I

Промотав гневные тирады и живописное описание хлестких и четких, как барабанная дробь, ударов ремня — по чему попадет… можно резюмировать, что каникулы у Стаха проходят на славу — под домашним арестом, упреками, допросами, усмешками Сереги, шипением Сакевичей на то, какой он… рыжий… и в довесок ко всему приятному — с рассеченной на лопатке кожей. Спать приходится на боку или на животе… Приспосабливаться, в общем, к условиям. Почти по Дарвину.

Звонки из Питера пресекаются на корню. Книги, приведшие к вольнодумию, запираются в кладовке под ключ вождя двухквартирной державы. Из занятий — выстраданный учебник по классической физике, алгебра с геометрией — и еще груда предметов. В этом году, занятый Тимом, Стах что-то не заглядывал на четверть вперед… Видимо, самое время.

Чтобы совсем не приуныть, Стах развлекает себя шуточками для одного. Вроде: «Режим в квартире получается половинчатый: репрессивно-спартанский», «В условиях ссылки чувствую себя каким-то великим революционером — лучше, конечно, писателем…», «Всяко легче, чем в концлагере», «Библиотечный пункт: как выпустят под залог хорошей учебы — с опасением читать Солженицына».

II

Перед сном у Стаха, помимо мыслей о приятном Питере, появились еще всякие постыдно педерастические, за которые одним ремнем он бы не отделался. Каждый вечер он представляет, как Тим гладит его по голове, пока не уснет. Вы спросите: что же здесь постыдного? Ну… может быть, воспоминания?.. Воспоминания, от которых Стах кусает подушку и мучительно краснеет. Типа всяких перьев, комплиментов и тихого: «Арис».

Стах спятил: чем больше он об этом думает, тем сильнее ему кажется, что Тим не выводил его, а хотел… поцеловать. Это очень стыдно. Никому не говорите, Стах даже мысленно все отрицает.

А еще он ждет учебу, как манну небесную, — ради воли… и библиотеки, и северного крыла, и последних уроков по физике — которых больше не будет: расписание в новом году поменяют.

Наказанный Стах, как последний гадкий революционер с козырем в рукаве, улыбается чему-то своему и прячется от взглядов надзирателей, чтобы они не узнали. Фантом плавает с ним рядом — и обижается на всякие мелочи, и ест мелкими кусочками, и крови боится, и просит не выключать лампу, когда ложишься.

Мать все время спрашивает, кто такой его друг и почему она раньше о нем не слышала, а он думает о том, какой же Тим — если прижать его к телу, и позорно загорается, словно его заранее варят в самом жарком котле.

III

Мать прямо на каникулах обзванивала педсостав. Сказать, что Стаху было стыдно за ее вмешательство в их жизни, — не сказать ничего. Он попробовал: «Мам, да потерпи до донца каникул…» — но любое его слово теперь воспринималось в штыки.

Тут-то она и получила подтверждение о том, что никаких у него социальных проектов не было, что он редко появлялся в столовой, что его видели в пятницу во время педсовета, когда он якобы ушел на тренировку…

В общем, Стаха, всего из себя витающе-окрыленного, залипающего посреди расчетов и по двести раз перечитанных непонятых абзацев, мать спускает на землю. Она устраивает ему допросы, почему он соврал, что это за человек такой ужасный у него в друзьях, не принимали ли они чего — и пусть говорит честно. Когда Стах честно говорит, она ему не верит, и уточняет, что он от нее скрывает.

— Я так все смотрю на тебя и думаю, что очень много тебе в этом году разрешила — и прав отец, что ты распоясался, совсем отбился от рук, загулял. Никаких больше задержек, никакого этого бассейна — в гимназию и обратно. Ты меня понял?

— Бассейн за что? — спрашивает Стах ровно.

— Мало ли, что ты там делаешь…

«Дрочу в душе, попробуй — дома, чтобы ты не постучалась».

Стах утыкается в учебник и молчит. Мать бросает контрольный, как будто все-таки осознает, что творит какую-то кромешную тьму:

— Это для твоего же блага, Стах…

Он усмехается и качает головой отрицательно. Не выдерживает. Она замирает пораженно, возмущенно, задето.

— Ах вот так, да?.. Ты знаешь, как тяжело было тебя выносить, как тяжело было уехать? Все говорили: делай аборт…

Стах раскрывает рот, улыбаясь, хватает воздух беззвучно, уставившись перед собой. Это — любимый материн трюк. Не все же ей чувствовать себя виноватой. Обделенной — куда лучше, вот это тема.

— Что же ты не сделала аборт, мам?..

— Аристаша, что ты такое говоришь? Что ты такое говоришь? Как ты можешь такое подумать, предположить?.. Такой грех на душу…

— Бог запретил? — а его уносит — и совсем не в ту степь.

— Что ты такое говоришь?.. Стах, что ты такое говоришь?

— В церкви давно не был? — бросает навскидку.

— Господи помилуй…

Господи, помилуй Стаха, чтобы он не расхохотался, как конченый атеист, богохульник и неблагодарная скотина. Он закрывает глаза рукой, трет переносицу пальцами.

Что же, Ной, ты так славно смастерил свой ковчег? Захлебнулись бы раньше — всей надеждой на лучшее. Где Иисус, чтобы залить в глотку страждущему студеного вина, прямо из родника? Где же отец, всемогущий и всепрощающий, одобряющий телесные терзания и душевные увечья за горячую путевку в рай?

На лицо лезет дурацкая усмешка, как Еве в рот — плод, запретный и сладостный. Под чье-то злое шипение… А нет, это кажется, это у Стаха в голове.

— Ты меня слышишь?..

«Не выключай».

— Стах, да что же это такое, что же с тобой происходит?

Молитвы не помогают? Стах зарывается в учебник лицом.

«Арис… Ты очень красивый». Блестят дьявольским обсидианом глаза напротив.

— Стах, что ты такое?..

«Мне брелок понравился. На тебя похож».

«Мне не все равно».

«Останься хотя бы на завтрак».

— Стах, посмотри на меня.

— Мне… — он вдруг просыпается — от какого-то дурмана, охватившего — целиком и полностью, уставляется на нее, как впервые видит и слышит. — Мне надо умыться, — и подрывается с места.