриллианту, решает:

— Слушай, а оно ничего. Домашнее?

— Да… мать приготовила.

— Сама? Хорошо получилось. Моя не умела. Зато отец был кулинар.

Чего? Кто?

— Он готовил?..

— А ты что так удивляешься?

— У меня даже посуду ни за что не вымоет.

И сыновьям не разрешит.

— И что он из себя представляет?

— Полковника.

— Это семейное?

— Семейное.

— Тебя не отправляют по стопам?

Стах отвечает, как на допросе:

— Отправляют.

— А ты чего?

Он усмехается. Впрочем, без удовольствия. Смотрит на Софью, как она наслаждается пирожным и демонстративно щурится. Отводит взгляд. Переводит стрелки:

— А вы кем хотели стать в моем возрасте?

— Библиотекарем.

Стах не понимает всерьез:

— Зачем?

— Шучу, — утешает она. Потом хитро улыбается: — Или нет.

Он спрашивает взглядом. Но Софья тоже не собирается посвящать его в свои подростковые мечты.

— Твой Тимофей не часто ходит?

— А что?

— Интересуюсь, это в библиотеку или в целом…

— В целом.

Софья кивает задумчиво.

— У него какие-то проблемы в классе? Он здесь иногда сидит в уроки…

Стах скрещивает руки на груди и съезжает вниз на стуле. Говорит без охоты:

— Он не распространяется.

— Но ты ведь знаешь, — улыбается Софья. Добавляет тише: — Всегда знаешь о таких вещах, когда с кем-то по-настоящему дружишь…

«По-настоящему» стало каким-то царапучим, и Стах слабо морщится.

— И какое вам до него дело?

— Ну и ну! — журит. — Еще один. Какие скрытные… А я всего-то пытаюсь поддержать беседу.

— И записки чужие читаете…

Софья облизывает губы, прикрываясь пальцами. Смотрит на Стаха задумчиво и как будто ласково.

— Ох, ну так и быть. Уговорил! Расскажу тебе историю…

Стах не успевает вставить: «Не утруждайтесь».

— Наблюдаю я уже пять лет, как приходит один грустный мальчишка, просит книжку и забивается с ней в угол. За это время я узнала: нет у него ни друзей, ни приятелей, только эти книжки, на контакт он не идет, боится, закрывается. А тут недавно привязался к нему какой-то рыжий хулиган и хам. Привязался и нашел подход. И заходит грустный мальчишка уже вовсе не грустный, а с улыбкой. И вижу как-то: сидит он, разомлел от записки. Я его спрашиваю, что там, а он прячется за книжкой. И потом встает — и давай, как хулиган и хам, заявлять: «Это вас не касается».

Стах отворачивается в попытке удержать или хотя бы спрятать дурацкую улыбку. Софья вздыхает, подпирает рукой голову и спрашивает:

— Чего расцвел-то сразу?

Он оскорбляется и тут же серьезнеет. Допивает чай залпом, закручивает крышку. Собирается. Софья наблюдает за ним и со смешинкой, и с сожалением. Когда он уходит, просит уже вслед:

— Заходи, что ли, завтра в обед… Я кипяток достану.

Стах замирает. Хочет ее тоже задеть:

— Он сказал: «Это вас не касается», — и вы полезли читать.

— Да прям, — отвечает Софья просто, — читать я раньше начала…

Она смеется, а Стах цокает. Он злится, что она влезла, злится, что разбередила, но больше всего на себя — за то, что пошел… Черт его дернул на волне какой-нибудь тоски. По Тиму или в целом. И немного на волне любопытства. Ладно, любопытства было много. Но все равно…

Но выходит-то он с улыбкой. Ну… о «грустном мальчишке». Хотя бы от того, что знает: Тим никакой не хулиган, зато хам редкостный, если не повезет попасть под холодную руку…

Постояв в коридоре, на всякий случай Стах идет проверить северное крыло еще раз. Сбегает оттуда, как с места преступления. А потом тащится на урок с ощущением, что о чем-то забыл. Или чего-то по дороге лишился. Наверное, улыбки.

V

Стах встает на развилке. Хочет заглянуть к Тиму. Это все Софья со своими разговорами, растравила душу. Он должен — домой. Он смотрит в сторону пятиэтажки, как будто ждет, что Тим выйдет навстречу. В магазин или куда-нибудь… просто гулять. Мало ли.

Но Тим не появляется. А Стаху еще возвращаться и возвращаться домой до самого лета… и надо как-то переждать, приспособиться, унять истерики матери, лишний раз не нарываться.

Он отмирает и делает то, что должен.

I

Утром Стах заглядывает в библиотеку, видит: Софьи нет на месте, где-то скрылась. Он кладет четыре шоколадки на кафедру выдачи и смывается, пока не засекли. На шоколадках лежит записка. Там выведено Стаховой каллиграфией: «Не Софье Валерьевне». А внутри написано:

II

С тех пор, как доберман отхватил по морде, он буравит тяжелым взглядом при всяком удобном случае. Стах то ли бесстрашный, то ли бессмертный — и любит показать ему средний палец. Коля сразу делает такое выражение, какое делает больше половины Сакевичей: так выглядит «достал вконец» и разочарование. Стах привыкший и усмехается.

И то ли он не может смириться, что ему не дали сдачи, то ли его задело, что Коля «переживает», то ли он просто хочет вывести его из себя, как всякая порядочная обаятельная сволочь… но вот он пальцы выставляет, а про себя думает подойти и спросить что-нибудь нейтральное: «Ну че, как нос?»

Пока он упивается остротой ощущений (братская деформация, не иначе) и наблюдает за десятым «Б» между делом, он, конечно, замечает кое-что интересное…

Доберман действительно не в коллективе: стоит в стороне, подпирает спиной стены… выбивается. Десятый «Б» — класс образцово дружный: в перемены они общаются почти всем составом, много смеются, дурачатся, а разбившись на группки, совсем скоро снова сливаются в одну биомассу. Коля так выглядит, что, кажется, он бывший уголовник — и общество его отвергло. Он зыркает на всех исподлобья, напряженно слушает и…

Конец перемены, но Стах отнимается от подоконника. Антоша, не прибитый ни к мальчишкам, ни к девчонкам, замечает.

— Рыжий, ты куда?

Стах сначала думает махнуть рукой, но потом позволяет догнать себя и просит:

— Если задержусь, отмажешь?

— Зачем задержишься?..

— Да или нет?

— Сакевич, ты опять за свое?

— Нотаций не читай.

— Я тебе уже сказал: не буду твое хулиганство выгораживать.

Стах цокает:

— Как знаешь.

Он вырывается из разговора и уносится почти бегом по коридору.

Антоша гонится за ним, пока не тормозит перед десятым, как перед зоной радиации.

— Эй, рыжий!

— Бастард!

— Как поживает там твоя вторая мамка? Не откинула еще коньки?

— А его папаша, интересно, их обеих трахает?

— Куда бежишь, рыжик?

— Графа запрут! До прихода священника…

— Не опоздай, малыш!

Антоша отступает на шаг. Видит: девочка пихает плечом подружку, и та — оживает.

— Че вылупился, очкарик? Глазастый очень? А я очки заберу — и проверим.

— Померить можно? — интересуется первая и отнимает у Антоши очки раньше, чем он успевает ответить.

III

Нет ничего подозрительного, когда уходит группка друзей, а весь класс остается. Нет ничего подозрительного, если не знаешь: доберман, отлипший от стены за ними, компании не принадлежит.

Нет ничего подозрительного, если не пойти за этой группкой: они расходятся в стороны, а доберман в ту же секунду, как они разминулись, как они — оглянулись, входит в поворот — и скрывается в туалете. Выглядывает оттуда — и, лишь когда они расходятся, бежит следом за одним. Резко замедляется перед дежурным учителем. Миновав, снова давит на газ.

Они петляют среди двух корпусов огромной гимназии. Вдоль коридоров и лестниц. Они прячутся, выслеживают: группка — одного, доберман — всех. Он следит, как они пересекаются, обмениваются репликами — и меняют стороны.

Стах не успевает. Не понимает, почему сейчас, с чего вдруг и что все это, черт подери, значит. Он держится на расстоянии. На всякий случай. И надеется… да, он надеется, что Тим ни при чем. Несмотря ни на что. Его не было. Нельзя вот так сорваться с места и найти его.

Раздается звонок. Группка ускоряется. Одного поймал дежурный, отчитывает за беготню. Коля, опустив вниз голову, проходит — и возвращает себе прежний темп.

Потоки мальчишек и девчонок в изумруде — спешат навстречу и плывут вместе со Стахом по течению. Он продирается через них и силится не потерять добермана из виду. Высматривает его, привстает на носки…

Коридоры пустеют… Стах крутится вокруг своей оси: он всех упустил.

IV

Дверь хлопает в южном крыле. Хохот. Стук шагов. Бег по коридору. На лестнице — эхом учительский голос. Кого-то отправляют за допусками на урок. Стах спускается вниз и прячется.

Ждет, затаившись.

Все затихает — и он отправляется туда, где, как ему кажется, был шум. Находит Колю и собирается выдохнуть. Ровно до того момента, как тот начинает дергать ручку в кладовку — и не может открыть. Коля прислоняется ухом к поверхности двери. Потом снова дергает ручку. Потом влетает в дверь боком. Она не поддается.

А у Стаха… странное чувство, что такое уже было…

Он отнимается с места с ощущением нетвердого пола, нетвердых ног. Он выходит из укрытия и подходит ближе. Коля замирает. Несколько секунд они смотрят друг на друга в полном молчании.

И Коля отступает.

С другой стороны двери — удары. Кто-то колотит ладонью по ее поверхности. Крутится ручка. Стах хватается за нее и прижимается ухом к двери:

— Тиша?..

Все замирает только на секунду. Потом Тим пытается произнести имя Стаха — и не может, пытается просить — и не выходит. Он бьется в дверь, как мотылек — в стены банки. Стах приоткрывает рот, но не делает вдоха.

Коля спрашивает:

— У тебя есть что-нибудь острое? Что-нибудь, чем можно вскрыть замок…

Стах уставляется на него. Тим дергает ручку, он чувствует — обхватив ее со своей стороны. Он не движется. Не мигает. Словно вопрос выбил из него жизнь. А потом — он срывается, толкает дверь. Снова. И снова. Пока дерево, хрустнув, не проламывается металлом. Он пропускает свет в темноту кладовки и видит Тима… видит его перепуганным, видит, как он задыхается и оседает на пол, на корточки.

И Стах замирает. Без понятия, что — дальше. Он ворвался, но что дальше?..

Он отпускает дверь. Она отклоняется в сторону со скрипом в полной тишине.

Тим. Это был Тим. Его просто отловили, ради забавы, подстрелили, посадили в клетку. Как зверя.

Коля наблюдает за Стахом, а тот не может двинуться с места. Тогда он сам делает шаг. Стах ловит его в фокус — и проходит первым, оставляет замершим позади. Стах оседает перед Тимом на колени. И он не знает, он чувствует, что с ним. Как это унять? Как это прекратить? Он не понимает, что сказать, что он — может.

Он боится Тима коснуться, как хрустального, медлит… и все-таки обхватывает его лицо ладонями, заставляет посмотреть себе в глаза. Тим цепляется за его руки ледяными влажными пальцами, стискивает. До боли.

Стах обещает. Клянется ему взглядом.

Все в порядке.

Все будет в порядке…

Он смотрит в обезумевшие глаза. Они наливаются влажным блеском.

А потом обрывают контакт. Тим запирает синеву за веками. Он делает судорожный, но уже — полноценный вдох. И Стах осознает, что вообще не дышал.

Тим заваливается набок — может, чтобы сесть. Ощущение, что падает. Или не он. Или это что-то глубоко внутри. Слабеют его пальцы, просят — прикосновением — поднять ладони, закрыть уши. Чтобы весь мир замолчал. Как будто тишины недостаточно.

Тает айсберг. Бежит по щеке капля. Стах ловит ее большим пальцем. Тим пытается отвернуться, пытается — выскользнуть, пытается — закрыться руками. Вытирает лицо костяшками и тыльной стороной ладони. Это так по-кошачьи… Стах почти — усмехается.

Стучат каблуки. Коля прикрывает дверь — и уходит им навстречу.

Кладовка погружается во тьму. Тим стискивает Стаха — и у него снова срывается дыхание. Нет шанса — пообещать ему без слов, и голос возвращается к Стаху:

— Я здесь.

Тим напряженно леденеет в руках, а потом — начинает вырываться, отталкивать. Стах не хочет, чтобы леденел, чтобы вырывался, отталкивал — не хочет. Ищет Тима в темноте, на ощупь — углы косточек, изгибы тела. Ловит его, забирает себе. Тим вдруг замирает, как контуженный. Стах шепчет:

— Все хорошо.

Расслабляются руки, которые упирались в грудь, пытались отстранить. Стах повторяет:

— Все хорошо.

Тим подпускает, и Стах валится в плен этих холодных рук, которые — пытались отстранить, а теперь прижимают — к горячему телу. Ледяной нос падает в ямочку между ключицами — и вызывает волну дрожи и тепла.

Стах зажмуривается. Пытается вспомнить, как он вытаскивает себя на поверхность.

Потому что молчать сейчас — не выход. Ни в коем разе. У него под ребрами такое жуткое ощущение плотного сгустка боли, как будто Тим воткнул в него нож.

Стах спасается неровным голосом:

— Знаешь, — и кривой дурацкой усмешкой, — что я делаю, когда меня накрывает?..

Тим не отзывается. Едва ли Стах ожидал. Может, это нужно ему самому. Сказать Тиму. Что он в курсе. Что Тим не один. Что Стах не один.

— Я утешаюсь тем, что уеду. Уеду — и все это останется, а я с собой ничего не возьму. Я куплю билеты на верхнюю полку, лягу, буду смотреть, как отдаляется это место, чтобы чувство во мне — чувство, что разрывается фугас — сходило на нет. Я буду следить и слушать, как все прекращается. Хочешь: верхняя полка — твоя? — Стах снова пытается усмехнуться, будто оно — несерьезно.

Что-то хреновый из него актер в ответственные моменты.

Стах осознает, что это дохлый номер. Притворяться. Он перестает. Ему приходится отодрать с лица маску. Он обещает Тиму, он обещает и понижает тон:

— Ты будешь смотреть на дорогу, пока не станет казаться, что небо за нами бежит — и не может догнать. А когда мы приедем, там, на перроне, нас встретят бабушка с дедушкой. Они спросят, как мы доехали. Мы что-нибудь соврем, чтобы не сойти за сумасшедших. Потом сядем в машину. Они будут говорить о всякой чепухе, а за окном — Питер. Питер — это город с историей, не то что здесь — бетонные коробки. Там такая архитектура, словно каждое здание — дышит. И вопреки расхожему мнению, всякий раз, как я приезжаю в дождливый Питер, там всегда светит солнце. И когда ты войдешь в квартиру, а она — на солнечной стороне, там будут такие большие окна, словно весь этот город — в солнце — сможет поместиться в одной нашей комнате. И когда мы приедем туда, ничего отсюда мы не возьмем — и ничего из этого там не будет. Только Питер. Только солнце.

Тим сидит очень тихо. Близко. Жжется в носу, ломит в груди. Стах касается мягких упругих волос губами, тонет — в запахе. Чувствует, как скользит. По обрыву. Вниз. Сейчас возьмет и сорвется. В пропасть.

— Арис?.. — Тим шепчет снизу и хочет — подняться, хочет, чтобы он опустил голову.

Стах отбивается, почти просит:

— Легче?..

— Арис…

— Давай отсюда выходить, хорошо?

Стах отстраняет Тима, извлекая себя из пожара. Поднимается, тянет с собой. Открывает дверь, пропускает вперед, выходит сам. И когда Тим, весь обожженный, замирает, Стах уставляется на замок.

Все-таки вломился… И он усмехается.

А потом встречает взгляд Тима — затравленный и как будто вопросительный. Пытается ему улыбнуться. У Тима странный вид. Словно чего-то ждет…

— Что?.. — Тим прочищает горло. — Что ты здесь делаешь, Арис?..

— Тебя вызволяю, — таким тоном, мол, разве не очевидно, таким тоном, когда дрогнула усмешка.

Тим размыкает и смыкает бледные губы. У него очередной приступ — отчаяния и боли. Стах просит его:

— Тиша…

Тим хрипло шепчет, проглотив половину звуков:

— Что ты здесь делаешь?

Стах замирает в тупике. Не может с ходу сказать, что здесь делает. Потому что он не шел мимо, не заметил случайно. Он выследил — одноклассника, о котором Тим рассказал, которому — Стах разбил нос. Он выследил, чтобы знать: Тим в порядке, он ни при чем. Тим не в порядке и Тим при чем. И Тим кривит лицо, как будто сейчас расплачется.

— Тиш, ты?.. — и Стах снова теряет способность с ним говорить.

Тим прячется за тонкой рукой, словно не хочет его видеть. Он думает сбежать. Стах срывается с места. Преграждает дорогу. Едва Тим сдвигается на миллиметр, он опережает, лишь бы не отпустить. И он просит о помощи, он умоляет:

— Да объясни же, что с тобой происходит…

Тим не будет объяснять. Тим пытается уйти. Стах снова и снова — не дает ему сделать шаг.

Тим, как маленький мальчик, падает на корточки и закрывает лицо руками. Вышел из строя. Спрятался. Убежал.

Стах опускается следом за ним, думает тронуть его плечо. Тим, как сплошной оголенный нерв, реагирует раньше — и дергается, хотя еще не коснулись пальцы — и они не касаются, а замирают в воздухе.

Тим складывает руки — лодочкой, прячет нос. Выдыхает шумно. Застывают его глаза. Он не спрашивает, он — обвиняет:

— Зачем ты пришел?!..

И Стах, опешив, стискивает зубы. И начинает злиться. Но ему нечего предъявить. И только крутится в голове какая-то каша: «Я-переживаю-схожу-с-ума-мы-что-нибудь-придумаем-я-все-исправлю».

— Зачем?..

Стах не знает, что Тим хочет от него услышать. Не понимает, что должен ему сказать.

Тим замирает. На паузе. Выключает что-то внутри — и запирается в своей раковине, где его — затопило. Он поднимается. Стах — за ним. Тим пытается обойти. Пихает.

— Пусти.

— Нет.

— Пусти меня, Арис. Дай мне пройти.

— Нет.

Раковина дает трещину:

— Да что ты такой?..

Стах удерживает Тима. Они возятся посреди коридора. Тим толкается. Стах пытается его захватить. Как крепость. Чтобы сдался.

Тим вырывается до последнего, пока Стах не прижимает его к себе, уткнувшись носом ему в плечо и зажмурившись…

И Тим замирает.

Они оба.

Какие-то две секунды — только звенит, шумит, грохочет — тишина.

Потом Тим прерывисто хватает воздух ртом — у самого уха. Стах стискивает его крепче. Злится на него за то, что он — «такой». И боится, что Тим спросит. Что-нибудь. Что угодно.

«Арис, почему?.. не по-настоящему?..»

А он снова не сможет — ответить.

Тим медленно — касается в ответ. Обнимает, запутавшись пальцами в чужих волосах.

Стаха обдает жаром. Стах входит в костер. Нет, это очень здорово — Тима вот так держать. Но в том и загвоздка. Господи, лишь бы не встал.

Стах отстраняется первым. Проверяет, как Тим. Успокоился или нет. Спрашивает шепотом:

— Хочешь — в библиотеку?

Тим глотает остатки обиды и слабо кивает.

V

Они плетутся по коридору. Они не говорят о том, что случилось. Стах решает увести Тима — и обезопасить на урок. Не больше, не меньше. Пока у них перемирие. Не больше, не меньше. И он спешит.

Тим отстает. И — касается, вынуждая — замедлиться. Смотрит на руку Стаха, трогает напульсник пальцами. Спрашивает шепотом:

— Это зачем?..

Стах поддается чужому темпу, чужому тихому тону. Сбавляет скорость, сбавляет громкость. Отвечает таким же шепотом, словно у них — секрет:

— Там была кнопка… Чтобы обезвредить фугас. Как у тебя. Только стыднее…

Тим поднимает взгляд. Всматривается в глаза. Что-то пытается найти. Стаху не по себе, и он задирает напульсник — чтобы остановить, отвлечь. Тим отвлекается. Зависает. Возвращает ткань обратно, прячет. Обнимает пальцами… и, помедлив, осторожно опускает их вниз, щекочет ладонь. Стах стискивает пальцы, а они — в ответ. И вдруг получается, что Стах с Тимом идут за руки. Но они делают вид, что нет. Или это Стах делает…

— А фугас разве можно обезвредить?..

— Нет. Вообще-то, нет. Приземлится — и взорвется. Обезвредить в моем случае — это как накрыть собой гранату.

Тим кивает. Держать его неловко, так что Стах планирует отогревать холодные пальцы в ладони. А Тим — переплетает их с чужими.

Как это, блин, получилось?..

А Тим еще говорит, как будто ничего такого:

— Коля, наверное, у Баранки? Объяснительную пишет…

— У зама, что ли? — усмехается. — Она вроде Баранова.

— А еще круглая и сухая. Ну, сухая — это в разговоре…

— Это кто придумал?..

— Это в классе…

Стах перестает улыбаться. Тим сникает. Снова начинает тонуть… и через несколько шагов он шепчет почти обреченно:

— Не хочу, чтобы ты видел…

Стах перестает париться о том, каково — держать Тима за руку. Возвращается во что-то будничное, во что-то склизкое и темное. Ах да. Это трясина. И она затягивает его вниз.

Стах сжимает костлявые Тимовы пальцы — они режутся, чтобы его собственные — пульсировали и ныли. Стах бы понял. Он никого и никогда не старался понимать так. Если бы Тим сказал.

— Помнишь, как ты был у меня дома?

Тим поднимает вопросительный взгляд. Стах говорит:

— Никто не был, а ты был.

Стах тоже не хочет, чтобы кто-то видел, как он живет, чтобы кто-то знал о нем, о его семье… Все знают. Каждый второй может подойти и спросить: «А правда, что твоя мама?» Тим знает больше прочих. Тим видел изнутри.

Иногда Стах мечтает начать с нуля и притвориться, будто он — нормальный, будто он может пригласить кого-то в гости, будто нет чужого осуждения, будто он ни в чем не виноват, когда он — кругом виноватый, хотя, в общем-то, все, что он сделал, — родился.

Стах бы понял. Если бы он только сказал.

Тиму хватает. Хватает короткого: «Никто, кроме тебя». Он принимает. Стах, может, наконец-то пробился, может, они наконец-то нашли какое-то единение между двух «трясин».

И от этого единения небо на них не рухнуло. Земля не разверзлась. Они идут по коридору, и время не замерло, и в классах уроки. Стах выдыхает — и позволяет себе — всего-то/даже/боже — держать Тима за руку.

I

Тим притихший и послушный. Можно спрятать его где угодно, можно даже — от целого мира, можно хранить большой страшный секрет.

Стах заглядывает в библиотеку, убеждается, что Софья занимается книгой, хочет проскользнуть внутрь, а Тим вдруг оживает и удерживает. Стах оборачивается на него. Спрашивает шепотом:

— Ты чего?

— Не хочу допросов…

Стах медлит.

— В северное крыло?

Тим кивает. Стах уводит его за собой. Тим плетется снова притихший и послушный. Пока не начинает замедлять шаг.

— У тебя не будут неприятности из-за меня?..

Стах держит Тима за руку и думает, что за такие фокусы дома скажут, что дома-то у него больше нет. Тим — возвращает в локальное:

— Ты урок прогуляешь…

Ну, это тоже так себе…

Стах усмехается.

— Мои неприятности бывают без причины. Будет причина. Для разнообразия.

— У твоей мамы случится истерика… если она узнает.

Сто процентов.

— Так, ладно, Тиша. Давай мы с тобой договоримся. Если я что-то делаю, я готов на последствия.

— А я этого стою?.. последствий?

Стах усмехается. Переделывает фразу из «Малыша и Карлсона, который живет на крыше», кладет свободную руку на сердце и говорит с придыханием:

— «Ни за какие последствия в мире мы не согласились бы расстаться с тобой. Ты же и сам это знаешь».

Тим опускает голову и улыбается.

— Давай, спроси меня про сто тысяч миллионов криков…

— Арис, это ужасно… — канючит Тим.

— Ты ломаешь мне сценку, — возмущается Стах. — Давай же.

Тим качает головой отрицательно.

— Эх ты, Малыш…

— Хуже только сто тысяч миллионов ударов…

— Нет, я же Карлсон, я улечу.

— Ты не Карлсон, Арис…

— Это все потому, что у меня нет пропеллера? А если я сконструирую?

— Нет… — Тим пытается удержать улыбку. Пытается так старательно, что у него выходит, и он вспоминает: — У меня в детстве была книжка. С тремя повестями о Малыше и Карлсоне. Пока я не решил сушить в ней листья…

— Зачем?

— Это было осенью, — отвечает Тим, как будто теперь-то все стало понятнее.

— Так зачем тебе понадобились листья?..

— Ну… они вроде красивые…

— И все?

— А что еще?..

— Не знаю. Какой прок от высушенных листьев?

— Никакого, если они заплесневели вместе с книжкой…

Стах хочет рассмеяться, пока не понимает, что Тим делился горем. Может, он теперь расстроенный, что книгу с листьями пришлось выбрасывать.

— Ладно, Тиша, «пустяки, дело житейское».

Тим упрямится. И говорит:

— Дурак.

II

Тим отпускает Стаха, когда видит, что Коля сидит на лестнице, уложив на колени локти. Тот поднимает взгляд, услышав шаги. Поднимается сам. И потому, как он стоит на ступенях, а двое все еще внизу, теперь он кажется в полтора раза выше. Стах с Тимом тормозят.

Доберман спрашивает ученого кота одним кивком. Кот теряется. Дает время — на оценку ситуации. Коля скользит взглядом по Стаху без интереса. Приоткрывает рот, трогает языком ряд верхних зубов слева. И все это с такой мордой, как будто он глубоко задолбался — в яслях.

Фигли он здесь забыл-то?

Тим говорит:

— Историк обычно не выходит. Я думал…

Коля отворачивается и обрывает утомленно:

— Где рюкзак?

Тим как-то виновато ежится, мучает запястье.

Стаху не нравится тон.

— Одноклассников-шакалов отчитывай.

Коля игнорирует. Забирает свои вещи с лестницы со словами:

— Ладно. Может, я… Если чего узнаю…

Он спускается к Тиму — и тот визуально уменьшается, кивает. Коля, может, чего-то ждет. Но, не дождавшись, собирается идти.

Тим опоминается:

— Уходишь?..

— А я дурак, чтобы остаться?

— Куда?..

— Так… перекантуюсь где-нибудь. Не на урок, — слабо улыбается. Серьезнеет, произносит неуверенно: — Может… еще увидимся.

Коля выходит в коридор.

— Ты же знаешь?..

Он послушно тормозит.

— …что можешь остаться?

Коля, не оборачиваясь, хмыкает:

— Нет, Лаксин, ошибаешься.

Тим не понимает. Переводит взгляд на Стаха как на единственно возможную причину. Причина прячет руки в карманы и ничего не говорит. И не скажет. А то опять будет «дурак». А Коля вон нет. Ушел — и не парится.

III

Тим снова задумчивый и грустный. Он почему-то не захотел подниматься. Сначала вроде начал, потом остался, ухватившись за перила — к ним спиной. Ставит одну ногу повыше, сгибает. Смотрит на Стаха, словно задает вопрос. Тот садится напротив.

Тим отводит взгляд. Стах — тоже. Дурацкий голос тонет в жалком эхе лестниц:

— Я надеялся, что это не ты. Когда они побежали. И даже когда сказали, что они запрут тебя, я надеялся, что это не ты. Я говорил себе: «Нельзя так просто взять и найти человека среди двух корпусов».

— Арис… — Тим просит его, просит замолчать.

И Стах замолкает. Он прекрасно понимает, что ни сейчас и, может быть, ни завтра, ни через неделю, ни через месяц они не смогут обсудить. Тим ему не позволит.

Стах усмехается. Безрадостно. Никак. Пытается что-то починить, облегчить ситуацию или хотя бы минуту: достает Тиму пирожное, отдает. Тим принимает. Смотрит на Стаха несколько секунд, а потом к нему спускается. Стах убирает рюкзак наверх, садится ровно.

Тим прижимается бедром и в целом как-то очень близко… и, посидев немного, зачем-то начинает приставать: касается указательным пальцем тыльной стороны ладони. И даже чуть улыбается, хотя выглядит грустным. Стах склоняет голову, чтобы проверить, точно или нет. Тим замечает, тушуется. Говорит:

— Отвернись.

— Почему?

Тим ничего не отвечает.

— Нельзя смотреть на тебя? — насмешливо хмурится. На молчание начинает доставать: — Совсем? Ни капли? И даже секунду? Полсекунды? Одну десятую секунды?

— Ненавижу, когда пялятся…

— Пусть пялятся. Подумаешь.

Тим не соглашается.

— Что? Не подумаешь?

— Хочу большую коробку. Чтобы в нее прятаться…

— Прямо посреди урока. Представляю. Вызвали к доске — а ты в коробку. Со словами: «Ненавижу, когда пялятся».

— Удобно, — тянет уголок губ. Потом говорит: — Меня к доске не вызывают… Ну, почти… Последний год точно…

— Почему?

— Ну… я плохо это переношу…

— Ты молчишь?

Тим не рассказывает, что делает. Стах додумывает сам:

— Ты стеснительный? Поэтому неразговорчивый?

— Нет.

— Нет? — как попытка выудить мотив.

— Нет.

Стах выжидает паузу и усмехается. Решает, что это забавно:

— Не хочешь говорить, почему не хочешь говорить?

Тим улыбается.

— Это не то чтобы «не хочу». Просто…

— «Просто»? — Стах не верит.

— Есть поговорка в тему.

— О твоем сложном «просто»?

Тим тянет уголок губ. Жмется плечом. Недолго. Это вроде толкнул, но по-лаксински: больше ласково, чем дурашливо.

— Не хочешь поделиться?

— Чем?

— Поговоркой, Тиша.

— А. Это не очевидно? «Молчи — за умного сойдешь».

— Так ты поэтому неразговорчивый?

— К молчаливому не придерешься.

— Это чтобы не язвили в ответ? Акт пацифизма? Самый громкий, — усмехается. Потом думает вслух: — Может, когда ты под пулями — смысл? Если никому не слышно в этом грохоте…

Тим сникает — и уходит в себя. Стах проверяет, как он, боится, что задел. А Тим, подумав, отвечает:

— Нет.

Стах быстро учится:

— Не хочешь поделиться?

Тим, ясное дело, не очень хочет. Но сдается и неохотно поясняет:

— Молчание похоже на петлю. Чем больше тянешь, тем туже…

Стах серьезнеет.

— А если от этого зависит твоя жизнь?

— Тем более.

— Представь, что тебя ранили. И ты лежишь на поле боя. Придется звать санитара. А он может не услышать даже с десятого раза.

Тим, наверное, очень ответственно представил — и зависает. Решает:

— Дай бог, чтобы его глаза были ясными.

— Не скажешь?

Тим качает головой отрицательно.

— Ты же умрешь. Это из гордости?

— Нет.

— А почему?..

Тим замирает как-то беспомощно.

— Это не страшно? Если не услышит? Или еще хуже — услышит?

— Почему «еще хуже»?

— Может, он скажет, что меня не спасти…

— А если спасти?

— А ты уверен?.. что есть смысл?

— Серьезно, Тиша? Ты жить не хочешь?

— Не хочу быть «потерянным поколением»…

Стах перестает выпытывать. На минуту оставляет Тима в покое. Он никогда не думал, каково мириться с памятью. Это было не главное. Главное — выбраться. А потом забыть все к чертовой матери. Спрятать так глубоко, чтобы никто не дотянулся, даже он сам.

— А ты «потерянное поколение»?..

Тим молчит. Потом слабо улыбается, как если бы расстроился, но наивность собеседника его тронула. Он кладет голову Стаху на плечо. Выдает простуженно:

— Я понял, почему с тобой хорошо. Я для тебя не потерянный.

Тим иногда такие вещи говорит…

— Ты для меня найденный, — отбивается Стах. — А может, я не санитар. А то все пытаются лечить, каждый второй… Решено: буду боевой товарищ. Потащу на себе, даже если шансы выжить — сотня к одному. Даже если ты начнешь сопротивляться.

— А потом окажется, что по дороге мне прострелили голову…

— Нет. Я же буду держать глаза ясными. Даже если ты меня посреди ночи разбудишь. Разбудишь и спросишь, — Стах вспоминает школьные угрозы, — теорему Пифагора.

Тим слабо морщится и пытается удержать улыбку:

— Нет, таких кошмаров не спрошу…

— Какие спросишь?

— Кошмары?.. — Тим всерьез озадачивается. Но в итоге, не придумав ничего достойного, он говорит: — Ну… я из тех, кто будит, чтобы промолчать…

— Не верю, — усмехается Стах. Но Тим не доказывает обратного, поэтому он спрашивает: — Ты уверен, что за этим?

У Тима опять какая-то ошибка в коде: он тупит, чуть не выдает синий экран. Потом признается:

— Не знаю… Папа не спрашивает.

— Не спрашивает, почему ты его разбудил?

— Нет. Это спрашивает. Спрашивал. Сначала. Потом перестал.

— Почему?

— Ну… говорит, что весь в маму…

— Она его тоже будила?

— Нет. Может. Не в этом плане…

— А в каком?..

Тим зависает. Болезненно. Закрывает глаза. Ничего не отвечает.

Стах чуть толкает его — и больше дурашливо, чем ласково. Тим не отлипает. Стах чуть склоняет к нему голову. Смотрит внимательно. Тим уставший и тихий. И очень уютный. Стах обещает ему шепотом:

— Я спрошу. Когда поедем в Питер. Буду спрашивать каждый раз. Может, однажды ты ответишь, — усмехается.

Тим утыкается носом в его плечо и замирает. Касается коленкой коленки. Стах отталкивает своей как будто шутливо. А на самом деле — нет, ни фига не шутливо. У Тима такие коленки, что лучше бы их от греха подальше.

IV

Стах прогулял урок. Это второй раз в жизни. И все потому же. Об учебе думать как-то не получается. И о том, что прогулял. Хотя, наверное, надо.

Теперь его положение зависит от того, нарушит ли Антоша обещание, что больше ни за что не прикроет. Если нарушит — Стах окончательно перестанет его уважать, зато не получит дома. Не нарушит — придется зауважать. Лучше бы нарушил… а то Стах и дома получит, и Антошу еще начнет считать за нормального человека… Так себе события.

Он входит в кабинет. Ждет, что его спросят. Где был, куда пропал. Молчит даже Архипова. Значит, она думает, что в курсе и скучно. А если она в курсе и скучно… Вот Антоша, ну что за человек такой?.. Тряпка, а не человек. Но — спасибо.

V

Уже минут десять от урока — смешки. Хотя половина класса порядком раздражена. Судя по общим настроениям — всем надоело еще за прошлый урок. Стах понимает: его Антоша в принципе бесит, а сегодня так и вовсе бьет все рекорды…

Он переспросил уже раз двадцать, что там, на доске. Перебивая объяснения. Сначала нервировал учителя и одноклассников, потом нервировал соседку по парте. Она так взвилась, что на него накричала.

И со всех сторон: «Шест, задолбал! Где ты очки посеял, придурок? Иди домой уже!»

Стах с грохотом отодвигает стул.

— Можно выйти?

— Ну иди…

Стах встает с места, а потом подходит к Антоше и тянет вверх за шкирку.

— И куда вы вдвоем собрались? Сакевич?

— Надо поговорить.

Стах вытягивает Антошу из-за парты и толкает вперед, как на эшафот. Класс гудит.

— Знаю я эти ваши разговоры! Куда? Вернитесь! Сакевич.

Стах выставляет Антошу за дверь, выходит сам. Учительница вроде хочет за ними пойти, но Стах перед тем, как закрыть, уставляется на нее. Качает головой, мол, не надо. И, может, что-то в нем есть — твердое, убежденное или убеждающее, потому что она неохотно, но все-таки дает согласие.

Стах запирает. Наступает — и Антоша пятится, пока не вжимается в подоконник. Стах скрещивает руки на груди.

— Где очки?

Антоша молчит.

Стах уже был дипломатичным и понимающим до скрипа зубов. Теперь он обычный, и он шепчет:

— У меня лимит терпения исчерпан за сегодня. Я тебе по роже съезжу насчет три. Раз.

— Я споткнулся и сломал их, ясно? Что ты прикопался?.. Надо просто носить линзы, как ты… но с ними же в глазах ковы-…

— Два.

— Да ты слушаешь или нет?!

— Двух с половиной не будет, — предупреждает.

— Ну и бей, пожалуйста!.. — и весь сжимается.

Стах набирает полный рот воздуха и с шумом выпускает. Смотрит на Антошу как на пропащего. Не врубается:

— Было бы кого защищать…

— Я сломал, я тебе говорю. Я упал.

Стах захватывает Антошу, почти душит.

— Я похож на идиота?! Ты меня плохо знаешь? Или я тебя? Думаешь: не чую, когда ты мне заливаешь? Что они тебе сказали?

Антоша хрипит:

— Я сломал, я сломал, я сломал!..

— Сакевич! — учительница все-таки решает их проверить. — Я твою маму вызову! Ты понял?! Что ты здесь устроил?!

Стах отпускает Антошу и прячет руки в карманы.

— У него свистнули очки.

— Что?..

— Я сломал!

— Не ври.

— Я не вру!.. — кричит Антоша с отчаянием. — Я сломал! Я сломал, ты слышишь, что я говорю?!

Стах цокает. Антоша проскальзывает в кабинет мимо учительницы.

— Сакевич… — говорит она впечатленно. — Я от тебя не ожидала…

Бывает.

— Такой мальчик…

Пусть ему платят за эту фразу всякий раз, как ее произносят. Он проходит мимо и говорит:

— Напишите замечание. Может, полегчает.

Она, видно, выпадает в осадок, потому что не находится с ответом. Она просит дневник. Стах отдает. Стекает вниз на стуле и полулежит за партой с расслабленным видом. С расслабленным хотя бы от того, что все взгляды — обращены в его сторону.

Пока учительница пишет, класс сидит в гробовом молчании, как будто понимает, чем грозит. Никто не смеется, никто не охает, никто не злорадствует. Стах усмехается: нет, ни хрена они не понимают.

— Вот полюбуйтесь, что пришлось писать! — говорит она и поднимается с места. Зачитывает вслух: — «Увел одноклассника посреди урока в коридор, чтобы избить». За такое, Аристарх, вообще-то, отчисляют. Я бы твою маму попросила прийти, если бы не знала, как она строго к этому относится…

Она бросает дневник ему на парту со словами:

— Я в тебе разочарована.

Он усмехается. У него почему-то в голове застрял эпизод из страны чудес.

— «Рубить сплеча…» — прочитал Король и снова взглянул на Королеву. — Разве ты когда-нибудь рубишь сплеча, душечка?

— Никогда, — сказала Королева.

И, отвернувшись, закричала, указывая пальцем на бедного Билля:

— Рубите ему голову! Голову с плеч!

VI

Едва звенит звонок, Стах собирает вещи и вылетает из кабинета. Антоша, застегивая рюкзак на ходу, семенит за ним. По дороге сносит парту.

— Шест, ну получишь же…

— Боже, что за идиот?..

Антоша догоняет Стаха. Тот с разворота заряжает ему в скулу кулаком. Антоша, пошатнувшись, уставляется во все глаза. Стах поправляет ему пиджак. Отряхивает. Приближает лицо к его уху и говорит:

— Три.

— Стах, прости, что так вышло…

— Все. Хватит, Шест. Разговоры окончены. И об этом я скажу один раз. Я скажу один раз — и если ты вякнешь, я за себя не отвечаю. Кивни, если понял.

Антоша кивает и наконец отстает.

VII

Стах замирает в туалете, упираясь ладонями на раковину. С лица капает вода. Он тяжело дышит. Он чувствует, что его замыкает — и кислорода становится чудовищно мало. Сам виноват. Что ж его так коротнуло, что ж он не дождался звонка? Черт.

Черт-черт-черт-черт-черт.

Может, его клинит. Может, Антоша ни хрена не врет, а у него уже дефицит справедливости, а виноватых — целый класс.

Ну что за кретин. Он же получит. Он получит — и не за прогул. Прогул — это фигня теперь. Молодец.

Пошатнувшись, он отступает — к стене. Скользит по ней вниз. Ему перекрыло дыхание и перекрыло мысль. Кровь пульсирует в висках, перед глазами — она же.

Он зажмуривается и пытается — протолкнуть проклятый кислород. Давай же. Десять, девять, восемь…

Несется поезд.

Это в Питер.

Однажды заберет. И Тим будет смотреть в окно, пока не покажется, что небо за ними бежит — и не может догнать. А там в квартире… такие большие окна, словно весь этот город — в солнце — может поместиться в одной их комнате.

Свет просачивается сквозь кровавую пелену.

Стах выдыхает и открывает глаза. Вода все еще бежит. Возвращается звук — идут мимо гимназисты. Он разрешает себе полминуты. А затем встает на ноги. Намыливает руки в третий раз. Смывает. Закручивает краны. Подхватывает с пола рюкзак, закидывает на плечо и выходит.

Он дал Тиму слово. Значит, они уедут. А до тех пор — пропади все пропадом.

I

У Стаха было время принять неизбежное. Может, он и думал не показывать дневник, выдрать страницу или потерять весь рюкзак к чертовой матери где-нибудь в канализации. Но потом… потом он решил, что нечего бегать. Она найдет другой повод. Не сегодня, так завтра. Какая разница?

Он не собирается ждать, оттягивать. Едва садится за уроки, едва она заходит и ставит табурет, он говорит:

— Мам. Сегодня кое-что произошло в гимназии.

Она садится, как падает, с готовностью играть в трагедии главную роль.

— Аристаша, что такое?..

— Шест посеял очки. И над ним смеялись, что он переспрашивал, чего написано на доске. Я не выдержал и главного клоуна вытащил из кабинета. Я в курсе, что не прав и что меня могли бы вытурить. Но все уже случилось.

Он двигает ей дневник.

Она открывает и читает замечание. И ахает. И говорит ему: ну как же так, ну что же такое он делает, ну он же лучший ученик в классе, ну он же приличный мальчик, а что подумают люди, а что сказать отцу.

В общем-то, все эти реплики Стах слышал и раньше. Ему сегодня кажется, что он идет по заученному наизусть сценарию: «Люди подумают, что заслужил», «Давай не будем говорить отцу», «Пожалуйста», «Пожалуйста», «Пожалуйста».

Под конец она решает, что он перечитал книг и еще не понимает в силу возраста, что с некоторыми вещами просто нужно мириться.

Он надеется, что никогда не «вырастет». И злится на Тима за то, что тот «повзрослел» и взял в защитники не дурака, а шакала.

II

Тим пропал — и до конца недели. Стах устал удивляться и ждать. Устал переживать, устал болеть — без Тима. Но толку от того, что он устал? Все равно ничего не меняется. Он поселяет Тимов фантом в мысли, в свою комнату и за последнюю парту в любом классе, где приходится держать рассудок весь урок, а то и пару. Он бы ушел сидеть назад — к фантому, но так и не придумал предлога.

У Антоши появились новые очки. Архипова обстригла свои всегдашние косички, сделала себе какое-то модное каре беспонтовой лесенкой, забрала в хвост так, чтобы от хвоста осталось лишь название: все торчит по бокам.

Соколов зарос щетиной и обзавелся синяками под глазами — живописней, чем обычно: теперь он похож на запойного трудоголика пуще прежнего. Стах надеется, что мать не вздумает зайти в ближайшее время к нему на разговор.

В остальном все идет своим чередом: шакалы болтливы и безнаказанны, обмудок Коля неболтлив и наказан — непонятно за что.

Стах занят тем, что выкрадывает время в перемены и немного после уроков: исправляет свои четверки. Под учительскую подпись. И по официальной версии, что это просто так, для дополнительных баллов: учителям объясняться с матерью не хочется поболе, чем ему.

Все это происходит днем, без Тима. По ночам он периодически бывает. Радоваться нечему. Он даже во сне обижается. По разным поводам. Или без повода. Как у него получится.

Один раз приснилось, что он сидел на корточках у двери в свою квартиру. Стах сказал: «Я нашел твои ключи». А Тим ответил, что незачем: все сгорело дотла. Капец как неловко…

В общем, с Тимом нигде не ладится.

III

Стах терпеть не может субботы. За то, за что их любит большинство. Учеба кончится на полтора суток. Мать куда-нибудь потащит в воскресенье… и целый день заставит улыбаться… и вечером Стах, упав на кровать, подумает с наслаждением: «Боже, как хорошо, что завтра понедельник».

Соколов сидит хмурый и, видимо, тоже субботе не рад. Он кривит лицо, просматривает классный журнал. Поднимает на Стаха взгляд — и как будто просительный. Интересуется:

— Лофицкий, ты не знаешь, где твой друг гуманитарный? Он к тебе-то ходит? На «факультативы»?

Соколов уверен, что «факультативы» — фикция. Сложно его винить, когда с Тимом никакого прогресса. Причем по всем фронтам.

— Факультативы мне запретили.

Только Тим даже не знает — так он часто «ходит». Но об этом Стах молчит. И вымученно улыбается. И кажется, что умоляет: «Отвалите».

Соколов вздыхает:

— Твоей бы матери и Тимофея какого-нибудь…

— Пожалейте Тимофея, — просит Стах.

Архипова сидит рядом, вся подавшись вперед: не стесняясь, греет уши. Она сегодня нарядная, насколько позволяет форма, и светится. Соколов подпирает рукой голову и смотрит на нее задумчиво.

— У тебя сегодня день рождения?..

— Не у меня, — она улыбается. — У подруги.

— Странно: выглядишь как именинница ты.

— Может быть, — ей, бесспорно, приятно.

— Ну, смотри… Именинницы — обидчивые барышни. Оглянуться не успеешь, как повторишь сценарий Монте-Кристо.

— Это который?..

Стах не понимает:

— Который — граф или сценарий?

Архипова, не оценив, выделяет тоном специально для тупых:

— Сценарий.

— Ну, это, Алена, который в романе Дюма.

Соколов пытается держать лицо.

— Спасибо. Все, конечно, встало на места. Больше всего, что ты умнее всех. Как обычно.

Стах трет веки пальцами утомленно. Хочет ее задеть, интересуется:

— О чем хоть ты общалась с ним?..

— О разном, — она не теряется и задирает нос. — Позвала к подруге. Отмечать.

— Это на день рождения-то? — Соколов включается в события. Кривит губы в усмешке: — Лаксин и вечеринка? Что-то я сомневаюсь в успехе этой комбинации…

— Что-то я тоже, — соглашается Стах.

— А вы, конечно, много о нем знаете, — обижается Архипова.

Соколов поднимает вверх руки, мол, что вы, что вы, мы не претендуем. Стаху — забавно.

Архиповой — нет:

— Что ты опять насмехаешься?

— Ну, если бы ты «много о нем знала», ты бы поняла, что ничего о нем не знаешь.

— А я вот думаю, что у вас был подход неправильный…

Стах запрокидывает голову в усмешке. Соколов наблюдает за обоими — умиленно.

— Ты вообще редкостный хам… Не понимаю, почему он еще не сбежал от тебя. Хотя, подождите, может, и сбежал. На факультативы он твои не ходит.

Соколов, набрав полные легкие, выталкивает воздух до точки:

— Я думаю, Архипова, что не в факультативах дело… — фраза очень похожа на тяжелый вздох.

— Вы просто набросились на него со всей этой физикой.

Стах не собирается продолжать — и молчит угнетенно.

— Архипова, золотце, мы понимаем, что любовные дела — это такие… тонкие материи, нам не особо доступные. Но у нас есть понасущнее. Пошла бы ты погуляла. Перемена еще пять минут.

— Да дело не в том, что любовь…

— Все, я пошел, — решает Стах — и поднимается с места.

— Лофицкий…

— Перемена еще пять минут.

IV

Стах выходит и присаживается на подоконник, отняв одну ногу от пола. Какое-то время из привычки высматривает в коридоре кого-то, кого точно не высмотрит. Потом вроде смиряется и замирает без мысли.

Но мысль пытается.

«Да дело не в том, что любовь…»

Сука. Застряло. Хочет обосноваться и что-то сказать.

А Стах вот не хочет. Не хочет оправдываться ничем — что бы там ни было — к Тиму. Он не собирается об этом думать. Тим вот не хочет о своих одноклассниках, Стах не хочет о своих чувствах. Все честно. Они друг друга стоят…

И ведь главное: как она просто сказала! Подумаешь! Подумаешь, у нее «любовь».

Да Господи, она с ним один раз говорила.

Стах бесится. И цокает. Это не ревность. Это обыкновенная обида. И может, злость. И может, зависть. Что она так запросто, что у нее «любовь», а Стах стискивает зубы и вдалбливает себе в голову: «Что бы там ни было».

Да пошла она к черту. Зачем вообще влезать в чужой разговор?..

Кранты.

V

После физики Соколов наблюдает Стаха заранее виновато и просит:

— Лофицкий, задержись на пять минут. Я в курсе, что у тебя своих головняков хватает, но мне, честно, надо только пять минут.

Стах валится обратно на стул. Сползает вниз, прячет руки в карманы брюк.

Соколов дожидается, когда все выйдут, особенно самые любопытные и самые влюбленные. Поднимается и плотно закрывает дверь, приглушая хор голосов из коридора. Возвращается к себе. Садится и… как бы все. Он пялится на Стаха и молчит.

Стах не может удержать усмешки, хотя вообще не весело.

— Мне скоро на урок. Вам бы поторопиться.

— Да. Точно. Да… — теперь и Соколов усмехается.

Усмехнуться ему проще, чем продолжить.

Тим, походу, заразный.

— Андрей Васильевич, — просит Стах.

— Вы не увидитесь? В выходные или?.. не знаю… Я вот сейчас подумал, что гулять тебя, наверное, тоже не особо пускают.

Стах торопит события:

— Хотите что-то передать?

— Да. Вообще — да, — соглашается. Потом опять сходит с темы: — У Лаксина отец бывает дома?

— Я не слежу.

— Это ясно… Я к чему затеял? Все пытаюсь его вызвонить, но всякий раз, как пытаюсь, похоже, трубку берет Лаксин младший. Он в жизни-то не разговорчивый, а тут… сначала трубки бросал, потом просто молчал. То ли из интереса, то ли издевается… черт разберет. Но это ладно, это к делу не относится. Ты не знаешь, чем Лаксин старший занимается?

— Не очень.

— Меня просто терзают смутные сомнения… Он на педсоветы-то приходит иногда — и ни сном ни духом, что у него творится с сыном. Причем он выглядит прилично, соображает, что к чему. Только сидит, кивает, грустно улыбается — и ничего не говорит. Сына обнимает. Ну и Лаксин тоже — жмется, как ребенок. Я вот не знаю: вроде же не наплевать. Что там у них в семье? Он алкоголик, наркоман?.. Я уже напридумывал всякого… Хотел о маме спросить. Лаксин замолчал. Она умерла?

— Вроде просто уехала…

— Бросила сына?..

Стаха выводит из себя, как будто Соколов ковыряется в личном. С тем же успехом он мог бы Стаха расспрашивать о его собственной семье.

— Что передать? Чтобы отец позвонил?

Соколов мягко улыбается:

— Ты-то передашь. Лаксин — вот, где в телефоне поломка. До адресата не дойдет.

— Вы предлагаете мне с его отцом душевно поболтать? — усмехается Стах.

— Да ну тебя. Нет, разумеется. Просто… поговорил бы ты с другом… Может, у тебя выйдет достучаться. Потому что у меня — не выходит. Уже плевать на учебу. Просто жалко пацана… — и вдруг Соколов смеется — сам над собой. Снова смотрит на Стаха виновато и спрашивает, как извиняется: — Ты понимаешь вообще, о чем я?..

— Не дурак.

— Да это не только умом же…

Да. У Стаха ноет внутри весь разговор. Поэтому разговора не хочется.

— Я просто, знаешь, как бы он с собой… — Соколов не заканчивает, а Стаха так перемыкает, словно закончил. — Совесть по ночам грызет авансом. А я не знаю, что делать.

Не он один.

— Он не слышит. Я не могу с ним говорить на эту тему, если хочу с ним говорить после. Вы не понимаете. Это так не решается. Не с Тимом. Нет такой формулы, чтобы подставить данные и подобрать слова. Да и данных-то… — Стах усмехается — и досады в этом больше, чем усмешки. — Нашли, кого просить. Можете вон Архипову — она влюбленная и тонко чувствует. А я, блин, слон в посудной лавке — даже войти не успеваю, как уже наворотил…

Соколов наблюдает его несколько секунд молчаливо. А потом переплетает пальцы в замок и наклоняется к Стаху с улыбкой. Что, очередные откровенные разговоры, «как с другом»? Стаху заранее не нравится. Быстро взрослые из «Я не знаю, что делать» переходят в «Сейчас я объясню тебе всю суть вещей».

— Барышням очень хочется думать, особенно тем, что помладше, что мужчина их заметит, услышит и в конце еще преобразится. А потом они, несчастные, плачут, как же умудрились выскочить за тунеядцев и подлецов… но это к делу не относится. С другом, как с барышней, покивать и согласиться для виду не прокатит. И как раз потому, что он придет в посудную лавку — и все разгромит, а не будет таскаться на цыпочках, смахивать пыль с коллекционных тарелок и нежничать. А если Лаксин после этого с тобой общаться не станет, я бы на твоем месте подумал, стоит ли тогда в целом.

Там сложно. Соколов не понимает. Никто не понимает. Даже Стах толком. А тут к нему лезут и говорят: «Стоит ли тогда в целом?» Да откуда им знать, чего стоит Тим. Каких усилий, каких ресурсов — и каких, мать их, сокровищ. Но Стах не Архипова, чтобы запросто ляпнуть о чувствах. И он молчит.

— Ну чего? Дружба важнее человека?

Стах, не выдержав, усмехается. Он поднимает злые блестящие глаза на Соколова — и ненавидит за каждое произнесенное им слово.

— Вы ни черта не знаете.

Он поднимается. Забирает рюкзак. Соколов пытается:

— Так вы же ничего не объясняете… Откуда же мне знать?

Стах быстрым шагом идет к двери.

— Лофицкий, тормози.

Он встает на месте, взявшись за ручку.

— Ты действительно думаешь, что это тот случай, когда нужно молчать?

— А я много знаю, по-вашему?

— А кто знает, если не ты?

— Да хватает болтунов и шакалов. В классе его поспрашивайте. Каждый второй — эксперт. До свидания.

— Ты ведь не понимаешь, что я могу еще хуже сделать?.. — выходит и разочарованно, и отчаянно.

Стах оборачивается на него:

— Как вы сказали? Мне своих головняков хватает? Не там ищете. До свидания.

— До свидания, Лофицкий. Друг из тебя, ты извини за прямоту, хреновый.

Стах хлопает дверью.

VI

День какой-то дурацкий. С утра. Спасибо Соколову. Настроение, как в праздник, — хоть стреляйся. И единственное, что держит Стаха в относительном порядке и покое — мысль, что он может. Он может пойти к Тиму, может увидеться с ним, может без факультативов, чем бы все ни закончилось и что бы затем ни началось дома. Имеет право. Хреновый он друг или нет. Это он и без Соколова знает, так что…

VII

В гимназии сюрпризы не кончаются. И неравнодушные души тоже. Стах не успевает выйти за ее пределы, как его валят в сугроб. Сносят в сторону, как будто ничего не стоит. Через секунду прилетает кулаком по челюсти. Резко темнеет, взвывают десны, рот наполняется стальной слюной. Стах швыряет в напавшего снегом и пихает ногой в живот. Видит перед собой Колю. Обалдевает:

— Ты не поздновато очухался, нет?..

Коля тяжело дышит. Но ничего не делает. Только смотрит. Но, боже мой, как он смотрит! С пренебрежением, отторжением, обвинением… А потом и вовсе делает такой вид… что нафиг надо, что наплевать, что нечего тратить время. Стах опять не оправдал чьих-то надежд и ожиданий. И не понимает, какого черта его задело. Может, уже через край?..

Коля собирается уходить, а Стах сбрасывает рюкзак, поднимается на ноги и гонится за ним, как за ускользающим шансом что-то исправить. Сбивает его с ног, валит в снег и набрасывается. Он успевает несколько раз заехать Коле по лицу. А затем тот прикрывается руками, молча, стиснув зубы, терпит — и не дает сдачи. Он не дает сдачи и злит еще больше. Глупость какая. Стаху хватает минуты, чтобы выбеситься окончательно:

— Что?! Теперь-то что?! Уже начал. Кулаки марать об меня противно?!

Коля спихивает Стаха с себя. Ему легко уложить драную кошку на спину и вмять ее в тротуар. Легко приподнять за грудки, когда она пытается вырваться и брыкается, отдирая слои утрамбованного снега пятками и собирая его под подошвами. Коля отвечает ровно:

— Ты идиот, Сакевич, каких поискать, — и отталкивает.

А потом валится на снег рядом.

Они лежат. Посреди дороги. Замершие, как оглушенные. Часто и отрывисто выпуская пар в серое небо. Прохожие обходят их. Иногда с замечанием, чего разлеглись, но чаще — молча. Потому что никому нет дела, что там у двух подростков в сравнении с масштабом больших и настоящих взрослых проблем.

Стаха тянет разораться. Потому что он чувствует себя неправым — и не знает, за что. Виноватым, как обычно, — просто так, по умолчанию. Но он делает вид, продолжает делать вид, что ему такое — раз плюнуть. Он спрашивает таким утомленным тоном, словно принимая весь взрыв гнева нутром, спрашивает, как будто и не Колю вовсе, а всех разочарованных в одном его лице:

— А ты чего ждал?

— Не знаю. Ничего…

Тогда что у него вечно с рожей? Если «ничего»?

Стах проверяет зубы языком и, убедившись, что все на месте и целы, сплевывает кровью на грязный снег. Пытается подняться, когда Коля вынуждает его замереть и вдруг выдает:

— Я думал, что струсишь. А ты идиот. И я тебя ненавижу, что ты идиот. Все равно что ребенку объяснять: огонь опасен. А он тебе: «Огонь опасен, но пошел бы ты нахер». И он весь в ожогах. А ты идешь нахер. И думаешь: «Вот упрямая сука», — но сделать ничего не можешь.

Взрывная волна перестает развертываться, встает на паузу. Стах уставляется на Колю.

— Я за это получил?..

— Нет, — перемирие окончено, и Коля поднимается на ноги, ищет рюкзак, куда-то сброшенный, как балласт, в разгар стыдной потасовки. — Получил ты за то, что стукач.

— Че сказал?

Стах поднимается за ним, поднимается неровно и, пошатнувшись, хватает за воротник. Шипит:

— Повтори.

Коля рычит в ответ:

— Ты меня сдал Соколову. Вот, чего я точно не ждал.

— Это он тебе сказал?!

— Я могу сложить два плюс два.

— Ни хера!

Они пялятся друг другу в глаза. Сканируют несколько секунд. Коля сдается первый — и его взгляд теряет прямой фокус, начинает метаться. Он отступает:

— Не ты?..

— Я не стукач.

— Больше никто не знал.

Стах пытается вспомнить, что такого выдал Соколову. Он не называл имен, не давал намеков. Он отпускает Колю. Он тоже пытается разобраться:

— Это не пальцем в небо? Я сказал ему: пусть вопросы задает своему конченому классу, — и Стах вдруг осекается. Он переобщался с Тимом, он добавляет: — Без обид.

— Так если конченый, — Коля без обид. Вздыхает, смеряет Стаха взглядом, вздыхает снова, объясняет, словно должен, а не словно хочет: — Он спросил, за что дали кличку.

— Что?.. Какую еще кличку?..

— Повстанец.

Стах усмехается. Криво. Смотрит на него. Как впервые видит. Потому что не видел раньше. Совсем. Потому что Повстанцем Колю назвали давно. В тот первый раз, когда он прижал Стаха к стенке и сказал ему: «Не смей». Не смей лезть в эту трясину?..

«Че, Повстанец, решил продать демону душу, чтобы спасти упыря?»

«Он за тебя переживает больше, чем за меня»…

Стах говорит, как шутит:

— Гордая такая кличка… — хотя, вообще-то, уже не шутит.

Коля игнорирует. Отряхивает рюкзак, надевает. Стах возвращается за своим.

Какое-то время они молча приводят себя в порядок. Коля трогает рассеченную губу сначала пальцами, потом — языком.

Остатки взрыва рассеиваются, очаг затухает где-то в глубине, оседает на самое дно.

Стах не знает зачем. Зачем он говорит:

— Я иду к Тиму.

Коля поднимает взгляд. И какой-то потерянный. Ожидающий. Этот взгляд не нападал. Ни разу до этого. Пока Коля не решил, что Стах Тима сдал. Стах бы Тима не сдал. Никогда.

Коля тормозит. А потом кивает… и собирается уходить.

— Ты?.. — Стах вроде и хочет позвать, но одергивает сам себя: да, на одной стороне, ну и что?

Коля оборачивается и встает на месте. Он встает на месте и признается:

— Я не знаю, где он живет.

— Нет?..

— Он не особо общительный парень. Если ты не заметил…

— Не заметил, — отрезает Стах.

Вышло резко. Он не планировал, что выйдет так резко. Он выходит из разговора. Коля стоит и смотрит ему вслед. Стах думает, что пожалеет. Уверен. Стах спрашивает на Софьин манер:

— Идешь или нет?!

Доберман равняется с драной кошкой — и опускает голову, и молчит. В приятели Тима он годится больше, чем Стах. Угрюмый сторожевой пес: шутки в сторону, настроение в подвал и эта дурацкая манера… молча держать удар.

I

Двое стоят на лестничной площадке. Темно. Полярная ночь: ближе к трем часам начинают опускаться сумерки — и мутное окошко пропускает света все меньше и меньше — кажется, почти по минутам. Стах стучит уже четыре — Коля считает. Коля считает и не верит в успешность операции. Стах усмехается:

— Побольше надежды, Повстанец.

Нет, а чего он ожидал? Что Тим откроет — и сразу?

— Может, пойдем?.. Его дома, наверное, нет…

Стах решает, что Коля — слабак. И злорадствует про себя. Но, судя по Колиному выражению лица, про себя Стах злорадствует громко.

Замок начинает скрежетать. Стах уставляется кичливо. Съел? Коля тяжело вздыхает.

Тим приоткрывает дверь — со Стаха слетает спесь. Мир сужается до Тима, Стах — уменьшается за миром. Смягчается. Унимает улыбку — до осторожной.

— Привет, Котофей.

— Т-ты чего?.. здесь?..

«Соскучился».

Все время что-то мешает произнести. Больше всего — когда хочется. Стах отступает, вспоминая о причине или, скорее, об удобном предлоге для молчания, перестает улыбаться и кивает на Колю:

— Я не один.

Тим открывает дверь шире. И глаза у него тоже распахиваются — в тихом ужасе. И губы размыкаются. У Тима — драматическая сцена. Тим спрашивает:

— Вас избили?..

— Что? Нет. Мы подрались.

Коля пихает Стаха в бок.

Тим леденеет:

— Что?..

Коля вклинивается лающе-сиплым голосом:

— Да ерунда, повздорили. Ничего страшного.

По Тиму не скажешь.

Коля говорит ему, как ребенку, с нажимом:

— Такое случается, Лаксин. Два парня могут подраться.

— Из-за чего?

Двое замирают в тишине под свинцовым взглядом. Не зная, что ответить. Лучше бы правду. Стах оживает первым, показывает на Колю большим пальцем.

— Этот одаренный решил, что я сдал его Соколову. На допрос. Соколов сегодня в ударе. Стрелял дважды — и в никуда. Плакался, что не знает, как тебя спасать.

— Что?.. Зачем?..

— Переживает. Как обычно. А ты дома прячешься…

Тим теряется. Сдает оборону. Уходит в себя. Он безопасный и тихий. И снова грустный. Стах делает шаг к нему, почти зовет, почти просит… Вдруг Тим фокусируется на нем, выбирается из ледяной скорлупы, теряется: «Ты ко мне?..» — и отпускает дверь. Мир сужается настолько, что в нем становится тесно.

Тим отступает.

Стах заходит. Как позвали.

Сначала он даже не знает, что делать. Если позвали… Помедлив, снимает куртку. Решает: все-таки в гости. Можно было просто заглянуть и спросить, как дела, и пойти домой, и не получить, но…

Тим застывает у комода, мучает запястье, говорит со Стахом:

— И ты… поэтому пришел?.. Из-за Соколова?

Вопрос с подвохом. Стах замирает, снимая ботинки. Поднимает на Тима взгляд, чтобы отслеживать.

— Он сказал: я хреновый друг. Я подумал: хреновый или нет, но, если все-таки друг, имею право зайти. Так что — да, отчасти из-за него.

Тим, наверное, не соглашается с «хреновым»: размыкает губы, просительно изгибает брови. Но молчит. Он пытается в слова, а они почему-то идут туго — и обрываются, едва хотят собраться в предложения:

— Ты можешь… когда хочешь… если…

Стах раздосадованно цокает и не знает, что сделать. Он все время хочет. Дело ведь не в желании.

— Котофей…

Тим спрашивает тише и надеется:

— Сегодня же суббота?..

Стах понимает, к чему вопрос: по субботам у них есть время. На физику и друг на друга. Он ни за что не сознается, что сегодня времени нет. И он кивает:

— Суббота.

Тим позволяет себе робкую улыбку. За нее можно стерпеть и сто миллионов криков, и сто миллионов ударов, и костры, и распятия. Что угодно стерпеть.

Тим уходит в кухню. Стах выпрямляется и провожает его взглядом. Потом приходит в себя: Коля все еще не переступил порога. Шепчет:

— Ну и че ты встал? Растеряешься — выгонят. Заходи. И закрой.

II

Коля стоит. В этот раз его порог — кухонный. Стах успевает помыть руки, сесть за стол и достать пирожное. Тим выглядит пришибленным и ждет чайник, прислонившись к кухонной тумбе.

Коля спрашивает:

— Может, ты поговоришь с ним?.. — и наблюдает за Тимовой реакцией, словно за нестабильным атомным реактором.

Тим дает ему шанс сойти с темы:

— С кем?..

Коля из шакала резко превращается в дурака:

— С Соколовым… — и почти сразу понимает. Облажавшись, пытается объясниться: — Он вроде адекватный и реально хочет помочь…

Стах наблюдает за этой сценой, притаившись за столом. Тим замораживает Колю и пространство вокруг себя. Пять секунд, полет сорвался — шакал вот-вот рухнет вниз.

Закипает чайник. Тим отвлекается. Температура выравнивается.

Коля бросает на Стаха взгляд — онемевший. Стах прикусывает губу в попытке не заржать и показывает ему жестом, что все прошло более-менее: могло быть и хуже. Коля отворачивается, выдыхает. Мнется на пороге с таким видом, словно его решили помиловать в последний момент.

Стах впечатлен. Что Тим может заставить одним взглядом… Подпирает голову рукой и смотрит на него ласково.

Тим не смотрит. Он такой великолепный хозяин, что ставит на стол три чашки с кипятком, сахарницу и чай — все отдельно, без вопросов. С обслуживанием гостей он заканчивает, опускается на стул и занимается собственной чашкой. Он напряженнее обычного, прямой-прямой. Каменное изваяние.

Стах двигает ему пирожное. Тим поднимает взгляд, идентифицирует, обрабатывает, осознает… и немного, совсем немного отходит, теплеет, закрывается рукой, потому что вслед за Стахом растягивает губы в улыбке.

Коля чуть наклоняется вперед и смотрит, что у Тима с лицом. Тим замечает движение, тушуется и уставляется на Колю, который вдруг-внезапно-ничего-себе все еще здесь, и сразу серьезнеет.

— Ты ждешь специального приглашения? — не понимает Стах. Двигает в Колину сторону чашку: — Вот оно.

Пока всякие шакалы оживают, Стах перебирает пакетики в коробке.

— А у тебя зеленый есть?

Тим теряется и качает головой отрицательно. Стах смиряется с перспективой травиться черным чаем. Заваривает. Замечает: Коля сел — и тупо уставился на кипяток. Стах двигает ему коробку.

Коля говорит с опаской:

— Я не пью чай…

Тим так выглядит, как будто ему сообщили о конце света — и мир начал разваливаться на части.

— Что пьешь? Кофе?

Тим страдает:

— Его надо варить…

— Ты умеешь?

Тим пугается вопроса и смотрит на Стаха с выражением «Ты дурак?» и «Помоги мне», потому что, видимо, не умеет. Стах помогает. Он спрашивает у Коли:

— А ты?

— Умею.

— Все, проблемы нет, — шутливо-ободряюще хлопает Тима по руке. — Он сварит.

Тим не ободряется.

Стах вытаскивает пакетик из чашки ложкой, наматывая нитку вокруг потуже, отжимает. Потом ищет взглядом, куда выбросить. Тим не предусмотрел, поэтому приходится вставать из-за стола, открывать тумбу под раковиной, выбрасывать, закрывать, возвращаться обратно…

Коля все еще сидит. Стах не понимает:

— Что?

Но, походу, Коля не понимает глобальнее.

Стах вздыхает. Встает с места. Начинает открывать шкафчики с вопросом:

— Тиш, где у тебя кофе? — и находит раньше, чем получает ответ. — В чем варить?

— Там есть турка… в сушилке.

Стах включает плиту, ставит турку на конфорку. Не знает, что дальше. Замирает на секунду, потом командует:

— Иди сюда, Повстанец. Как воду наливать, надеюсь, разберешься?

Стах пропускает Колю, садится обратно. Кладет одну руку на стол, другой проверяет чашку и, убедившись, что не совсем кипяток, подносит к губам, наблюдая за Колей.

Тим чуть касается. Стах отвлекается и захватывает Тимов палец в плен. Улыбается. Тим тоже и, конечно, прячет этот факт. Настроение у него вроде ничего. Стах спрашивает:

— Ну как ты поживаешь?

Тим растерянно пожимает плечами.

— А ты?

— Да нормально. Только без тебя… О, — Стах вспоминает. — Я же получил замечание!

— За что?..

— Тебе понравится, — обещает, отставляет чашку и лезет в рюкзак, пристроенный к стене.

Протягивает дневник. Тим трогает пальцами кожаный переплет. Открывает осторожно, листает страницы. Рассматривает внимательно. Во второй четверти в дневнике он замечает, что появились «факультативы», и тянет уголок губ.

— Да пролистай.

— Нет, погоди…

Тим зависает надолго. Как если бы рассматривал альбом с фотографиями. Стаху почти неловко. Он знает, что, в общем-то, там не на что пялиться. Если закрыть глаза на дотошность, с которой он выводит буквы, а то «дневник — документ».

Тим улыбается и делится по секрету:

— В моем дневнике половина страниц не заполнена… А те, что заполнены, выглядят так, словно по ним прошлось иго…

— Лаксин… — Коля почти сочувствует. — После последних событий у тебя вообще нет дневника.

Можно проследить, как Тим перестает улыбаться. Стах ищет, чем бы зашвырнуть в мерзавца. Находит полотенце. Швыряет. Коля отшатывается назад, как пес, в которого бросили камнем. Стах говорит:

— За кофе за своим следи.

Тим долистывает до замечания. Читает. Закрывается рукой, тянет:

— Арис…

Все, настроение возвращено. Стах примеряет шутовской колпак и планирует веселить Тима:

— Шест, короче, посеял очки. Но я знаю, что их сперли. И он слепой же, как я. Начинает переспрашивать, что на доске, и бесит весь класс, натурально. И Максимова — это его соседка по парте — подлетает с места и визжит: «Шест! Задолбал! Ну хватит! Хватит отвлекать!»

Стах кривляется, Тим шепчет:

— Дурак…

— И я, короче, такой: «Можно мне выйти?» — и забираю Шеста с собой.

— Так тебе и позволили… — не верит Коля.

Стах уставляется на шакала. Ему кажется: этот парень создан, чтобы портить моменты.

Тим молча отдает Коле дневник. Коля читает замечание и поднимает на Стаха взгляд с таким выражением, как будто теперь он видел все.

— Ты его правда избил?..

— Да с чего бы? Я только один раз его ударил. И не во время урока, а после.

— Арис…

— Он сам напросился.

— Что ты со всеми дерешься?..

— Не со всеми, — отрезает. — Но это не самый прикол. Мне же надо было матери объяснять. Я ей говорю: «Шеста обижали. Я вытащил главного клоуна». Она не поняла, что Шест и главный клоун — это один человек. Вот бы у нее истерика случилась. Она же хочет, чтобы я дружил с ним. Говорит: «Такой хороший мальчик»…

Коля отдает Стаху дневник: тот отвлекается и убирает. И потому, как отвлекается, он выпускает Тима из контакта. Тим, заскучав, достает кекс из пакета, осматривает. Говорит с сожалением:

— Изюм…

Слабо морщится. Отковыривает изюм. Роняет крошки на стол. Не знает, что со всем этим делать. Оборачивается на Колю: рядом с ним находится сушилка с тарелками. Тим долго думает, но в итоге собирается вставать.

Стах говорит:

— Коль, тарелку подай.

— Какую?

— Да любую.

Коля подает. Тим избавлен от общения и препарирует кекс. Все счастливы. Относительно счастливы. Тим — даже поддерживает разговор:

— Арис?.. А в началке?

— Что в началке?

— Ну… ты Шеста не бил? За то, что он букву «р» не выговаривал в твоем имени?..

— Чего-чего?

— Твои одноклассницы сказали…

Стах вспоминает диалог с Архиповой — и усмехается:

— Ты с ними об этом говорил?

— Я — молчал.

Стах запрокидывает голову и смеется. Потом вспоминает:

— Вообще-то, не совсем за это. Но за это тоже. Я ему сказал: если хочет дружить, пусть научится держать дистанцию и поменьше трещать. Он не понял. У него вообще проблемы с пониманием. В одно ухо влетело, в другое вылетело, а в твое он уже заливает.

Тим тянет уголок губ. Продолжает ковырять кекс. Он сегодня какой-то уютный… больше, чем обычно.

Тим облизывает тонкие пальцы. Крадет внимание и вытаскивает из мысли. Стах наблюдает, как он обхватывает подушечки губами и как мелькает его розовый язык. Зависает и неосознанно усмиряет веселье. Тим спрашивает:

— Тебе это нравится во мне?

Че?

— Че?

— Ну… дистанция… Я не очень-то пускаю людей… и мало говорю.

Коля за время их болтовни справился с кофе, налил себе — и теперь садится за стол. Видимо, он расслабился, потому что влезает в диалог:

— Обычно ты совсем не говоришь. И людей не пускаешь. Я был уверен, что ты просто не откроешь. А рыжий мне: «Побольше надежды». Или ты дома всегда такой?..

Тим теряется. Не понимает — какой. А Стах… понимает. Смотрит на него — и не может отвести взгляда. Потому что это не «дома». Это с ним. Он пропустил момент — так ему было мало. Он пропустил момент, когда достучался — и Тим открыл.

III

Стах косится на темную жижу в Колиной чашке. Хочет спросить о молоке, но чувствует: кто-то касается ступней под столом. Отводит назад ногу. По инерции. Испугавшись, что задел, с кем-то встретился. Тиму забавно. Он поджимает нижнюю губу, пытаясь удержать улыбку.

Стах Тима легонько пихает в ответ. Ставит локоть на стол, подпирает рукой голову, щурится обличительно.

— Ты на вечеринку сегодня идешь?

Коля давится кофе.

— На какую?..

— Не знаю, на какую тебя Архипова звала.

Тим честно тупит секунд десять и моргает на Стаха. Коля моргает на обоих. Стах веселится.

— А, — до Тима доходит. — Боже… Нет.

— Она сегодня вся нарядная пришла, прическу новую сделала, собирается ждать. Соколову говорит, что любовь.

— Чего?..

Коля включается в диалог:

— Кто такая Архипова?

— Моя одноклассница, — отвечает Стах.

— А по какому поводу попойка?

— Почему сразу попойка?.. Вроде у ее подруги день рождения.

— А сколько подруге?

Стах без понятия.

Тим отвечает:

— Она, кажется, в девятом…

— Много народу будет?

Стах с Тимом уставляются на Колю растерянно. Вот на кого-кого, а на человека, который зовет развлекаться, он не похож. Скорее, он из тех, кто развлечения срывает. Своими комментариями замечательными. Однако ж он спрашивает у Тима:

— А че ты не хочешь?

Вопрос настолько тупой, что летит мимо кассы. Тим увлеченно ковыряет кекс — может, только затем, чтобы его ковырять.

— В тебя девчонка влюблена, позвала затусить, а ты — не хочешь? Да там, может, ни одна душа не знает, кто ты… — Коля говорит с таким непониманием, как будто это все — аргументы и «за». Он спрашивает, словно — в порядке вещей, словно не Тима, словно у Коли друг тормозит: — Не хочешь расслабиться?

— Где?.. — Тим умоляет тоном. — В толпе?..

— А где? На сходке книжных червей — за обсуждением какого-нибудь Ренуара?

Стах — на всякий случай:

— Ты же в курсе, что Ренуар — не писатель?

— Да начихать, — и действительно. Коля говорит спокойно и утомленно: — Тебе семнадцать уже?.. Ты свой день рождения когда-нибудь отмечал? Нормально? Вне дома? С гостями?

Тим закрывается от него рукой — и забирается в свой иллюзорный пузырь, где ему никто не втирает.

— Че ты докопался? — не понимает Стах.

Коля застывает на несколько секунд. Игнорирует Стаха — демонстративно. Наклоняется — к Тиму. Произносит тише:

— Ты говорил, что хочешь быть, как все.

И он ломает оборону: Тим опускает руку и болезненно хмурится.

— Не так…

— А как?

— Там будет плохо…

— Там будет, как ты решишь. На что настроишься, то и будет.

— А если они тоже пойдут?..

— Кто? Наши?.. К девятикласснице? — Коля хмыкает. — Конечно. Так и побежали.

— Ты не понимаешь, — упрямится Тим.

Коля не отрицает:

— Тоже мне новости…

Тим ломается — до боли, до того, что ему не сидится спокойно, до того, что он всем своим видом — сопротивляется одной только мысли. Он нервно уставляется в потолок, словно пытается не расплакаться.

— Не понравится — уйдем. Ты ничего не потеряешь.

Уйдут. Вместе. Коля Тима поведет на вечеринку.

Стаху кажется, что решать нечего. Он спрашивает:

— Ты хочешь?

А Тим вдруг не знает. Хочет или нет.

Для Стаха ответ очевиден. Он ни за что бы не пошел, там ничего интересного. Пропащие сверстники?.. Танцы на уровне их местной дискотеки? Алкоголь, о наличии которого так волнуется мать? Да, кстати, она Стаха не отпустит. Ни под каким предлогом. Совсем.

— Ну и что там делать? — выдает не без усмешки, но раздраженнее, чем хотел бы. — Наблюдать, как неумело напиваются идиоты?

— Напиваться наравне с идиотами, — хмыкает Коля. Понижает тон, веселеет: — Лаксин, ты напиться не хочешь?

Тим поднимает на него взгляд. Коля наклоняет вниз голову и заговорщицки приподнимает брови, мол, ну давай, еще немного, еще чуть-чуть, соглашайся.

— Зачем?..

— Чтобы расслабиться. Таков план.

Тим, блин, это хреновый план.

— Обязательно там?..

— Это обряд инициации. Каждый старшеклассник должен напиться на пати.

Вот ведь змея эдемовская, что ж он Тима склоняет на какую-то фигню? И главное — какого черта ведется Тим?!

Стах говорит:

— Бред.

Но Тим сомневается. Коля вглядывается в него и обещает:

— Я проверю перед тем, как войти. И если что — просто свалим оттуда. И еще прихватим чего-нибудь. Ну так, на память…

Тим тянет уголок губ, но говорит:

— Ты не будешь ничего тащить.

— Спорим? — тянет руку.

— Коля…

— Да ладно тебе, просто сувенир.

В каком еще плане — тащить, какой еще сувенир? С кем связался Тим?..

— Давай я за тобой зайду?

Тим не то чтобы соглашается: он всего лишь не очень против. Коля все еще спокоен: он почти выиграл партию. Он спрашивает:

— Когда начинают?

Тим зависает и не может вспомнить. Коля решает за него, когда зайти:

— Ну где-то в полвосьмого, да?

Тим смотрит на Стаха. Словно просит у него разрешения. Но Стах не даст разрешения. Если бы он мог, он бы вообще не пустил, схватил бы за руку и сказал: «Нет». Но кто он такой, чтобы Тиму запретить?

Коля уточняет у Стаха, чтобы наверняка:

— Ты не идешь?

Стах усмехается. Закрывается чашкой.

Тим сникает:

— Тебя не пустят?..

Коля не понимает:

— Не пустят — в смысле?

Господи, как у людей все просто. Как у них все просто! Захотел — рассказал, что влюбился. Захотел — пошел напиваться. Захотел — совместил.

Стах молчит. Он знал, что пожалеет. Молодец. Кто его за язык тянул?

IV

Стах сердится, не хочет оставаться, собирается вместе с Колей. Проведали — и хватит. Тим в порядке, планирует на вечеринку… Он же хочет быть, как все. Стах действительно думал, что лучшее в Тиме — его непохожесть ни на кого, что он домашний и тихий. Только он не знает, какой Тим. Опять.

Коля спрашивает, где туалет. Тим к этому времени снова сникший и показывает жестом так, словно и не показывает. Коля, кажется, привык — идет наугад. Стах не может в полумраке застегнуть собачку. Злится.

— Арис…

Тим мягко отстраняет его руки, опускается на корточки, соединяет концы молнии. Поднимается следом за собачкой, задевает подборок холодными пальцами. Стах запрокидывает голову и сглатывает. Перестает дышать.

А это… это всегда было так?.. Просто, когда он Тиму куртку застегивал, он не думал, что… настолько неловко.

Стах ищет отголоски злости в себе, как что-то, за что он смог бы ухватиться, но ничего не находит. Тим поправляет ему воротник, капюшон — и только после этого решается всмотреться в глаза. Спрашивает почти шепотом:

— Хочешь — я не пойду?..

Стах мотает головой отрицательно, потом опускает взгляд, отворачивается, прячет руки в карманы. Говорит:

— Иди. Если тебе это нужно…

Тим как будто ждет чего-то. Скользит вниз пальцами по шнуркам из капюшона — и держит, никак не может отпустить. Никак — по собственной воле. Он делает это вынужденно, когда выходит Коля.

V

Стах открывает дверь с каким-то странным ощущением. Нет, это не пожар. Не в этот раз. Тим обезвредил бомбу. И Стах выходит из его квартиры, словно причащенный.

Спускается с Колей по лестнице. Вся суета и шелуха их визита с каждым шагом оседает, оставляя только суть. Только Тима, который — улыбается, касается, поддерживает диалог.

Стах тормозит. Коля замечает, оборачивается.

— Забыл чего-то?..

Если Стах знает Тима, хоть немного… да. Забыл.

Стах возвращается. Звонит обратно. Ждет с грохочущим сердцем. Тим не пытает — открывает почти сразу. Не понимает, в чем дело. Стах зачем-то спрашивает:

— Можно войти?

Тим позволяет. Стах закрывает и прижимается к двери спиной. Замирает в полумраке, в рухнувшей на него, в придавившей к полу — тишине.

Ладно. В его голове это не было так стремно. Словами, мыслью, осознанием — не было. Но, если он хоть немного знает Тима, то все эти касания… были не больше, чем попыткой сказать…

Стах прижимает его к себе торопливо и бестолково. На секунду. А после — пытается удрать. Тим не позволяет, ловит его, возвращает к себе. Стах только отпустил… и он вроде хочет — обнять, но руки застывают в воздухе — так и не касаясь. И он боится вдохнуть.

— Я тоже соскучился…

!

Тим — ужасный человек.

Стах сжимает его. А хочется — закусать. Просит:

— Возвращайся.

И выбирается из плена рук, и отпускает. И в спешке открывает дверь, и выбегает из пожара, и несется — весь в огне — мимо Коли. И вылетает на улицу — в мороз. И дышит леденящим воздухом в попытке прийти в себя.

Он готов поклясться, что, судя по пулеметной дроби пульса, большего безумия в жизни не вытворял.

I

Тим из тех, кто отпускает в Новый год единственного близкого человека — в другую семью. Просто потому, что «я могу это сделать».

«Хочешь — я не пойду?»

Он не жалеет? Когда отказывается от собственного комфорта — ради другого? Не обвиняет потом, спустя время: «А вот я ради тебя»? Не обижается молча?

Стах несет домой мысли о нем, ощущение объятий и раскаленное сердце. Остужает на морозе — раскаленные щеки. Не может сбавить темпа — бежит. Он все еще в пожаре, но гнева нет. Есть другое. Противоположное. Большое, необъятное — и легкое, и тяжелое одновременно.

Есть Тим, которого так мало в сутках и так много — внутри. И Тима становится нестерпимо мало и много — снаружи, когда он что-нибудь такое делает… обнимает и говорит: «Я тоже соскучился», хотя Стах так и не смог признаться. А может, признался. Вернувшись.

Стах вздрагивает, когда касаются его плеча. Оборачивается на Колю. Тот равняется шагом. У него обеспокоенный вид. Он спрашивает:

— Сакевич?.. Ты в порядке? Так выбежал…

«Он за тебя переживает больше, чем за меня».

Стах не любит, что после Тима становится такой размазней. Он не просто безоружный, он — раненый. Тим пробил его броню. Залез в голову, устроил в мозгу кровавое месиво. Все кувырком. Все вывернуто наизнанку — до того, что задевает любое касание.

— И с какого перепугу тебя это волнует? — как хам Стах больше не звучит, звучит таким, какой он есть на самом деле: недоверчивым мальчишкой.

Вопрос ставит Колю в тупик. Он отводит взгляд. Он молча крутит метры заснеженной дороги под ногами. Вдруг хмыкает:

— Лаксин задает такие же вопросы… — и с первой фразы попадает прямо в цель. — Не то чтобы это забавно… — о, забавно, еще как. — Не всем людям насрать. Такое случается.

Да, точно. Тим Стаха пробил. Любой Коля теперь может запросто добить. С одной фразы. Вроде той, где «не всем». Но Стах с этим справляется. Ускоряет шаг. Коля — замедляет.

— Сакевич.

Стах прикрывает глаза и вздыхает. Сбавляет темп.

— Я не «фильтровал».

— А что, успешно затирал о «трясине»?

— О какой нафиг «трясине»?

— Это я должен спрашивать, «какой нафиг» и что значит. Ты сказал, что с Тимом мы сошлись из-за «трясины».

Коля не спешит бросаться в обвинения. Вспомнив, соглашается:

— Сказал.

— И?

Коля усмехается. У него эта бесячая привычка — трогать зуб, как будто болит, с таким надменным видом, словно собеседник — не стоматолог, но уверен, что лечит. Коля Стаха злит — и он решает:

— Ну все, поговорили. Я пошел.

Коля бросает вдогонку:

— Ты истосковался по травле? после выпуска брата? Я действительно не догоняю, что может заставить человека в это вернуться.

Стах резко меняет желание уйти на желание опять Коле врезать.

— Не понял.

— Ты понял.

Выкрутился. Стах даже усмехается.

— Не твое собачье дело. Но это не причина.

— Тогда что?

Стах не знал, что Тима травят. Не на лбу же у него написано. Да, Тим был скованный и тихий, не всегда понятный и замкнутый. Но никогда, до или после того, как Стах узнал, он не видел в Тиме объект травли. Видел Тима.

— Что? Меня должны смущать шакалиные подколки?

— Ничего себе подколки…

— Это звук. Уж звук я как-нибудь переживу.

— Тебя в столовке окатили-то звуком? Ты поэтому не ходишь туда больше? Может, тебя потом и звуком избивали? Я думал: тебе переломают ребра…

— Не переломали.

— И я не об этом спросил. Я спросил, нахрена ты лезешь в огонь? Ради чего? Это акт альтруизма? Или тебе по приколу — подружиться с человеком, с которым подружиться невозможно?

— Что за вопросы? — усмехается. — Тиша тебя обидел? Пожалеть? Сказать: «Все путем, не плачь, ты не один»?

Коля усмехается. Замолкает. Стах его задел? Это было легко. Но зато отпустило: он перестает обороняться, потому что может нападать.

Они все еще идут рядом, не расходятся. Минуют оранжевые от фонарного света сугробы — один за другим. Стах спрашивает в отместку:

— А ты зачем лезешь? «Акт альтруизма»?

— Я не лез. Было две стороны. Я не выбрал большинство, — Коля не нападает — и говорит с ним открыто. — Не потому, что я такой «против течения», а потому, что это выглядело дохера бессмысленно. Знаешь, как я кличку получил? Это было в первый день. Я спросил у них: «За что?»

Забавно, конечно, но… Стах перестает улыбаться.

— Вообще-то, мог бы, — продолжает Коля. — Забить и уйти. Было бы лучше — нервы себе не трепать. Перевестись. Другие переводились. Адекватных там не остается.

— И что не так с тобой? — усмехается.

— С арифметикой.

— Растопила твое сердце?..

— Сердце ни при чем. Он, я и семнадцать ублюдков. И на один разговор с ним — по дюжине суицидальных фразочек…

— Ни одной не слышал.

— Да… он… — Коля теряется, — какой-то другой. Сегодня был. Не знаю, это он притворяется или это он настоящий. Так и не понял…

Стаха задевает. Что Тим может притворяться с ним. Он не верит. Отбивается:

— Может, ты располагаешь? К «суицидальным фразочкам»?

— Нет уж, — Коля хмыкает. — Я не думаю, что человек рождается только за тем, чтобы пополнить ряды мертвецов.

Стах мысленно одобряет, но вслух — не спешит.

Коля не Тим. Он продолжает без гордости и неловкости:

— Лаксин как-то у меня спросил: «Какая разница?» — это было о качестве жизни. Типа, промотаешь ее или нет. Мол, все равно закончим одинаково. Я тогда, помню, решил, что он поехал крышей.

Стах усмехается: очень в духе Тима. Он не то чтоб соглашается, он понимает философию:

— Могила уравняет.

Коля уставляется с такой физиономией, как будто Стах ушибся — и сильно. Приходится ему объяснять:

— Это меня утешает, когда я понимаю, что не оправдаю надежд. Мне будет все равно, что скажут у моей могилы. Ты в бога веришь?

— Да как-то не очень…

— В душу?

— Насчет этого — не знаю. Может, что-то есть…

— А я не верю. И мне нравится. А то за жизнь заколебешься слушать вранье и «Боже, как же так». А тут покой — и навсегда.

— Ну… я, короче, понял, почему ты с Лаксиным общаешься — и тебе нормально…

Стах смеется. Смеется — и расслабляется. Говорит:

— Ладно, — о Коле.

— Вы как вообще познакомились-то? В библиотеке?

— Нет. В библиотеке начали общаться. А «познакомились» в августе.

Коля не понимает:

— Лаксин куда-то ходит?..

Стах озадачен не меньше.

— Да как-то… я об этом не думал.

— Нет, в смысле — где познакомились?

— Долго рассказывать.

А вспоминать — нет. Ленту памяти проматывает за считанные секунды — от дня рождения до Сереги, который скидывает самолеты. Стаскивает с полок, сгребает в охапку, запускает из окна. Потом стоит у окна уже Стах, смотрит на Тима внизу, как он собирает. Еще мгновенье — Стах уже вылетает на улицу и валится под свинцовый взгляд, как под гипноз.

Почему-то память решает выхватить сцену, где Стах бросает калеченых в коробки, а Тим касается — и магическим образом рискует обратить гнев в слезы. А потом смягчает ущерб, когда говорит, что заберет самолеты. Затем они идут…

Стах многое думал о Тиме. О том, что он заслуживает издевательств при всех своих тараканах, — нет.

Помедлив, он все-таки говорит:

— Я не знал. Что его травят. До того случая в коридоре. Когда они его грязью облили… Я, может, и догадывался. Но точно не знал. И уж точно не предполагал, что настолько.

— Настолько. Он тогда цветы опрокинул. Нечаянно. У него вечно все сыпется…

Стах замолкает… и проходит собственный дом. Он так не делал. Ни разу. Но он еще не готов закончить разговор.

— Да с тобой, по-моему, похлеще вытворяли. А даже если и нет, это хреновей, чем в гимназии. Из гимназии, если ты не Лаксин, конечно, всегда можно уйти. Из дома, собственно, тоже. Но это хреновей.

Стах усмехается: откуда Коле знать, каково это — дома?

— Ты вообще бы ушел? Если б мог?

— Я в Питер собираюсь. У меня там родные.

Коля кивает, продолжает о своем:

— Лаксин не уходит. И с ним об этом не поговорить. Ну… нормально не поговорить. Так, чтобы без его этих истерик и обид. Я сегодня думал… может, все-таки… сказать Соколову. Он вроде мужик толковый. И действительно хочет помочь.

Стах о таком не думал.

— Он попросил. «Поговорить». Я не знаю. Тим не особо хочет слушать… Нет. Не так. Тим — он очень внимательно слушает. Но бывает, если личное, он как отключается…

— Не знаю насчет «внимательно». Он периодически вообще не реагирует… Он все время… Лаксин живет в окопе двадцать четыре на семь. У него кругом — одни фашисты. И если кто-то говорит с ним, значит, сто пудово — хочет задеть. В классе… ну… короче, он не далек от истины. Но этот класс — не все. Есть что-то еще. Что-то еще. Кроме панических атак, кроме голодных обмороков, кроме… пыли от книг. Что-то еще. Целая жизнь. А он вообще не в курсе.

— Ты поэтому позвал его?..

— Да нет. Нам просто надо вместе набухаться. Третий год в одной компостной яме…

Эта философия Стаху не близка, и он молчит.

— А ты не пойдешь? Я не понял, почему «не пустят». Прозвучало, как отмазка. Твой брат, по-моему, не очень дома сидит.

— Ну… — Стах усмехается. — Как говорит моя мать, «вот я буду при смерти — тогда пожалуйста».

Коля, задумавшись, трогает зуб языком. Потом решает:

— Я бы нахер послал ее. И свалил.

— Мою не пошлешь.

— Тогда бы молча свалил.

— Простой ты парень, — усмехается.

— Она при смерти будет, может, лет в сто. Тебе уж самому помирать придется. Тогда, конечно, неплохо — в могилу идти с мыслью, что она уравняет.

Стах смеется. Повторяет:

— Ладно, — оживленней, чем раньше.

— А ты где вообще живешь? Я, так-то, на работу.

— Ты работаешь?..

— Так… почту разношу.

— А сколько тебе лет?

— Семнадцать.

Стах кивает. Он снимает с Коли все навешанные ярлыки, мысленно отряхивает от этой грязи его плечи. Говорит:

— Удачи. Мне в другую сторону.

— А че ты шел тогда?..

— Так это не твои проблемы, — усмехается. — Давай, бывай.

— Сакевич.

Стах оборачивается.

— У мамки отпросись, пока не поздно.

— Я подумаю, — не врет.

II

Может, это самое худшее в Стахе: думать о разговоре, когда он завершается. У него было время. Немного. Но хватило. Чтобы улыбки кончились. Чтобы он осознал, что сумерки. Чтобы всплыло на повторе:

«Да с тобой, по-моему, похлеще вытворяли. А даже если и нет, это хреновей, чем в гимназии».

В последнее время Стах возвращался домой со злостью. Сегодня на мгновенье показалось: вернется с тишиной Тима. С той, что уютная, в которой хочется — часами. Нет. Не вышло. Теперь, если в нем и есть тишина, она похожа на тишину после взрыва.

Подаренный брелок царапает и холодит ладонь: очень похоже на Тима. Стах открывает дверь и попадает прямиком в волнение матери.

— Ты знаешь, сколько времени? Господи, да что же это такое?.. — она всматривается в Стаха в поисках его совести. Касается пальцами его лица, но он отворачивается: — Ты что, с кем-то подрался?!.. Опять?! На этот раз — из-за чего? Боже мой, да сколько же можно?.. Ты давно не получал замечаний? Аристарх…

Стах усмехается. Из-за чего на этот раз?.. Впервые не из-за нее. А ему вдруг интересно, до какого-то злорадства, до цинизма, что будет, если сказать ей то, чего он не говорил, даже когда это было правдой.

— Что, если из-за тебя?

— Что?..

Картина интересная. Когда мать из обвинителя превращается в подсудимую. У Стаха внутри — пусто. Одно большое необъятное Тимово Ничего.

— Что ты такое говоришь, Стах?..

Раньше всегда было из-за нее. И никогда это не было — только из-за Тима. Сколько Тима в шакалиных подколках?

Стах не злился на Серегу. Он очень хотел, старался изо всех сил, потому что мать — не позволяла на себя, не позволяла вдохнуть, не позволяла допустить даже мысль, она требовала от него — быть идеальным сыном. Он был.

Когда Серега со своими дружками отлавливал после школы — и они забивали палками, а потом убегали, просто испугавшись, что могли наворотить, Стах поднимался на ноги, приходил домой, улыбался и был идеальным сыном. Прятал гнев. Перенаправлял в сторону брата — выходило так себе. Ему казалось: он какой-то поломанный.

Коля не понял, что спросил. После выпуска Сереги попытки десятого «Б» повоевать — это звук. Раздражающий до безобразия — да. Но в принципе… Да и разовое избиение, когда попадаешь под раздачу каждый день, иногда меньше, а иногда — больше, тоже не производит должного эффекта.

Мать все еще читает нотации. Стах целует ее в щеку разбитыми губами. На автомате.

Растерявшись, она замолкает.

Ему приятно, что сегодня губы разбиты не из-за нее.

III

Стах сидит за уроками. Вертит ручку в пальцах, подперев голову рукой и уставившись в тетрадь незрячими глазами. Стах возвращается в разговор, извлекает из него «панические атаки», как что-то, что получило название.

Он знает, что у Тима в кладовке случилась «паническая атака». Если у Тима «паническая атака», значит, у него тоже. Значит, мать довела Стаха до «панической атаки», значит, в туалете недавно, когда он испугался, что его четвертуют за дурацкое замечание в дневнике, он словил «паническую атаку». Невменяемое состояние, когда нечем дышать…

Мать — возвращается из кухни, садится на табурет. Стах — возвращается в видимость, что активно занимается уроками.

IV

Стах понимает, зачем Коля позвал Тима на вечеринку и зачем Тиму соглашаться, зачем быть «как все». Потому что есть «другая жизнь». И она есть до Питера, что бы Стах ни выдумывал, как бы ни пытался прятать голову в песок и в ожидание.

Он сегодня уйдет. Он к Тиму уйдет. Он будет рядом. Даже если придется сбежать, перессориться со всеми — и потом не вернуться. Он сегодня не потеряет больше, чем уже потерял.

Стах все еще за уроками. Он слышит, как приходит отец, как его встречает мать. Отец коротко переговаривается со старшим сыном. Серега снова хамит. Он всегда хамит, когда отец с матерью.

Хлопает дверь.

Вечер субботы. У Сереги — очередная гулянка. У Стаха — очередная домашка. Из года в год. Ничего не меняется. Даже когда Сереге было столько, сколько Стаху сейчас.

Стах закрывает глаза. Отец всегда со скрипом отпускал его в Питер. Больше Стаху никуда не хотелось. Не было смысла даже сопротивляться. Не было смысла с ним спорить. Но он впервые… может, дело в матери? Только в ней, не в отце. Отец запрещает быть ребенком, запрещает быть Лофицким. Но никогда не запрещал — быть как все.

V

Первые полчаса, как это обычно случается, отец после прихода раздраженный. Он возмущается работой, невежеством… да всем, чем в принципе может повозмущаться, а мать суетится вокруг, улыбается, кивает, соглашается, задает вопросы, накрывает на стол.

Стах ждет. Ждет и слушает.

И потому, что он слушает, он слышит, как тон отца постепенно утихает.

Стах никогда не понимал, как мать выносит. Потому что эти первые полчаса сам он не рискует даже выйти в туалет, просто показаться отцу на глаза — не рискует.

Стах считал, что это адская работа — ее работа — принимать на себя. И ни разу в жизни не предполагал, что, может, так выглядит ее любовь к отцу. И его любовь к ней, если у нее получается смягчать такого человека.

Любовь — причина, по которой Стах все еще здесь. Любовь как повод для травли.

VI

Мать обожает светские беседы за столом. Она, подобно Анне Павловне Шерер¹, «прислушивается и приглядывается, готовая подать помощь на тот пункт, где ослабевает разговор». Она поддерживает пустую будничную болтовню — например, о том, как прошел день; избегает опасных тем — таких, как политика; и следит за настроениями.

— Аристаша, что ты задумчивый?

Стах думал попытать счастье после ужина, когда отец уйдет в гостиную, обезвреженный и сытый. Но раз уж она интересуется…

— Меня приятели спросили, не хочу ли я на день рождения к знакомой… Сегодня вечером.

Отец выдерживает паузу. Такую, когда начинает скользить вниз лезвие гильотины. Стах готов, как в последний раз перед поездкой в Питер, разбирать вещи. Прикрывает глаза. Отец спрашивает, как обычно — Серегу:

— Пойдешь?

Лезвие замирает в миллиметре от шеи. И Стах поднимает взгляд.

— Как же он пойдет, Лева? Без подарка, непонятно — к кому. Что за приятели? Какая знакомая? Они бы еще за час пригласили.

Отец слабо морщится и говорит:

— Если уж принципиально — подарок, веник захватил — и хватит. Цветочные вон круглосуточно.

Их диалог прорывается как через белый шум.

— А вдруг там алкоголь…

— Ты его до восемнадцати держать у юбки будешь и опекать? Посмотрим, кем он вырастет. Так и застрянет на обочине, когда все уже влились в поток. Серега первый раз стащил бутылку коньяка в тринадцать — и ничего с ним не сделалось.

— В тринадцать, совсем мальчик, Господи помилуй!..

Отец приказывает ей:

— Отставить истерику.

Мать поднимается с места и начинает выкладывать еду из тарелки, чтобы тарелку — судорожно мыть.

Пока она очень занята — своим неврозом, отец интересуется у Стаха:

— У тебя деньги есть? На гулянки? Я спонсировать не буду.

Удивления нет. Вообще — нет чувства. Шум в голове — есть. Стах мог спросить. Все пятнадцать лет. В обход матери. Он мог — и ни разу не спрашивал.

Это уже случалось. Стах так потерял отца. Он не думал, что потеряет мать. Было много всего. И страх, и злость, и сожаление, и отчаяние — и где-то в глубине, под всем этим… А теперь — тишина.

VII

Стах поссорил родителей — и собирается на вечеринку. Отец что-то шипит в спальне о том, что сына считал пропащим для общества и что уже полагал: либо Стах — житель обочины на всю оставшуюся жизнь, либо сорвется и уйдет в загул. Что интересно, второе было за надежду.

Про «жителей обочины» отец говорит мало и всегда с пренебрежением. Кто они такие — Стах не очень знает. Достаточно того, что быть ими плохо. Не так, как пидорасами, но за подобный образ жизни их бы тоже — бить, если жизнь бы им сама не выписывала.

Отец умеет высказывать. Но за пятнадцать лет ни разу не вмешался по-настоящему. Ни разу не поговорил нормально, не спросил по-человечески: «Почему ты с книгами, а не гуляешь с друзьями?» Он не дал Стаху даже намека, что, вообще-то, есть право. Такое же, как у старшего сына.

Стах стоит у зеркальной дверцы шкафа. Он еще не волнуется. Он еще толком не осознает, что сделал. Он смотрит на себя и не знает, как должен выглядеть. Это сейчас заботит его больше всего. Настолько, что в какую-то секунду слабости он даже порывается пойти к отцу и спросить: «А что надеть?»

Он не уверен, что отец — икона стиля, но если спросить совет у матери — она вручит ему галстук и скажет уложить волосы.

Стах вспоминает о своих волосах, наклоняется к зеркалу и пытается их пригладить. Под конец дня они торчат, как спросонья. Он бесится, ерошит еще больше. Ненавидит свои волосы, свое лицо. Кривит морду. Понимает, что вот так — с беспорядком на башке, ему лучше, чем если бы он попытался что-нибудь исправить.

С волосами разобрался, с остальным — не очень.

А перед Тимом не хочется лажать. Так… Он вечером встретится с Тимом… Но пока не знает, как ему живется с этой мыслью.

К счастью или к сожалению, у Стаха есть Серега. Серега собирается на все гулянки — одинаково, только перед какими-то сильней воняет одеколоном.

Короче. Надо как в Питер. Стах только там гуляет — и без матери. Джинсы. Можно темно-синие. Футболка. Лучше белая. Клетчатая рубашка. Можно голубую. Закатать рукава.

Часы.

Из трех неношеных пар.

Стах извлекает одну из ящика, надевает, сверяет стрелки с будильником у кровати. Ему важно следить за временем, чтобы прийти до двенадцати, иначе карета превратится в тыкву, а союз — в казнь.

Он встает перед зеркалом. Сверху донизу критически осматривает себя — и себе не нравится.

Он уверен, что причина не в одежде. Он прикрывает глаза и силится выдохнуть напряжение.

Легче не становится.

VIII

Коля зайдет за Тимом в полвосьмого. Стаху надо раньше. Он спешит. Торопливо одевается, когда в коридор выходит мать.

До Стаха с трудом доходит, почему она такая непривычная и пугающая… Просто она заплаканная и смыла косметику. И вдруг проступило ее лицо — худое, в веснушках, не румяное, а покрасневшее, опухшее, болезненное и уставшее.

Стах замирает только на секунду, застегивает куртку.

— Весь взъерошенный… — говорит она с сожалением и пытается уложить.

Стах рад, что после шапки будет еще хуже, чем до того, как мать вмешалась, и не сопротивляется.

— Будешь покупать цветы, не бери лилии — у них такой запах… И не бери гвоздики — они на могилы…

— Мам.

— Лучше, наверное, розы. Они по классике…

— Мам.

— А если у девочки аллергия?..

— Мам.

Она вдруг его слышит и смотрит в глаза. Он не ободряет — улыбкой. Говорит:

— Я пошел, — и выскальзывает из ее рук.

Примечание автора

¹ Анна Павловна Шерер — одна из героинь Льва Толстого в романе «Война и мир». С ее вечера начинается первый том.

I

Стах бредет по улице, прислушиваясь к себе: очень похоже на отлив перед цунами. Он пытается собрать случайные мысли, затерянные раньше под водой, на обнажившимся песке, пытается, чтобы найти какую-то опору и остаться при ней. Ходит по пляжу в ожидании, когда волна накроет. Она гудит где-то на горизонте, но медлит приближаться.

В себя его приводит терпкость воздуха в цветочном магазине. И он оглядывается, словно у него провал в памяти, и он без понятия, где оказался. Крутится потерянно.

— Вам что-то подсказать?

Только если: «Что я здесь делаю?»

— Нет.

Стах таращится на продавщицу. Ее смешит его вид, но держать лицо она старается. Отвернувшись, он создает видимость сложного выбора между розами и розами. Пытается восстановить цепочку событий до того, как провалился в небытие.

Ну правильно.

«Будешь покупать цветы…» — сказала она. Автопилот — его все. Осознанность на минимум.

Вообще-то, Стах не думал о цветах. Блин, нет, он не потащится с веником. Он не хочет выглядеть, как дурак, когда заявится к Тиму. Он к тому же никогда не выбирал букета. Он сейчас навыбирает. Или ему предложат, а он спустит все деньги. На билеты в Питер отложил, ага.

— Вам точно ничего не подсказать? Девушке, маме?

Стах оборачивается на продавщицу. Она улыбается его перепуганному виду. Он спешит от нее отвязаться:

— Я сам.

Продавщица смеется и говорит:

— Ну если что — обращайтесь.

Сам — что? Почему он не сказал: «Да нет, я не по адресу, я ухожу». Он к Тиму спешил?

Стах снова уставляется на цветы. Цветы стоят, как стояли. Их много, и они все против Стаха: он в душе не осязает, чего ему делать с ними или без них.

«Девушке, маме?»

Девушке — это еще какой? Стах ее в жизни не видел. Она его тоже. Куда он собрался?.. Поздновато, конечно, давать задний ход, но что-то вдруг так хочется…

Матери… на ум для матери только гвоздики приходят. Она поймет, интересно? «Мам, это тебе. Мам, спасибо за все. Мам, знаешь, ты немного для меня того…» Стах всерьез рассматривает вариант с возвращением назад — и с красными гвоздиками.

В магазин кто-то заходит, и Стах немного (ладно, много) ретируется в сторону. Продавщица наконец-то выпускает его из вида, а он зависает.

На стеллажах какие-то странные колючие букеты. В них много ежикоподобных цветов и пушистых кисточек колосьев. Стах склоняется к ним и усмехается. Да это ж Тим в предмете.

А эти штуки еще и не живые цветы, а высушенные. Но не так, как если бы их засунули в книгу, а так, как если бы извлекли из них всю влагу. Что за отдел мавзолея в цветочном?

У Стаха даже приподнимается настроение. Надо как-нибудь Тима сюда затащить: «Смотри, Тиша, одно… ну, не лицо, но персонаж чисто твой. И даже не литературный». Тим, наверное, обидится и скажет, что персонаж опять какой-то неодушевленный…

Нет, значит, не надо. Тим — он одушевленный. Одушевленнее других. Или одухотвореннее? Не суть. Тима надо сравнивать с самым живым цветком на планете. А то Коля про какие-то «суицидальные фразочки» сегодня говорил — ни разу не весело. А Тим еще недавно грустил о себе, как о потерянном, и выживать не хотел. Кто же его теперь спросит, выживать ему или как? У него теперь есть Стах, а выбора — нет. Все.

Стах торчит внутри уже вечность. Магазинчик снова пустеет. Продавщица смотрит на него, склонившись над витриной и уложив голову на ладонь. Улыбается ему ласково:

— Ну чего? Не определился? Кому даришь?

Стах усмехается:

— Не дарю.

— Но планируешь?

Стах пожимает плечами, оборачивается на сухоцветы. Потом смотрит на живые розы. Они стоят в высоких вазах на полу. Стоят — по цвету. И в почти пустой — одна белая. Продавщица, проследив за его взглядом, говорит:

— Тут до тебя приехал молодой человек и выкупил все белые. Без раздумий. Просто подошел и сказал: «Дайте мне все белые». А одна была бы четная — и осталась… Думала ее в букет определить… Не хочешь взять?

Стах не понимает, оборачивается. Продавщица добавляет:

— Просто так. Бесплатно.

Он не понимает, в чем подвох:

— Зачем?..

Продавщица смотрит на него и улыбается:

— Чтобы ты здесь ночевать не вздумал.

II

У Стаха есть роза. Стах выстоял ее в магазине. Просто выстоял, выждал. Это очень смешно. Больше всего Стаху нравится, что это смешно — и можно Тима веселить.

Он бежит по ступенькам, спотыкается в кромешной темноте, чуть не роняет розу, себя и зубы при ударе. Справляется с гравитацией и спешит к двери Тима. Сначала ждет, когда отдышится. Потом вспоминает, что успеет, пока Тим открывает.

Стучит.

За время, пока Тим соизволит появиться, он успевает привыкнуть к темноте, навернуть несколько кругов по лестничной площадке и отойти от двери. Подходит аккурат в тот момент, когда Тим открывает, со словами:

— Смотри, что есть, — и поднимает цветок — чуть не Тиму в лицо.

У Тима то ли удивленный, то ли перепуганный вид. Его глаза забавно сводятся на бутоне.

— Это ч-чего?..

— Роза, котофей, — говорит Стах торжественно.

— Что?.. Зачем?..

— Чтобы выпроводить меня из цветочного.

— Что?..

— Держи.

Стах почти насильно всучивает Тиму розу, как ждали. Проходит, как домой. Раздевается, как пригласили. Рассказывает, как спросили:

— Отец такой: «Если принципиально с подарком, пусть покупает цветы». Мать такая: «Покупай цветы». Я пошел к тебе, а зашел в цветочный. Нормально автоматика работает, да? Зашел и не понимаю, какого черта. Я не заявлюсь с цветами к подружке Архиповой. Я не хочу выглядеть, как идиот. Я по-любому буду выглядеть, как идиот, но лучше уж без цветов. И я стою, а продавщица, походу, любит свою работу. И говорит: «Вам что-нибудь подсказать?» А я про себя: «Да, было бы неплохо подсказать, что я забыл здесь». И стоял я там, наверное, сто тысяч лет. Потому что я не хотел покупать цветы, а она любила свою работу, и я тупил. Она со мной не захотела смириться — и говорит: «Забирай розу, только вали отсюда». А вообще, Тиша, я думаю: нанимать надо злых. Но терпеливых. Доброта разоряет бизнес.

Тим стоит с розой, словно ему вручили гранату, предварительно выдернув чеку и сказав: «Она не сработает. Но это не точно». Роза Тиму идет. Несмотря на то, что она ему, видимо, не очень-то нравится.

— О, представь, пока стоял, нашел тебя в букете. Но это был высушенный букет. Похож на ежика. Но какого-нибудь ежика-мутанта: у него очень много пушистых хвостов — и по всей спине.

Тима привлекает абсурдность фразы, и он оживает:

— Чего?..

— Букет, говорю. С высушенными цветами.

— Сухоцветы?..

— Ага. И с хвостами. Не букет, а хвостатый ежик. Похож на тебя. Но не потому, что ты хвостатый ежик. А потому, что он колючий, но еще пушистый и мягкий. Ну, это образно, конечно… В смысле… — в голове Стаха это не звучало такой чушью.

У Тима еще такой взгляд… сразу усмиряет веселье.

— Что? Я навязался?..

— Нет. Нет, Арис… просто…

Тим начинает ковырять стебель. Стах смотрит и ждет, что за сложности начались. Тим сдается вопросительному взгляду и сожалеет:

— Ненавижу, когда ты так делаешь…

Стаху заранее не нравится.

— Что делаю?..

— Как будто это ничего не значит.

— Не понял.

Тим уставляется с таким выражением, словно Стах — самый большой предатель на свете. И к тому же весьма недалекий. А потом уходит в кухню.

Стах честно пытается разобраться, что такого сделал. Пришел к нему в гости? Отпросился на вечеринку? Что он сделал? Почему у Тима опять трагедия, а он опять в нее не врубается?..

Стах прячет руки в карманы. Постояв немного, плетется за Тимом. Встает на пороге. Наблюдает.

Тим наполняет графин, устраивает на подоконник. Оставляет розу мерзнуть на окне и проходит мимо.

Стах смотрит на эту розу, как на виновницу, и вдруг… Но он же не купил ее. Он не заявился к Тиму с букетом. Вот если бы он целенаправленно пошел в цветочный, взял все белые розы, упаковал их в гофрированную бумагу и ленты — тогда конечно… И вообще? С чего бы вдруг?

Тим просто на пустом месте.

Стах застывает на пороге его комнаты и говорит:

— Я не купил бы тебе цветы. Ты же не девушка.

И Тим замирает. На полушаге. Спиной к Стаху.

— Это не подарок. И это ничего не значило. Было забавно, ясно? Что мне дали розу просто так, потому что я завис в магазине. Откуда я знал, что ты в этом увидишь подтекст? Могу ее выкинуть, если ты против.

Тим отвечает ровным ледяным тоном:

— Выкидывай.

Бесит. Тим бесит.

Стах отзывается так же:

— И выкину.

Тим молчит.

— Ладно. Пожалуйста. Если ты такой гордый.

Стах отходит от двери и каким-то чудом сдерживает себя, чтобы ее не захлопнуть. Идет в кухню. Хватает розу. Она больно жалит ему пальцы, чтобы не расслаблялся. Стах одергивает руку. Посмотрите на нее: такая же, как Тим. Лишь бы выпустить иголки.

Стах цокает. Ему вдруг жаль розу, если она такая же, как Тим. Стах бы с Тимом так не поступил. Да что за?..

Стах возвращается и собирается сказать, что это детский сад. Но открыть рта не успевает. Тим спрятался за дверцей, шмыгает носом.

Он не разрыдался же?.. Из-за вот этого?..

Стах стучит костяшками пальцев по косяку. Пробует Тима позвать. Говорит уже спокойно:

— Я не выбросил.

Тим не реагирует.

Стах проходит в полумрак комнаты, садится на пол у кровати. Горит только настольная лампа, как в Новый год. Тогда они тоже поссорились. Стах усмехается. И осознает, что, наверное, мог сказать: «Я уйду отмечать к другу». Стах не уверен на сто процентов, но… отец наказал его за то, что ушел без спроса, за то, что мать до утра выносила мозг себе, ему и всем домочадцам. За разное наказал, а за то, что Стаха не было за столом в семейный праздник, — нет.

— А я сегодня поссорил родителей…

Тим молчит. Он не выбирает вещи, он не создает видимости. Он просто нашел единственное место во всей комнате, где Стаху не видно его лица — ни с одной стороны.

Вообще-то, день был неоднозначный. А Тим… Стах говорит ему — может, чтобы просто говорить с ним — о единственно серьезном, о чем стоило бы сказать:

— И еще я, кажется, понял… что ненависти к ним больше, чем всего остального…

Тим выталкивает из своей комнаты — тишиной. Стах возвращается на пустой берег. Поднимает с песка желтую стекляшку, под цвет Тимовой лампы, смотрит сквозь нее на волну. Волна далеко, но она начала приближаться.

— И еще… я сегодня подумал, что у меня больше нет сил на мать. Как будто она умерла. А я ничего не почувствовал. Стоял в цветочном и хотел купить красных гвоздик, — усмехается. — Может, чтобы разбить ей сердце. И чтобы у нее ко мне тоже ничего не осталось…

Тим включается в диалог:

— Ты с мамой поругался?..

— Нет. Ни с кем не ругался. Но как-то…

— Думал: тебя не пустят…

— Я тоже.

Тим, помедлив, сдается. Вытирает лицо. Садится на дно шкафа, напротив Стаха. Не смотрит. Он вроде успокоился…

— Я бы в жизни не догадался, что тебя роза обидит…

Тим отводит взгляд, как будто смотреть на Стаха ему не хочется, и крутит часы вокруг запястья.

— Меня не роза обидела. Ты просто…

— Тиш.

«Не верти часы».

— Ты просто постоянно это делаешь. Даже не понимаешь. Ты знаешь, что нравишься мне, и все равно…

.

?

Тим перестает крутить часы, подтягивает вверх коленки, укладывает на них запястья и опускает вниз голову. Весь сжимается.

Волна… раз — и опадает. И заливает обратно берег, ноги. Отмена цунами. Отмена.

Стах смотрит на Тима, разомкнув губы.

Что. Он. Сейчас. Сказал.

«Тим, хочешь весь цветочный магазин?»

«Тим, скажи еще раз».

«Тим».

Стах редко извиняется. Так редко, что почти и никогда. Словами мало что можно исправить. Но он хочет попытаться:

— Тиша, прости за розу.

Тим кривит лицо и отзывается простуженным пропадающим голосом:

— Да при чем тут роза?..

Тим начинает плакать и закрывается рукой.

Так.

К такому повороту событий Стаха жизнь не готовила. Он не знает, что с Тимом происходит. Совсем. Он цокает и порывается к нему идти. Застывает, когда Тим выключает истерику — просто выключает, вытирает ресницы пальцами и спрашивает у него:

— Что ты пришел?!..

Стах встает на месте. И не знает, что на это отвечать. Разве не очевидно, почему?..

Тим поджимает губы. И выглядит спокойным. Но ему заливает лицо.

Стах опускается к нему и просит:

— Тиш, ну хватит реветь.

Тим отгораживается рукой. Стах забирает ее себе, сжимает тонкие пальцы.

— Я дурак. Чего из-за дурака?..

Тим лишает Стаха своей руки. Пытается отвернуться. Стах его ловит, не пускает, уткнувшись носом в темные волосы. Вдыхает и зажмуривается. Пробует снова:

— Прости меня.

Лучше бы Тим дрался, чем плакал. Лучше бы злился и кричал. Что угодно лучше. Но Тим плачет.

— Ну что ты расклеился?..

Тим отпихивает Стаха. Тот пытается свести дурацкую ситуацию к шутке:

— Я тебе говорил: надо нормальный клей, не ПВА…

Тим всхлипывает и отпихивает Стаха с удвоенным рвением.

— Ну что ты буянишь?..

— Да потому, что мне больно! А ты дурак!

.

Стах отпускает Тима. Позволяет ему выйти из комнаты. Замирает. Тим раньше… никогда до такой степени… чтобы до эмоций, с ответом…

Ну что? Отпросился на вечеринку? Лучше бы он не приходил. Лучше бы он. Не приходил.

III

Если бы можно было отмотать назад, вернуться во времени, повести себя по-другому… или если бы можно было обладать даром предвидения, Стаху с Тимом было бы проще. Посмотрел, чего там в будущем, учел все, что мог, — и все прошло тихо.

Стах вынимает из вазы розу. Она опять цапает его за палец. Наверное, заслуженно.

Он выходит в коридор, бросает ее на комод. Одевается. Забирает ее с собой.

За ним закрывается дверь.

IV

Если бы можно было отмотать назад, Стах бы сделал иначе. И он стучит. Прижавшись лбом к поверхности двери. Он стучит, чтобы Тим снова открыл. Он стучит, чтобы достать Тима вконец и заставить его переступить через обиду.

И пока он торчит в темноте и думает, что сказать, он крутит в голове дурацкое Тимово: «Ты мне нравишься». Такое, чтобы оно кололось похлеще цветка.

Тим открывает через долгие десять минут. Осада его крепости — это никакие не шутки, а время и терпение.

Тим блестит влажными обсидиановыми глазами. Стах тянет ему розу и говорит:

— Привет. Давай попробуем еще раз.

Тим не берет.

— Знакомься. Это роза.

Тим поджимает губы и утомленно прикрывает глаза.

— Розу зовут Эднá. Это как Одна, только через «э» и со странным французским акцентом.

Тиму все равно.

— В общем, там, в магазине, стояли цветы. Без корней и в рабстве. Умирали по горшкам и вазам. А некоторые даже были уже совсем трупы: их сохранили, почти как мумий, и выставили на стеллажи. Приехал барин, говорит: мне нужны все белые розы, но Эднá не нужна, она четная. Он выкупил белые розы и оставил Эднý. Потом пришел в магазин какой-то дурак. Шатается между рабами, надоедает доброй ведьме, которая следит, чтобы рабы умирали правильно и долго, и чтобы их покупала всякая знать. Ведьма говорит: «Возьми Эднý. Она Эднá». Эднá говорит: «Я самый больной человек на свете»… А. Нет. Это был Карлсон. Нет. Она говорит: «Я самая одинокая роза на свете».

Тим сдается и улыбается, и закрывается рукой.

Теперь Стах говорит за розу, как будто она кукла:

— Тиша, забери меня от дурака. Он такой дурак. Он очень хочет сказать, что, вообще-то… Но потом его сожгут. Или он сам сгорит.

Роза скользит по Тимовой щеке лепестком и просит:

— Только не плачь.

Тим поднимает взгляд на дурака.

Роза спрашивает по секрету:

— Хочешь над ним поржать? — и кивает на Стаха. — Начальник тюрьмы сегодня сказал, что пятнадцать лет камера была открыта, сказал: «Можешь взять тыкву и нанять мышей, если есть деньги. И поезжать на бал». На тыкву и мышей денег у дурака не было. На Эднý были, но Эднá сбежала с ним из цветочной гробницы, чтобы глянуть на принца: это самое важное — глянуть на принца, ей же скоро умирать. Они пришли к принцу, стоят, ждут прием. Принц открывает — и дурак, который по профессии шут, решает принца веселить. До слез. Развеселил — до слез. Принц плачет, но не потому, что смешно, а потому, что шут — дурак. Шуту жаль: его даже Эднá осуждает.

Тим грустит и отнимает у дурака розу. Смотрит на дурака снизу вверх, хотя — выше, смотрит обиженно. Стах перестает кривляться, спрашивает серьезно:

— Не будешь больше плакать из-за меня?

— Не будешь больше доводить меня до слез?

Стах не может такого пообещать. Он же не планировал. Откуда он знает, когда у Тима — до слез и почему?..

— А если слезы от смеха?

— Нет, у меня таких нет…

— Тиша, ты бросаешь мне вызов.

Роза говорит голосом Тима:

— Дурак.

Стах расплывается в улыбке и смотрит на Тима ласково.

Принц открывает дверь шире и запускает шута в квартиру, которая ничуть не дворец.

— А хочешь — Эднý расчленим и распихаем по книгам?

— Арис…

I

Тим застрял в кухне. Стах заходит, наблюдает, как он стоит со своей розой, трогает ее за листья. Так.

С Тимом никогда не знаешь, помирились или нет. Ему чего-нибудь в голову взбредет — и все…

Стах рискует проверить, все или нет. Встает рядом, прислонившись к подоконнику. Заглядывает Тиму в глаза, чтобы узнать. Пробует улыбнуться. Тим встречает взгляд бегло. Болезненно хмурится. Толкает плечом — почти обиженно, но, как обычно, больше прижимается, чем толкает.

Стах шутливо захватывает Тима рукой. Удерживает за ребра. Тим тощий и домашний, вещи на нем уютно висят.

Тим отзывается — весь. И ощущение, что чуть не падает. Пошатнувшись, он закрывает глаза, склоняет голову — к Стаху. Прижимается лбом к его виску. Выдыхает через рот. Стах стискивает ткань чужой толстовки и застывает. С чувством, что поразила молния.

Но молнии молчат.

Тим отстраняется, поднимает взгляд. У него такие глаза… невыносимые. Сине-свинцовые. И страшно дернуться — в сторону, выпуская их из вида. Стах смотрит в них — и даже не моргает, и у него чувство, что он начинает проваливаться во все переливы, цветовые разрывы и вселенные, уместившиеся в этих глазах.

«Тим, иди одевайся».

«Пожалуйста».

Тим опускает ресницы. Стоит еще пару мгновений. Отходит, позволяя — вдохнуть. Стах провожает его взглядом — онемевшим. А проводив, зажмуривается, оседает на корточки, сжимает руки в замок и кусает костяшки пальцев.

II

Стах стучится. Заглядывает в комнату. Там переодевается Тим. Стах прикрывает за собой дверь, прижимается спиной к стене.

Он скрещивает руки, сдавливая грудную клетку, и кажется, что увеличивает силу и без того сумасшедших толчков сердца. Терпеливо ждет, когда угомонится пульс. Терпеливо ждет, когда закончит Тим.

Это все из-за дурацкой близости. Стах почти убежден: если Тима неосторожно коснуться, можно нечаянно на месте умереть. Иногда даже кажется, что это лучше, чем мучиться.

III

Тим выходит, сцепив перед собой руки. Смотрит на Стаха снизу вверх, спрашивает неуверенно и тихо:

— Сойдет?..

Стах бегло осматривает его и кивает. Если Тим выходит из дома — и не в гимназию, он в черном. В черных джинсах, в черных толстовках. В этот раз появилось целых два новых цвета: у Тима на груди пепельная желтоглазая сова — и над ней ободок луны.

Тим заранее напялил капюшон. Стах снимает и усмехается:

— Так лучше.

— Кому?.. — сопротивляется Тим — и пытается вернуть обратно.

Стах не позволяет. Между делом ерошит Тиму волосы. А они вдруг возьми и окажись — приятными на ощупь: плотными, упругими и гладкими. Рука по ним скользит. Все медленней и медленней. Пока Стах не осознает.

Отпускает. Смотрит на Тима с вопросом. Чего его так трогать-то кайфово?..

Тим тушуется и, видимо, не понимает, почему смотрит. Переступает с ноги на ногу.

Стук в дверь вынимает Стаха из позора. Он рад. Он говорит:

— Я открою.

Тиму все равно: он уходит обратно к себе.

IV

Стах вспоминает с опозданием, что, наверное, весь красный. Проверяет в зеркале — и точно. Ну за что. Он выдыхает в потолок, смиряется. Открывает дверь. Коля удивляется ему на секунду, не больше. Потом улыбается:

— О, — и тянет Стаху руку.

Стах не пожимает, усмехается:

— И тебе привет.

— Отпросился? А где Лаксин?

Стах кивает на дверь. Пропускает Колю. Тот говорит:

— В подъезде темнота хоть глаз выколи. Как он со своей фобией в гимназию-то ходит?

Стах зависает. Он думал, что Тим в кладовке перепугался из-за ситуации в целом, но, когда Коля прикрыл дверь… Тим темноты боится? Он просил в Новый год не выключать настольную лампу…

Стах стучится в комнату. Медлит, прежде чем открыть дверь. Ничего стыдного там не делается — и он проходит внутрь.

Тим стоит у стола. Двигает бумажки. По одной. Двумя пальцами. По какой-то лишь ему известной схеме. Сначала, может, он и складывал их в единое целое, но теперь уже — нет. Это почерк Архиповой. Похоже на адрес. Записка разорвана на кусочки и вся мятая. Стах решает пошутить:

— Ты ее из мусорки достал?

Тим, пойманный с поличным, тушуется:

— Не совсем…

Стах усмехается. Но не пытает Тима расспросами.

— Идем?

Тим молчит и что-то уже не хочет — идти. Он продолжает передвигать бумажки.

Стах серьезнеет:

— Я сегодня все испортил?

Тим грустный и болезненно хмурится. Спрашивает шепотом:

— Арис, я ужасно выгляжу?

— С чего ты взял?..

Тим не отвечает. У него опять трагедия. Стах цокает.

— Нет. Не ужасно. Неправда. Ты выглядишь приятнее шести¹ миллиардов человек. И даже девочки зовут тебя на вечеринки.

— Одна. Наплевать… Я не хотел идти.

Тим спрашивает о нем. Тим спрашивает: «Я для тебя ужасно выгляжу?» Стах не знает, как сказать, какой Тим. Поэтому делит с ним тишину.

Коля заглядывает без стука. Стах пытается его выгнать:

— Сейчас выйдем.

Коля тормозит. Пока тормозит, осматривает комнату. Потом ловит в фокус Тима, спрашивает:

— Ты в порядке?

Тим просит:

— Иди, — и выставляет его за дверь.

Стаху не хватает слов, чтобы Тиму объяснить: дело не во внешности. Не то чтобы ему было наплевать. Не наплевать. Тим — ничего.

— Это же не о том, как ты выглядишь. Ты не понимаешь, Тиша. Ты думаешь: это просто. Ты думаешь: тяжело одному тебе. Ты ошибаешься.

— Ты не говоришь…

— А ты?

— Я сказал…

— Только потому, что я тебя довел, — усмехается. Спешит сообщить, что, конечно: — Это не смешно совсем, но сама ситуация…

Тим обижается и не понимает:

— Мне тебя довести?..

Стах прыскает. Выуживает у Тима неохотную улыбку — тот, кажется, и сам понял, насколько это глупо прозвучало.

Тим чуть слышно признается: