I

Стах сидит за столом, ковыряет бежевые полоски подушечкой пальца — ногти у него коротко подстрижены. Отдирает от крыла. И только потому, что рука Тима попадает на глаза, клеит на тыльную сторону его ладони. Сколько помещается. Помещается три штуки. Приглаживает. Похлопывает — ободряюще. Усмехается:

— Ну, расскажи, Котофей, как ты до этого додумался.

Тим показывает указательный палец с глубокой, вымытой до основания, царапиной: как если бы кожу распороли, но кровь не потекла. Заключает:

— Бумагой порезался.

Стах разглядывает палец, сдерживая смех.

Он откручивает крышку от тюбика, промазывает Илу рану ватной палочкой. Сосредоточившись, перестает быть колючим, но сохраняет дьявольщину в глазах. Может, потому, что щурится — по-лисьи. Скрепляет крыло с корпусом и держит. Считает про себя.

— Там еще посыпались? Давай их тоже. Заодно.

II

Тим притащил с кухни табурет, уселся рядом. Наблюдает, подперев рукой голову. Усыпленный или, скорее, попавший под гипноз чужой работы, спрашивает лениво:

— Ты давно этим занимаешься?

— Четыре года.

— Долго делать один?

— Не могу перестать, пока не закончу. Так что выходит недолго. Месяц или два.

Тим странно смотрит. Не мигая. Но Стах не замечает, слишком увлеченный делом.

Потом Тим берет в руки Ил. Наверное, он успел рассмотреть каждый в подробностях, особенно этот, потому что нашел спрятанные под крылом вензеля инициалов «А. Л.», интересуется:

— Лофицкий — это мамы или папы?

— Матери.

— Ты вторую фамилию не пишешь?..

Стах усмехается. Тим вспоминает:

— И Соколов тебя зовет одной.

— Да. Он сказал: одна на выбор, а то я — слишком длинный, и ему запарно обращаться. На самом деле, остальные учителя отцовской зовут. Потому что отец там учился. И его отец. И мой брат.

— Это который Сергей?..

— Ты даже помнишь? — усмехается.

— Да, он… — Тим тушуется: то берет в руки, то отпускает шасси. — Он как-то за тебя заступился. Потом все обсуждали.

— А. Ну да… — усмехается. — Заварил — и расхлебывал.

— Заварил?..

— Да там мутная история. Просто отец против, чтобы сор из избы выносили. Они в этом с матерью схожи.

— Я не понимаю…

— Это нормально, — утешает.

— Я просто… Ты…

— Что?

— А с кем ты недавно?.. с братом?

— Мы не ладим.

— А тогда?..

— Когда?

— Когда он заступился. Он за тебя подрался.

— Ни фига. Он за авторитет подрался. У них компашка была, как стая волков. Кто победил — тот вожак.

— А ты?..

— Да там не во мне было дело.

Тим замолкает. Рассеянно улыбается. Говорит:

— Глупо, наверное… но я тогда… подумал, что хочу такого старшего брата. Про него еще наши девочки постоянно болтали, мол, красивый очень, на гитаре играет, песни сочиняет…

— Ну да, — усмехается, — Человек-Четыре-Ч.

— Чего?..

— Честь, честность, чемпионство, чары. Не смеешься? Наверное, не слышал, чего он пел на концертах. У него, что ни песня, то комплект: честь — это про долг патриотический, честность — о дружбе, чемпион — это он, естественно, а чары — про женщин. Он у нас хотел в группе петь. Музыкант, — как-то язвительно и грустно смеется.

— Что в этом плохого?..

— Ничего, если для своих и чтобы девочку в постель затащить. А скакать по сцене — извините. Его сразу из дома и выгнали бы.

— Ты… — в одном местоимении сразу столько разочарования, что Стах застывает и уставляется на Тима.

— Что?

— Ничего…

— Нет, говори, раз начал.

Тим, помедлив, тянет без охоты:

— Это глупо: запрещать, если талант.

— Какой талант, Котофей? Я тебя умоляю: он родился в семье военных, он военным умрет.

Тим смотрит непроницаемо. Пауза мигает неоновой вывеской: «Ты идиот?» Как ни странно, только в этот момент Стах понимает, что зацепило в Тиме, что к нему приковало. Он не такой, как они. Он скорее… из мира, в котором Стаху запрещено находиться. С мыслями, которые ему запрещено думать. С поведением, за которое его давно бы уже выпороли. И Стах пытается себя или не себя перед ним оправдать:

— Они хотят как лучше…

— Кто?..

— Семья.

— Как лучше кому? Ты в науку хотел? Иди в науку.

— Это у Соколова сдвиг, что мне надо в науку. Все хотят меня куда-то пристроить, так вышло. Каждый второй.

— А ты?

— Не знаю я. Уже два года не знаю.

— А раньше?..

— А раньше я себя не спрашивал. Был спорт и учеба. И никаких вопросов. А мелким я хотел в летчики: такая вот ирония.

— Почему?..

— Потому что мечтал в небо, а отправили плавать, — усмехается.

— Ты пловец?..

— Был.

— Бросил?

Стах усмехается — и молчит. Потом, подумав, говорит спокойнее:

— Ты это не бросишь.

— Но ты сказал, что был.

— Да. Я теперь ненастоящий пловец. Я теперь так. Балласт.

— Почему?

— Как ты мне сказал о журавлях? — Стах пытается вспомнить, поднимает взгляд. Произносит как можно мягче, со слабой усмешкой: — «Была причина»?

Тим оставляет шасси в покое, натягивает рукава на пальцы, уложив руки между худыми коленками, и стихает. Потом, поразмыслив о чем-то своем, тянет уголок губ:

— Летчик Арис Лофицкий… Неплохо звучит…

Сердце пропускает удар. Жесть какая-то аномальная.

III

Стах стоит в ванной, моет руки и думает, прислушивается к себе. Странно ему как-то. Иначе. Он вытирается и выходит обратно.

— Котофей? — зовет он. — А ты лампочку мою пристроил?

Тим сидит возле Ила и клеит обратно на него пластыри со своей руки.

— Она лежит…

— Зачем лежит?

— Там же надпись.

— Сотри.

— Нет.

Стах усмехается. Подходит, садится рядом, уложив руки на стол.

— Зачем ты лепишь опять ерунду эту?

Пока Тим теряется с ответом, вспоминает о чем-то и решает:

— Забавно, что сломалось слева…

Тим любуется готовой работой и отодвигает Ил на место, под лампу. Спрашивает тихо:

— Почему?..

— В девяносто шестом Ил протаранил Боингу стабилизатор и левое крыло. Спровоцировал взрыв. И сам потерял управление. Триста сорок девять человек. Никто не выжил.

Тим застывает. Уставляется на Стаха. Тот задумчиво смотрит на Ил — и молчит.

IV

Стах, стоя на коленях на кровати, изучает книжную полку. Туча биологических энциклопедий. Причем не школьных. Из школьных: детские про птиц. Штук двадцать. А слева — классика. Присвистнув, Стах вытягивает одну:

— Это ты Сартром на ночь балуешься? А я думаю: чего ты грустный ходишь…

Тим садится с ним рядом.

— Ты знаешь, кто такой Сартр?

— Я много чего знаю. У меня бабушка — профессор философии.

— Ты шутишь…

— А дедушка мифологию преподавал раньше. А потом увлекся часами с кукушками. Чинит. У него своя мастерская дома. Там их штук пятьдесят, наверное: на стенах нет пустого места. Весь кабинет тикает, представляешь?

Тим проникается атмосферой: Стах понимает по его осторожной улыбке.

— А они не в Питере живут?

Тим тушуется на пристальный взгляд. Извиняется тоном:

— Ты просто говорил… что хочешь переехать… Я подумал…

Стах смотрит на него озадаченно. Ставит книгу на место, спускается, усаживается рядом. Усмехается, качает головой — обалдело.

— Что?.. — не понимает Тим.

— Не знаю…

Вообще-то, знает. Только стесняется сказать. Тим как будто насквозь его видит. Еще с первой встречи, с самолетов. Тим — он…

— Арис, а ты?.. только самолеты умеешь делать?

— А что?

— Ну… а ты не поможешь?.. — Тим почему-то смущается. — Скворечник сделать?

— Скворечник? — усмехается.

— Для воробьев…

Стах еще больше веселеет. Но, как ни странно, говорит:

— Ну давай. Из чего? Из коробки?

Тим слезает, наклоняется к кровати, просит поднять ноги и выдвигает ящик. Нехилый это ящик, длиной с кровать. Стах сидит по-турецки и смотрит сверху вниз на него, наклонившись вперед. Там на одной половине вещи лежат, а вся другая половина — деревяшки какие-то, дощечки, инструменты…

— Это хобби твое?.. — усмехается.

— Нет, это…

— Что?..

— Просто…

— Просто спишь на этом?

— Да нет…

— А как?

— Ну… Вот так… — отвечает Тим. И, решив, что ответил, добавляет: — У меня папа с этим не очень: он говорит, что ему только живое дается.

— Живое — это в смысле?

— Он у меня ветеринар.

— А ты поэтому в биологи подался?

— Может…

Стах усмехается снова и смотрит на Тима несколько секунд заинтересованно. Тот смущается:

— Что?..

— Занятный ты, вот чего.

— Не занятней тебя…

— Да? — веселеет. — И часто я тебя занимаю?

Тим не понимает, что за вопрос. Всерьез не понимает — и смотрит то ли рассеянно, то ли перепуганно, то ли озадаченно, то ли все вместе… Стах не в курсе: он спускается на пол, начинает изучать, что к чему.

V

Тим вроде увлечен происходящим, но мало в чем участвует. Так, на подхвате. Поэтому на втором часе он сгонял себе за чаем и конфетами. Стаху тоже предлагал, но тот не ест, когда занят.

Они общими усилиями уже соорудили каркас — и остались мелочи: жердочка, вход и крыша.

Тим задумчиво шелестит фантиком, обнажая конфету.

— А ты никогда не думал в проектировщики пойти? В инженеры… Там же нужно… чтобы аналитический склад ума и фантазия хорошо работала.

— Я думал. Мне надо тогда сразу будет собирать манатки, уезжать. Позвоню уже оттуда, скажу: «Привет, родители, я поступил. На инженера». А они: «Ты нам больше не сын». И мать истерить будет много и долго: «Как же так, Аристаша? Что же это такое?..»

— Она тебя «Аристаша» зовет? — Тиму и забавно, и умильно — он весь плывет.

— Так, Котофей, отвали, — усмехается.

Тим, очень довольный, предлагает открытую конфету. Стах смотрит на нее пару секунд и думает: хочет, не хочет. Конечно, он не хочет. Он же в здравом уме. Он в здравом уме, но он зачем-то наклоняется и кусает. Морщится, говорит:

— У меня сейчас вся жизнь слипнется.

Тим улыбается:

— А я предлагал тебе чай…

— Ты сладкий пьешь?

— Да.

— Кранты.

— Ты совсем сладкое не любишь?

— Терпеть не могу.

— Водички?

Стах кивает, и Тим поднимается с места. Только когда он во второй раз уходит, Стах вспоминает, что они, вообще-то, прогуливают уроки — и уже черт знает сколько времени прошло. Поэтому когда Тим возвращается, он спрашивает уже без огня в глазах, с какой-то задавленной паникой:

— Котофей, а времени-то сколько?

VI

Стах собирается уходить за полчаса до окончания последнего урока. Переодевается. Обувь все еще сырая: по сугробам-то скакать.

Тим накидывает ему куртку на плечи. Стах так и замирает — в согнутом положении. Сначала поднимает взгляд. Тим смотрит куда-то вбок, не реагирует. Стах выпрямляется.

— Давай номерок, заберу твои вещи. Зайду к тебе по дороге обратно.

Тим мотает головой.

— Нет, я… наверное, с тобой пойду.