I

Химико-биологический, значит. Как всегда. Когда уже не надо. Стах теперь знает его расписание. И отслеживает. Ну, может, потому, что все-таки надо, а он не признается.

И только потому, что Стах отслеживает, он осознает, что хотя бы раз в день классы их пересекаются — кабинеты совсем рядом, пересекаются без Тима — того не видно нигде. И понимает не вдруг, но со временем, что те старшеклассники, разорвавшие знакомство, — не какие-то левые пропащие, а Тимовы однокашники.

II

Стах оставляет «Трех товарищей» с вложенной запиской в углу библиотеки, половиной под стеллажом, половиной на виду. «Так и не осилил. Больше не могу, лучше холодная манная каша. Любимый персонаж — Карл. A.» Дописывал он уже там, стоя: «P.S. А „Западный фронт” зашел».

Книга пропадает в тот же день.

III

А потом «Три товарища» возвращаются. Возвращаются неспроста — отвергнутыми. Тим написал Стаху записку в ответ, и тот, прибалдев от событий, залип на арабскую вязь надолго.

Не зная, что с ней делать, Стах садится на пол, не отрывая от странных каракулей взгляд. Почти не моргает. Пытается разобрать, что тут, черт побери, написано. Потому что кажется, что это не русский, кажется, что это вообще не язык, а просто так, человек расписывал ручку… левой ногой.

Стах подставился своей выходкой с первой запиской на всю перемену и втыкает в листок, подперев голову рукой, как утомленный Тимом Соколов. Почерк врача отдыхает. Здесь нужен профессиональный расшифровщик.

Когда Стах осознает, что иероглифы — это заглавные буквы, он пытается найти логику и мысленно членить вязь на буквы, но самое страшное, что буквы — это рудимент Тимова почерка: они как бы есть, но их как бы нет. Тут либо не читай, либо как с плохим знанием иностранного языка: перевел три слова, дальше подгоняешь по смыслу. В общем, новое развлечение в перемены…

Распознать кавычки оказалось сложней всего. Тим мог бы родиться во времена войны партизаном. Пара таких Тимов — и все, враг сдастся просто потому, что не понимает, как с этим бороться.

Стах старательно выводит новое письмо своим каллиграфическим, над каждой петелькой старается, чтобы Тиму неповадно было.

IV

Тима чужая каллиграфия не смущает. Он еще накатал невнятные полстраницы. Стах стонет и съезжает вниз по стене. Зря он ответил…

Но, видимо, он мазохист и дурак, иначе не объяснить, зачем он опять оставляет в книге записку.

V

«Штольц» — это самая чудовищная надпись не только за все Тимовы письма, но и в мировых масштабах. Стах думает: лишь бы правильно разобрал. Спрашивает у Софьи с опаской:

— А Штольц — персонаж какой книги?

Софья смотрит на него со странным выражением лица, как будто он спросил: «А два плюс два сколько будет?» Стах чувствует себя униженным и в положительный исход не верит. Софья, вытянув театральную паузу, говорит:

— Из «Обломова».

— О, он существует, — выдыхает Стах с облегчением. Но, чтобы знать наверняка, уточняет: — Это же десятый?

— Для кого как… По программе — десятый.

— А дайте почитать.

— Кто же тебе не дает? — она удивляется искренно.

Стах не знает, что на это ответить. Пару секунд смотрит на Софью внимательно. Та смотрит в ответ, как будто ничего не понимает. Он думает: сам разберется — и уходит вглубь библиотеки.

Там он переглядывается с неподалеку стоящей девочкой. Они знакомы по конференции. Кивают друг другу.

— Как дела? — интересуется Стах.

— Ты серьезно? — это она об учебе: ей уже, видно, достаточно.

Она подает Стаху «Обломова». Потом кривит миловидную морду и крутит пальцем у виска о Софье. Стах усмехается, а девочка, поделившись мнением, скрывается за стеллажом.

VI

Где-то в конце библиотеки смеется Стах. На второй неделе общение дается ему легче, он даже почти входит во вкус.

VI

Седьмое выпадает на воскресенье. Пятого Стах кладет на книгу лампочку. Пишет на ней маркером: «На Тимофеево рождение». Оставляет новый листок бумаги: «В понедельник, здесь, после уроков».

У выхода Софья решает пошутить:

— Телепатическое перешло в заочное?

Стах поражен недолго, отбивается ответом:

— Найдите, чем заняться, — у вас же столько книг…