I

Физика. Тим совсем не старается. Это становится понятно по парте — в микроскопических журавлях. Тим изничтожил тетрадный лист.

Стах усмехается фигуркам, пробует подержать их в руках, не может представить — какая сноровка должна быть для таких малышей. Тим наблюдает за ним внимательно и прячет взгляд, когда Стах — поднимает свой. Спрашивает тихо:

— Ты на меня не обиделся? за тот раз?

— Что? — Стах не помнит, что случилось.

— Я просто… — Тим теряется — и не знает, что он «просто».

— У тебя есть еще листок? — Стах переводит тему. — Я возьму.

Он уже подрывается, как Тим удерживает его запястье. Почти не касается — и заземляет мгновенно. Стах садится, как прилежный ученик, наблюдает его, готовый слушать.

— Ты тогда спросил, почему я смеюсь… Ты только ничего не подумай…

Стах ничего пока что не думает, но ответственно кивает.

— Мне было забавно, потому что я нашел — чем задеть тебя… Это очень плохо? Только не обижайся. Просто обычно это ты — задеваешь.

— Типа «отомстил»? — не понимает Стах.

— Нет, это как-то… само… Я потом, когда пытался понять…

— Лофицкий, ты опять прогуляться хочешь? Давно объяснительных не писал?

— Ты зафиксируйся, — шепчет Стах, — потом договоришь. Я листок возьму.

— Арис, — Тим снова его не пускает и в этот раз держит зрительный контакт — просящий, — я ничего не напишу.

Стах безнадежно валится — обратно, на стул. И заодно — в свинцово-синие глаза напротив. Промозглые, влажные, темные. Стах считает себя обязанным их обладателя оповестить:

— У тебя глаза, как Баренцев залив.

— Что?.. — обладатель выпадает в осадок.

— Ну, цветом, — Стах тут же пытается исправиться, хотя не знает — где налажал. — Необычно.

— Это ты опять «стараешься»?.. — не понимает Тим.

— Два на «Л», я передумал. Лофицкий, отбуксуй себя обратно. Будем наукой заниматься. А то опять придется тебя выгнать.

— Андрей Васильевич, дайте чистый листок.

— А что с вашим, испачкался? Лаксин, ты, случаем, не залил там всю парту слезами?

— Еще нет…

— «Еще»? — Соколов морщится. — Лофицкий, если тебя у Лаксина забрать, он разрыдается, как думаешь?

— Я думаю: ему и без меня есть над чем порыдать.

— Над оценками за физику, например.

— Например.

Стах забирает чистый листок, тревожит класс хождениями по Тимовым мукам, возвращается обратно. Пару секунд смотрит на самостоятельную, говорит:

— Ну, Котофей, это когда-то должно было случиться: займемся физикой.

— Может, не надо?.. — с надеждой.

— Не дрейфь.

— У меня на твое «не дрейфь» плохое предчувствие…

— Почему бы это? — усмехается Стах — и впервые от начала и до конца начинает «болтать по физике».

II

Стах терпеливо спрашивает Тима: «Понял?» Тим безустанно говорит: «Не очень», — и так раз пятнадцать.

Звенит звонок. Стах исчеркал Тиму лист: он пытался — и словами, и схемами, и формулами. Тиму вроде бы ясно до первой попытки решить — там и валится. Между ним и физикой по-прежнему стоит стена.

— Ну что? Как тебе? — веселится Соколов. — Не во мне дело? А то тут барышня одна сказала: значит, плохо объясняю.

Стах озадаченно хмурится, уходит к себе, собирает вещи. Тим кладет на стол самостоятельную, складывает себе в рюкзак исчирканный Стахом листок. Выходят они вместе.

Соколов только успевает услышать, как Стах в проходе продолжает искать к Тиму ключ — исключительно по физике. Тим канючит где-то в коридоре:

— Арис, ну хватит…

— Давай попробуем последний способ. На сегодня.

— Нет.

— Ну что ты сопротивляешься?

— Ну что ты пристал?..

— Ну Котофей, еще разок.

— Арис… — Тим чуть не хнычет.

Физика становится всего лишь причиной посоревноваться, кто кого уломает. Но дорога кончается раньше, чем это удается выяснить.

III

В четверг Тим скованно замирает у стеллажа, касаясь его пальцами. Стах расплывается в улыбке, хотя думал — держать лицо. Подбирает ноги, словно решил подняться, но лишь плотнее прижимается к стене.

— Котофей Алексеич? — зовет он торжественно. — Не по физике ли ты заглянул?

Тим ковыряет краску на стеллаже, тщательно разглядывая настоящий цвет дерева. Просит:

— Пойдем в зал для отчетности?

Стах подрывается с места.

IV

Тим ленится и утомленно улыбается. Это, наверное, от усталости. Он слушает вполуха, хотя с видом — сосредоточенным и понятливым. Когда Стах уточняет, что именно он понял, Тим рассеянно и тихо смеется, и прячет взгляд в рукав рубашки, когда кладет голову на руки.

— Котофей, ну что ты тупишь?

— Физика мне не дается.

— Как говорит Соколов, физика — барышня не гордая, но даже к гордой барышне можно найти подход.

— У меня с «барышнями» сложно. Это ты любишь искать «подходы».

— Я барышням не нравлюсь, мне ничего не поможет.

— Ты пробовал?

— Я знаю, что про меня болтают.

— И что про тебя болтают?

Стах затихает. А что болтают о бастарде, когда он сын рыжей… кхм… и у него есть брат в тысячу раз симпатичней? Тим поднимает глаза — и он усмехается.

— А ты как будто не слышал?

Он пытается сбежать в задачу, чтобы не продолжать разговор. Тим долго всматривается в него и перебивает:

— Они тебя не знают. Если бы узнали, не говорили.

— Сейчас бы еще кому-то что-то доказывать.

Тим слабо улыбается. Молчит задумчиво и долго. Спрашивает:

— Арис?.. А ты никогда не думал, что твоя семья — это не ты?

Стах замирает потерянно. С физикой дальше не клеится.

V

В разгаре второй четверти тоска по бабушке с дедушкой достигает своего апогея. Стах вечером, пока мать намывает посуду, прокравшись в коридор за телефоном, тихонько запирает за собой дверь, садится на подоконник и для пущего ощущения уединения и безопасности задергивает портьеры, отгородив себя от враждебной комнаты.

— Слушаю, — отзывается дедушка, и аж перехватывает в горле. — Говорите. Алло.

— Деда…

— Сташа, ты? Давно тебя не слышали. Как дела? Я сейчас Тоню позову. Ты пока рассказывай, как твоя учеба, как дома.

— «Ничего»…

— Ничего? Не может быть совсем ничего.

Стах смолкает и не знает, как в телефонный разговор уместить вместо ничего — все. У Тима так же?.. Стах говорит:

— Просто слишком много…

— Вот видишь. Давай по порядку.

Стах начинает по порядку — с учебы. Отрешенно. Много думает о занятиях с Тимом по физике, в итоге — рассказывает о задачах. Вряд ли дедушку с бабушкой физика волнует, но они слушают с интересом и вниманием. И уж точно понимают больше Тима. Стах этой мысли усмехается, когда замолкает.

— Сташа, мы по тебе так соскучились, — говорит бабушка.

И застает врасплох. Это ловко. Он только может ответить ей:

— Да, — потому что тоже. — Я приехать очень хочу. Заберите меня. В гимназию. А маме скажем, что в Питере гимназия лучше. И вообще это лучше. Закончить в Питере. Нет?

— Для кого лучше? — спрашивает бабушка.

— Не знаю. Для вузов.

— Какая им разница, если ты хорошо учишься? Точно для вузов хорошо? Ты подумай еще.

— Ладно, это для меня. Я здесь больше не могу. Мне дышать нечем.

— Сташа…

— Мы ведь это уже обсуждали, — помогает с ответом дедушка. — И с матерью твоей в том числе. Не пустит она тебя одного. И сама не уедет.

— Ей здесь тоже плохо. Только она не признается.

— Ну что поделать?.. Такая гордая, — сожалеет бабушка. — Сташа, мы ведь не твои папа с мамой. Мы этого решить не можем.

— Даже если мне с вами будет лучше в тысячу раз? — и теперь застает их врасплох он, и слушает тишину.

Мать входит, прежде чем они ответят, как чувствует. А у него щиплет в носу, потому что они молчат и потому что она опять здесь, и спрашивает, где он, а потом выдергивает его из маленького обиталища, впуская свет в прохладную темноту между окном и тканью.

— Что это такое ты делаешь? — беспокоится мать. — Зачем ты прячешься? С кем ты говоришь?

— Сташа… — это другой мир пытается протиснуться — и не может.

— Что же ты молчишь?.. — мать пытается вырвать трубку.

— Это бабушка с дедушкой…

— Да? Они позвонили? Я не слышала. Дай-ка мне.

Он сдается и слезает с подоконника. Садится за письменный стол с видом, будто занимается. Слушает вполуха ответы матери. Вдруг они поговорят с ней? Он надеется до последнего. Но когда они пробуют, становится только хуже:

— Грустный?.. — пугается мать. — Аристаша, посмотри на меня…

Он не хочет. Видеть ее не хочет. Как ей об этом сказать?.. Он не знает. Он поворачивается и защищается улыбкой. Она спрашивает, точно ли все в порядке. Он смотрит на нее и думает, сколько не случилось нобелевских лауреатов, потому что никто не говорил им, как Тим сказал недавно, что он — не его семья, он отдельная личность.

А еще он вспоминает, что хотел позвонить, чтобы спросить на Тимов манер: «Я запутался. Я не знаю, чего хочу. Я знаю, чего не хочу, — служить. Я даже думаю из страны потом уехать. В Европу. Лучше в Германию. Это очень стыдно? Мне отец никогда не простит».

VI

VII

Как-то после обеда Софья застает Тима, как обычно, на полу. С книгой в руках. Читает он не книгу. Кусает костяшку большого пальца и стекает вниз с отчаянно смущенным видом и больше болезненной, чем радостной, улыбкой, какой-то надрывной. Она тихо зовет его:

— Тимофей?

Он вздрагивает, закрывает лицо книгой и сползает еще ниже. Он не общается с ней уже пять лет, с тех пор, как она пришла работать и впервые его увидела, замкнутого и забитого. Она столько лет пыталась с ним сблизиться — и никогда не замечала, чтобы он на что-то — реагировал, особенно — так.

— Что там?.. — она осторожно улыбается.

Он снимает с лица защиту от ее взгляда, уже серьезный и отрешенный. Неторопливо собирается, поднимается с места. Хочет пройти — молча, когда Софья интересуется:

— Ничего не ответишь?

Он оборачивается и смотрит на нее без интереса, с непониманием.

— Да. Кажется, это не ваше дело… — и произносит тихо, без напора, с такой простотой — перед правдой, что Софье сложно сразу понять, что именно ее укололо.