I

Стах заглядывает в холодильник, заботливо набитый продуктами.

— Ты не голодный?

Тим чахнет за столом и отрицательно мотает головой. Стах смотрит, какой он худющий, и думает, как было бы здорово забрать его с собой в Питер, где бабушка бы столько всего наготовила — и не мучила бы Тима расспросами, и он бы разомлел от дедушкиного кабинета и их огромной библиотеки. От высоких потолков, от просторной квартиры — и от комнаты, где Стаху так спокойно спится…

— Котофей? Давай свалим в Питер?

Тим тянет уголок губ и молчит.

— Я не шучу.

Тим перестает улыбаться.

— На что?

— Что «на что»?

— Поедем на что?

— Я тут на каникулах работал. На дорогу туда хватит.

— А обратно?

— А ты хочешь?

— Арис, у меня здесь…

— Что? Что у тебя здесь?

— Дом. Мой дом. Папа… учеба.

— Его нет с тобой в Новый год. Он даже не звонит. Учебу ты ненавидишь. Твои одноклассники — скоты. Учителям наплевать. Дом… что дом?.. Что этот дом? Только дом — что это такое? Только крыша, только стены — это о чем?..

Тим поджимает губы и отворачивается.

— Тиша… давай уедем.

Тим уставляется на него, как впервые видит. Стах ежится под его взглядом, потому что… уже знает Тима таким. Чужим. Решительным. Бескомпромиссным. Тим спрашивает холодно, свысока, отгораживается баррикадами:

— И ты вот… думаешь, что можешь… вот так? ворваться и сказать: твоя жизнь — это о чем?..

— Я не это сказал…

Тим многозначительно кивает. Поднимается с места.

— Тимофей?

Черный затылок теряется в полумраке коридора. Тихо захлопывается дверь в Тимову комнату.

Тихо захлопывается дверь…

II

Позлившись на пустую обиду для проформы, Стах слышит вырезку из всего: «Только крыша, только стены — твоя жизнь — это о чем?» Становится паршиво и тоскливо.

Он стучится. В комнате горит настольная лампа. Тим лежит на боку, подтянув колени, лицом к стене. Стах, недолго думая, вернее — не думая, падает рядом, подложив под голову руку. Палит в потолок.

Как бы домой пробраться за деньгами? Чтобы купить билеты и сорваться в другой мир… Не спрашивать у Тима: он не согласится. Просто что-то сделать. Здесь и сейчас.

— Хочу, чтобы было легче. Хотя бы немного. А ты снова грустный. Может, даже еще хуже, чем до моего прихода.

Тим не возражает. Стах сносит. Мнит себя везде виноватым. Думает: зря пришел, зря наворотил, с матерью — зря. Оплошал по всем пунктам. Еще и последствий хлебнет — будь здоров.

— Я не ожидал… что ты придешь…

— А я мог иначе? Я еще после педсовета думал поговорить с тобой. Не вышло. Или я не так уж старался.

— Ты? — улыбается.

— Постоянно лажаю, — заверяет. — Без конца.

Тим молчит. Может, пытается как-то исправить ситуацию, потому что вспоминает:

— Мне брелок понравился. На тебя похож.

— Одно лицо. Надо его повесить.

— Без почета.

— Без.

— Может, он тоже не понимает почета.

— Думаешь, я не понимаю?

— Кажется…

Стах лежит задумчиво несколько секунд.

— Мне нравится дело ради дела. На конференции когда были, я только закончил — и меня отпустило. Еле досидел. Награждение оказалось той еще фигней.

— А какое бы ты хотел?.. награждение?

— Не знаю. Делегировал бы его к черту, — усмехается. — Кто бы слышал…

— По-моему, это…

— Что? Тупость?

— Нет… наоборот. По-моему, здорово. Очень. Самодостаточно.

— Ага. Отцу моему скажи. Он меня вздернет.

— Он еще хуже матери?..

— Или лучше. Тут как посмотреть. Он человек дела — сразу берет ремень.

— Он тебя бьет?..

— Он всех бьет, не я один особенный.

— Арис…

— Да перестань, Котофей, такое ощущение, что тебе не доставалось.

— Не доставалось…

— Никогда? Даже подзатыльника?

— Никогда…

— Ты как из другой страны. Откуда-нибудь из Европы.

— Это дома…

— Да. За порогом у тебя сплошная Россия.

— Можешь ко мне иногда эмигрировать.

— Я — уже, — усмехается.

У Тима по потолку пошла трещина. Прямо над кроватью. Стах изучает ее взглядом. И слушает чужое дыхание. Кроме него — ничего.

— Ты бы хотел куда-нибудь? В другую страну?

— Нет… кажется, нет. Там все чужое…

— Как по мне, и здесь — такое же чужое, просто более понятное.

— Может… Я не люблю перемены.

— А стихийное любишь?

— Да… когда само по себе.

— Инертный ты, Обломов.

— Зато ты слишком деятельный, Штольц.

Стах усмехается. Расслабленно прикрывает глаза.

— Надо как-то ко мне пробраться. За деньгами. Я тебя в Питер увезу. Надолго.

— Арис…

— Нет, серьезно, Тиша, поехали в Питер.

— Мне дома хорошо…

— Ты дома один.

— Я сам так решил.

— Ты дурак, а он не остался.

— Он был бы дурак, если бы остался. Ты не понимаешь…

— Объясни мне.

Тим тяжело вздыхает. Зависает на полминуты. Говорит:

— Он ни с кем почти не был после мамы… Это первый раз, когда серьезно. Они уже два года вместе.

— И это повод тебя бросать в Новый год?

— Никто меня не бросал.

— Почему вы не хотите отмечать вместе?

— Это я не хочу. У нее дочка. Тринадцати лет. Она папу-то терпеть не может, а меня — и подавно…

— И почему ты жертва?

— Потому что я могу это сделать. Это мое решение.

— Как по-христиански. По моему опыту, позиция жертвы еще никого до добра не довела. Это надо было понять, когда Иисуса распяли, но нет же: все лезут на крест.

— Ты неправильные какие-то выводы делаешь… — говорит ему Тим.

— Я думаю: жертва обесценивает личность.

— А я думаю, что возвышает.

— Могила никого не возвышает. Цель не оправдывает смерть. Да и мертвецам уже все равно: они мертвы.

— Иногда умереть означает больше, чем выжить.

— Тиша, это провальная политика: ты жертвуешь и надеешься, что мир благодаря этому изменится, что люди что-то осознают, что они сделают твои эти «правильные выводы». Но люди не меняются и помнят о твоей жертве только тогда, когда им помнить о ней удобно. Не нужно надеяться на других. Нужно надеяться на себя.

Тим поворачивается к нему, улыбается расстроенно и ласково:

— Я вдруг понял, что ты веришь в людей меньше, чем я…

Он поднимает руку и касается пальцами плеча Стаха. Перестает шевелиться. Весь боевой настрой сливается в бешеный пульс. Стах краснеет, но усмехается и держится бодрячком.

III

Они стоят на кухне и оба пялятся в холодильник. Стах к пятнадцати годам осознал, что не понимает — а чего делать с продуктами без инструкции?.. Тим спрашивает:

— Что ты хочешь?

— Не знаю. Что на Новый год готовят? Салаты?

— Кажется… Это не банально?

— Ты же не любишь перемены.

Тим пожимает плечами. Думает вслух:

— Зависит от перемен… А какие салаты?

— Оливье? Винегрет?

Тим слабо морщится.

— Только не винегрет. И свеклы у нас нет.

— А винегрет чем не угодил тебе?

Тим замыкается и пару секунд хранит страшный секрет. Потом говорит Стаху шепотом:

— Я не ем ничего красного. Это очень стыдно?..

— …Это очень странно, — теряется Стах — больше от того, что Тим вообще сказал. — Красных всех оттенков? Или только темных? Или только особенных красных оттенков?

Тим выразительно на него смотрит. Стах серьезнеет. Неврозом меньше, неврозом больше…

— Не ешь так не ешь…

IV

Стах доделывает скворечник, пока варятся овощи. Выпиливает вход. Сыплет на разложенные под это дело газеты древесной пылью. Тим, наполовину в пыли, наполовину в газетах, валяется на полу. У него какие-то свои чудны́е дела с конфетой. Между ними взаимное недовольство: один косится, а другая чернеет в ответ от укусов.

Потом Тим, заскучав, пристает с этой конфетой к Стаху. Тот активно сопротивляется. В конце концов, Тим измазывает его шоколадом.

— Тимофей, блин…

— Извини…

Тим, подавляя смех, вытирает ему щеку костяшками пальцев. Стах косится на него подозрительно. Касание становится мягче и медленней. Улыбка убавляется следом. Стах напрягается. Спрашивает:

— Все?

Тим слабо кивает. Стах отворачивается, и он роняет руку. Полежав немного уже без веселья, Тим поднимается и уходит в кухню.

V

Тима нет долго. Стах успевает закончить и поставить стенку со входом обратно в каркас. Несет показывать Тиму. Тот чистит овощи, пачкая белые пальцы, и только кивает. Стах не понимает:

— Это не то, что ты хотел?

Он настолько попадает в точку, что Тим сначала, не задумываясь, отвечает ему:

— Да, — и в тот момент, как отвечает, осознает. Смотрит испуганно, исправляется: — Нет… Я не…

Стах не знает, как на него реагировать, и собирается обратно. Тим бросает ему вслед:

— Арис, я не о скворечнике… Он хороший…

— О чем?

Стах оборачивается и смотрит на него в ожидании. Тим мнется, пялится на картошку и продолжает колупать ее пальцами. Потом он вдруг — поразительно — находит, на что обидеться, поджимает губы и сваливает к раковине.

Стах возвращается. Ставит на стол скворечник. Интересуется:

— Как это понимать?

— Не надо это понимать.

— Ты прикалываешься, что ли?..

Тим ничего не отвечает. Стах честно ждет минуту — и честно не дожидается. Прячет раздражение, спрашивает:

— Тебе помочь?

— Нет.

Еще лучше. Стах забирает дурацкий скворечник и уходит в комнату.

Еще час они тупо обижаются друг на друга, каждый занятый своим делом.

VI

Потом Стах заканчивает свое. Ставит на стол возле Ила. Жалеет о нем, заклеенном пластырями, трогает пальцами. Замечает: торчит уголок записки в закрытой тетради. Открывает, чтобы не потерять место, откуда вытаскивает записку. Там, внутри тетради, все исписано Тимовым жутким почерком и схематично нарисованы птицы.

Стах увлекается, трогает страницы, выпуклые от арабской вязи с двух сторон. Он читает: там рассказ об эндемике попугае какапо, он отправился в горы звать любовь. Стах усмехается и уже выдумывает шутку, как вдруг осознает: он прочитал-то без разрешения.

Стах вспоминает о записке, исписанной в два почерка. Когда разворачивает, понимает, что листка два: на одном из них куча надписей «Арис» — с фамилией и без. С имитацией каллиграфического почерка Стаха. И еще какие-то странные надписи — те же «Арис», вполовину рисованные, аккуратные, не то что обычно, с широкими и тонкими линиями букв. Стаху это странно и как-то… не по себе. Пока у него срывается все, что может сорваться вниз, он понимает, что сделал что-то не то, и убирает, как было.

Наверное, он совсем кретин, потому что, когда он возвращается к Тиму в кухню, он смотрит на него, обиженного, долго и задумчиво, а потом рискует спросить:

— Тиш, а что у тебя за тетрадь на столе лежит?

Тим замирает и уставляется на него с претензией.

— Ты читал?

— Не особенно. Я сначала подумал, что по какому-то предмету, потом понял, что нет.

— Зачем ты вообще ее трогал?..

— Скворечник на стол поставил, смотрю: тетрадь. Там что-то личное?

— Нет, там… — Тим смягчается, когда понимает, что он не сильно влезал. — Там просто рассказы.

— Рассказы?

— Ну… там… — он тушуется, поднимает взгляд, отслеживает реакцию. — Ты спрашивал о моем хобби… Орнитология. Там о птицах.

— А… Здорово. Я тоже увлекаюсь птицами. Только железными. Будем знакомы, — усмехается.

Тим тянет уголок губ. Кивает. Отходит — психологически. Стах чувствует, поэтому садится с ним рядом за стол.

— Давай помогу.

— Я почти все… Немного осталось.

— Хоть так.

Тим в этот раз соглашается и отдает ему доску с ножом.

VII

Стаху надо было порезать только огурцы. Огурцы — это не пальцы. Очень простая миссия. Проще некуда. Тим, когда видит, что он с собой наделал, зажимает нос тыльной стороной ладони. Отворачивается и закатывает глаза — не так, как если бы он театрально закатил глаза, а так, как если бы он почувствовал себя плохо.

— Ты крови боишься? — не понимает Стах.

— Кажется…

Стах поднимается к раковине, подставляет палец под струю холодной воды. Вспоминает Тима с разбитым носом. Он тогда от ужаса чуть не откинулся… Стах понимает теперь, когда достаточно с ним знаком. Он усмехается:

— А красные продукты — это из той же серии?

Тим поднимает на него затравленный взгляд.

Тот момент, когда шутка настолько не удалась, что оказалась правдой.

— Занятно…

Они замолкают. Стах отслеживает, как там поживает палец без воды. Без воды поживает плохо — и приходится отправить его обратно. Стах интересуется между делом:

— И давно это у тебя?

Тим прикидывает:

— С класса седьмого?..

Что-то встает у Стаха в голове — и он уставляется перед собой в одну точку, перестает моргать. Оборачивается на Тима:

— Тиш?..

Тот напрягается.

— А ты же тогда перестал ходить в столовую?

Тим поджимает губы и ничего не отвечает.

VIII

Отмечать планируют в зале. Тим зажигает елку и включает телевизор. Свет никто не трогает. Даже стол они накрывают в полумраке. Тим притаскивает восхитительно мягкий на ощупь плед и две подушки. Они забираются на диван с ногами. Стах растекается и ленится даже тарелку себе взять.

— Что ты будешь?

Стах пожимает плечами. Тим накладывает им разные салаты и подает. Это странно: у Стаха мать всего кладет понемногу, чтобы можно было все сразу попробовать. Но — как хозяин скажет, так и будет.

Стах пробует, жмурится, мычит Тиму о том, что вкусно. Тот тянет уголок губ. Стах в ответ набирает салат со словами:

— Попробуй.

Тим косится с сомнением.

— Чего, брезгуешь? Возьми своей вилкой.

— Да нет.

Тим обхватывает его руку холодными пальцами. Долго примеряется, прежде чем решиться. Кошки меньше думают, когда надо совершить особенно сложный прыжок.

— Что ты там высматриваешь? Ты же сам готовил.

Тим обхватывает губами только самый краешек вилки. Прожевывает, внимательно прислушиваясь к себе. Потом говорит:

— Я понимаю. Но все равно меня клинит.

— Что такого в столовой произошло?..

Тим выжидает обиженную паузу, запивает соком, говорит:

— Не хочу об этом в Новый год.

— Как скажешь, — Стах не претендует на его секреты.

IX

Играет какой-то новогодний концерт. Стах не пялится, как избирательно Тим ковыряется в тарелке. Сам он с салатом не церемонится и уплетает вторую порцию. Тим не комментирует.

Как появляется президент, Стах подает Тиму бокал с соком, берет свой, говорит очень пафосно:

— С Новым годом, Тимофей Алексеич.

Тим смотрит на него несколько секунд, облизывает губы, чокается, произносит чуть слышно:

— С Новым… — и уходит в себя.

X

Тим засыпает прямо на диване, свернувшись калачиком. Какое-то время он смотрел телевизор, потом отключился. Стах не знает, куда себя деть. Гасит концерт — не может под него спать, забирается в другой угол дивана.

Здесь неудобно и тесно, но ему хорошо. Спокойно. Как будто они все-таки уехали, как будто он на своем месте. Он смотрит на Тима какое-то время, пока глаза не закрываются сами.