I

Стаха оставляют после уроков: видите ли, накопилось четверок за месяц столько, сколько он не получал раньше за год. Не поверите: целых шесть. Прежде чем его замечательная активистка-умница-красавица мать спросит с учителей, учителя, перекрестившись, решили — с него. В лице классной.

И вот она ему говорит: «Останься», — а он, может, думал с самого утра, что у него с Тимом там какая-то «трясина» одна на двоих, что у Тима там какой-то десятиклассник… а она ему: «Останься», а она ему — об учебе.

Стах пробует отмазаться и сказать:

— Мне нужно идти.

Сахарова не поддается. Она указывает на парту перед учительским столом. Когда у него перед глазами маячит только выход. Он встает боком, засунув руки в карманы брюк, и смотрит на нее, чуть запрокинув голову. Нет, ну серьезно? Обязательно сейчас?

Она глядит выразительно, мол, чего ждешь. Он медлит, но — подходит, садится, откинувшись назад, на спинку стула. Складывает руки на груди, запирается. Она наоборот: вся к нему, вся о нем — и собирается говорить с ним, как с другом.

— Стах, что у тебя случилось?

Тим. У Стаха случился Тим. Пятнадцать лет было глухо, а потом — землетрясение и цунами. И он, значит, бежит подальше, падает, захлебывается, а потом снова обратно, навстречу, с просьбами, чтобы еще.

Стах, конечно, молчит. Никому не расскажешь, как случается Тим.

— Если у тебя какие-то проблемы… со старшими ребятами, — вспоминает ему инциденты в столовой, — или, может быть, — я ничего не имею в виду, но может быть — дома, ты всегда можешь мне рассказать.

Он хмыкает. Конечно. Дома у него проблемы. Она как будто не знает.

Сахарова пытается его убедить:

— Вы же все мои дети, я вам не чужая, я о вас волнуюсь…

Стах усмехается.

— Может, тебе нужен стимул или отдых… Мне тут пришли бумаги о поездке в санаторий. Это после учебы…

— У меня после учебы планы.

— Там чудесная природа, море…

— Я уезжаю в Питер.

Она молчит, моргает, подгружает данные. Но с данными у нее не срастается. Она успешно забивает на них, продолжает:

— Тебя не загонял Соколов? Он даже меня загонял с этими олимпиадами. Столько от тебя требует. Вот и мама твоя жалуется…

Стах вздыхает, подается вперед, подпирает рукой голову и смотрит на нее насмешливо-ласково. Ему кажется: она ни слова не услышала. Он пытается еще:

— Меня ждут.

Она смотрит на него внимательно. Говорит:

— Твоя мама боится, что ты ввяжешься в плохую компанию…

Да. Ему же мало матери в сутках, давайте еще и здесь… Он поднимает взгляд: часы над классной доской издевательски тикают. Взрослые не хотят его слышать. Как обычно. Только себя. Он кивает. Он соглашается. Он позволяет — наслаждаться иллюзией власти.

Под конец промывки мозгов он клятвенно обещает вернуться к своему безупречному среднему баллу ровно в пять-запятая-нуль. В общем, говорит и делает все, что Сахарова хочет услышать, увидеть — и дальше по списку.

II

Тем временем в зал для отчетности приходят одноклассницы Стаха. Их вот никто после уроков не держит, они вовремя — и замечают Тима еще на пороге. На пороге они и замирают: долго шушукаются, хихикают. Проходят внутрь. Раскладывают учебники.

Архипова смотрит на Тима, как он там поживает. Он складывает самолет из тетрадного листа и приглаживает сгибы. Она улыбается. Он с ней в прошлый раз даже вроде бы поздоровался. Теперь она решает, что можно и заговорить. Подходит осторожно к его парте, почти крадется. Интересуется у него мягко:

— Ты рыжего ждешь?

Тим как занимался своим самолетом, так и занимается, то ли слишком увлеченный, то ли слишком задумчивый. Архипова склоняется к нему и шепчет:

— Тимофей.

Он вздрагивает, вскидывает голову — и они ударяются лбами. Архипова подскакивает, ойкает, закрывает ушиб ладошкой. Тим в ужасе и таращится на нее, как на безумную. За спиной у Архиповой сдавленно хохочут подружки. Она расплывается в неловкой улыбке:

— Я не ожидала, что так получится… Извини… Больно?..

Она еще и тянет к нему руку. Он отклоняется назад и останавливает тоном:

— Я в порядке.

И вдруг Архипова теряется. Теряется тому, какой он. Тим не выглядит на семнадцать, обычно он робкий, мнется возле стола Соколова потерянный и грустный. Но, вообще-то, он старшеклассник. Он, может, вовсе не рад компании и был вежлив, а она вот так к нему подошла, незнакомому…

— Я правда не хотела, ты, видимо, очень увлекся… Спрашиваю: рыжего ждешь? Его задерживают опять. Может, какой-то конкурс…

Тим смотрит на нее затравленно и ничего не отвечает. Она прячет руки за спину и перехватывает одну чуть выше сгиба локтя.

— Вы же физикой занимаетесь, да? после уроков? Я слышала, как рыжий с Соколовым говорил: мы за одной партой сидим… Ну, насчет факультативов… Мы так и думали, что в читальном зале, только вас эту неделю не видели… Мы просто ходим сюда делать домашку. Уже неделю. Вместе сподручнее, а то поодиночке и так ничего непонятно, а Соколов еще и задает столько, что хоть плачь…

Тим вроде смягчается. Но не так, чтобы сойтись с ней на почве общего горя. Он слабо кивает и опускает взгляд.

— Как тебе с рыжим заниматься? Он не очень заносчивый? А то он так резво вызвался тебе помогать, у нас обычно — средний палец выставляет, если попросить о чем-то… Его в классе никто не любит. Мы не представляем, как ты с ним общаешься… Или — не можешь отвязаться? Он вроде упертый… как взбредет что-нибудь в голову…

Тим слабо хмурится. И переспрашивает, словно все это время — не понимал, о ком она ему, а тут дошло:

— Арис?..

— Арис? — и она вдруг тоже теряется. — В смысле — Сакевич, что ли?.. Ты его «Арис» зовешь?

Тим не отвечает, отслеживает движение: подружки Архиповой пересели поближе. Одна, светленькая, на стул, вторая — наоборот, темненькая, но самая маленькая, хотя как будто и самая бойкая, запрыгивает на парту, болтает ногами, склонившись вперед и упираясь ладонями на поверхность.

— Ну так-то логично, — тянет задумчиво. — Он же Аристарх.

— О, а помните, — восклицает светленькая, — Шест за ним в начальной школе бегал и такой: «Алистах! Алистах!» Мы тогда рыжего только так и звали. А он как-то разозлился и Шеста побил. Шест в него какой-то влюбленный, потом в классе втором всем рассказывал, что выучился говорить букву «р» только ради него…

Девчонки смеются. Та, что на парте, хмыкает:

— Может, чтобы больше не получать… вот и ради него…

— Рыжий вообще недружелюбный, — решает Архипова, — а Шест его просто достал за восемь классов. Прилип — как навсегда. Только выпуск их разлучит. Или смерть.

— А может, только смерть. То-то он спрашивает, куда рыжий учиться пойдет.

— Бедный! А вы не знаете, чего он молчит!

Они хохочут.

— Я бы тоже молчала, наверное, если бы по мне все время томно вздыхали…

— Было бы еще по кому!

— Ну, Шест всегда отличался дурным вкусом… Видели, как он одевается? Как можно умудриться в форме выглядеть плохо?..

— По-моему, этот костюм у него еще с прошлого века, да еще и велик…

— Может, отцовский?

Они снова смеются. Но Архипова серьезнеет, замечает: Тим никак не хочет вникать, ковыряет пальцами неоконченный бумажный самолет.

— А что у вас за тема? С самолетами?

— Что?..

— Ну, ты в прошлый раз на уроке отдал рыжему самолет…

— А…

Тут они, видимо, ждут объяснений, но Тим — не планирует.

Архипова спрашивает:

— Так что? за тема?..

— Ничего… — Тим выглядит беспомощно. — Он увлекается…

— Самолетами?

— Рыжий?

— В первый раз слышу.

— Я думала: у него, кроме учебы, других увлечений нет. Хотя он вроде в бассейн одно время ходил: его с физры отпускали, когда ставили последним уроком…

Пока подружки обсуждают, Архипову цепляет Тимов ответ. Она как будто проникается, ставит локотки на его парту, спрашивает тише:

— И ты для него делаешь?..

Тим поднимает потерянный взгляд.

— А умеешь еще что-то, кроме самолетов?

Светленькая говорит:

— О, помните, мы как-то складывали гадалки.

— Гадалки?..

— Да, такие квадратики, — подхватывает Архипова, — на них пишешь всякое… Могу показать.

Тим кивает.

— Только надо листочек…

Несколько секунд все друг на друга рассеянно пялятся. Тим, помедлив, вырывает из тетради. Архипова подсаживается к нему за парту, а он отодвигает стул подальше, к краю…

Она сгибает по диагонали лист, так, чтобы торчал снизу прямоугольник. Поднимает этот прямоугольник наверх, с нажимом проводит по сгибу, а затем раскрывает и отрывает, чтобы получился квадрат. Чего делать с оторванным прямоугольником — она не знает. Теряется. Возвращает его Тиму с неловкой улыбкой. Он, видно, ситуацией проникся — тянет уголок губ. Хотя наблюдает как-то отстраненно, подперев рукой голову.

Архипова дальше складывает лист с двух сторон. Потом дважды пополам — но только чтобы развернуть обратно: так гадалка будет лучше гнуться. Она вставляет пальцы в треугольнички. Показывает Тиму, как держать. Протягивает ему. Он теряется и тупит, а потом оживает, берет, пробует. Не понимает:

— И как гадать?..

Девочки смеются. Архипова объясняет:

— Она не готова. Еще нужны надписи.

Она забирает гадалку. Осматривается потерянно. Тим соображает и подает ей ручку, вызывает много смущения. Архипова светится, но не отвлекается: с одной стороны пишет цвета, с другой — цифры, а внутри — «сбудется», «не сбудется», «загадай еще» и всякое похожее. Складывает обратно, держит перед Тимом. Говорит торжественно:

— Загадай желание.

Тим теперь немного улыбается, и Архипова ему тоже, счастливая тем, что он развеселился. Спрашивает:

— Загадал?

Он кивает.

— Теперь выбирай цвет, какой больше нравится.

— Синий.

— Считаем, сколько букв в слове.

Тим недоволен и произносит с досадой:

— Математика…

Девочки обмениваются смешками. Архипова говорит:

— Что поделать, мы же с физмата.

Тим ничего против не имеет — и не возражает.

— Пять букв, значит, складываем-раскладываем пять раз. Вот так.

Она сдвигает треугольники вместе вертикально и горизонтально. Тим опять чего-то не понимает, в этот раз — как работает:

— Там что-то меняется?

— Ну да, чтобы встал в одну из позиций.

— А.

— Вот. Теперь видно только определенные цифры, из них выбираешь.

Тим зависает. Помедлив, выбирает единицу. Архипова делает одно движение, говорит:

— Выбирай еще.

Тиму, наверное, неловко, что надо еще, зависает… называет восьмерку. Архипова раскладывает, показывает, что под восьмеркой. Под восьмеркой надпись «Сбудется». Тим, наверное, загадал что-то приятное — и теперь улыбается. Говорит, что игрушка:

— Забавная…

И почему-то ставит руку на парту, закрывается, словно стесняется.

— Они разные бывают. Эта с общими ответами, а можно что-нибудь конкретное…

Тим оттаял, кивает, но на другие гадалки не соглашается. Архипова дарит ему эту. Он, видимо, тоже ей что-нибудь хочет взамен:

— Могу сложить голубя…

— Голубя? — она увлекается.

Тетрадь худеет еще. Тим тоже превращает прямоугольник в квадрат, только потом — решает складывать. И пока он ловко ворочает листок с боку на бок и сгибает его, девочки наблюдают, подавшись чуть вперед. Немного заскучав, одна решает:

— Вот так похоже на кораблик…

Другая говорит:

— Я не умею кораблик.

Архипова спрашивает:

— Тим, а ты умеешь?

— Угу.

— А что еще?

— Ну… много всякого. Могу цветы.

— Ой, а какие цветы?

— А можешь розу?

— А давай потом какой-нибудь цветок.

Тим вдруг противится, снова холоднеет и просит:

— Может, в другой раз?.. — как будто его принуждают.

— Почему?

Тим не хочет отвечать — и не отвечает. Заканчивает голубя, отдает Архиповой, смотрит на него, всего в клеточках, задумчиво и грустно.

— Ой, какой красивый, — Архипова восхищается, отдает подружкам почти что хвастливо, голубь идет по рукам. Она пытается в юмор: — Не летает?

Тим — не пытается, поэтому мотает головой отрицательно.

Архипова тоже как-то серьезнеет.

— Ты чего?..

Он опять-опять не понимает, спрашивает взглядом.

— Ты как будто расстроился…

Она вгоняет его в ступор. Он пожимает плечами. Поглядывает на дверь.

— Тим, а ты не хочешь на вечеринку? — спрашивает Архипова. — У нашей подруги из девятого днюха. В субботу, в семь. Можно с рыжим, только вряд ли он согласится: его мама от себя не отпускает.

— Пятнадцать лет человеку…

— Да, она у него… — они хихикают.

— Ты о ней знаешь?

Тим возвращается в разговор, который ему не нравится, и спрашивает:

— Что?..

— Ну, то, что она пришла в чужую семью.

— Что?

Тут входит Стах. Аккурат под звонок. Из зала для отчетности уносятся две девушки — и мешают ему войти. Он отступает в сторону с таким видом, словно они — успели достать. Проходит. Его одноклассницы живо сбегают обратно за свою парту. Архипова остается.

— В общем, ты подумай насчет вечеринки, хорошо? Приходи. Если хочешь — с друзьями. Я адрес напишу на листочке, чтобы не забыть, — тут пригождается одна из полосок, Архипова торопливо завивает буквы, отдает. — И еще, — тут она смягчает тон и Тиму ласково улыбается, — спасибо за голубя.

Она убегает. Тим, вероятно, все-таки находит ее странной и провожает потерянным взглядом.

Она вспоминает и говорит, обернувшись в пути:

— Я надеюсь, что сбудется, — о Тимовом желании.

Выкрадывает у него улыбку. Тим дарит ее Стаху. Но тот не принимает, хмурится и выкладывает из рюкзака всякую ерунду для физики. Тим сникает и прячет гадалку с адресом в тетрадь.

III

Когда Стах злится, он очень хорошо объясняет. Объясняет так, чтобы создавать впечатление: звенит сталь о сталь. Тиму Стах боевым не нравится, поэтому он ленится: растекся по парте в тоске.

Зато девочки замечают, что ботаник с доски почета, конечно, разбирается, как делать, и надо спрашивать, пока не поздно, а то Соколов завтра тоже спросит и снова нарисует двоек. Они совещаются, сбивают с мысли громким шепотом, а затем еще стучат по паркету туфлями и, наконец, встают над душой. Стах поднимает на них тяжелый взгляд.

— Что-то хотите?

— Ты же понял новую тему? Можешь нам объяснить?

— И что мне за это будет?

— Большое-пребольшое человеческое спасибо.

— Спасибо в карман не положишь.

— Ну рыжий…

— Разговор окончен.

— Что ты такой меркантильный?

— Может, я за концепцию разумного эгоизма. Вы мне не нравитесь — я за «спасибо» с вами не хочу возиться.

— Вот что ты такой грубиян? К тебе поэтому люди не тянутся…

— Да что ты? Походу, меня не спасает…

Архипова хлопает на Тима ресницами с расстроенным видом, чтобы вмешался. Тим тоже какой-то расстроенный, а потому не вникает и не знает, что она там делает, нависнув над партой. Архипова тянет:

— Ну пожа-алуйста.

— Или мы скажем Шесту, что ты скучал и жить без него не можешь.

— Что еще за шантаж? — поражается Стах.

— Скажем-скажем.

— Вперед, — его таким не проймешь.

— Ну что ты хочешь? Можем шоколадку тебе подарить.

Стах сначала морщится, а потом вспоминает… что шоколадок должен и сам. Метнув недовольный взгляд в сторону двери в библиотеку, где работает одна кудрявая вредная дама, он говорит им:

— Три.

— А ты не обнаглел?

— С каждой по одной.

— Нет уж, спасибо.

— Ты эти шоколадки даже не ешь…

— А зачем вы мне тогда предлагаете?

— Вот. Что и требовалось доказать, — говорит Архипова разочарованно и на Стаха машет рукой, мол, вы только на него поглядите. — А ты еще удивился, Тим, Арис или нет. Вот он твой Арис. Заносчивый, мелочный и грубиян к тому же.

Тим смотрит на Стаха. Тот между делом проверяет, как смотрит. Они встречаются взглядами, и Стах чего-то не находит, чего-то, что было бы нужно найти в Тимовых глазах, и начинает собираться.

Тим вдруг делается потерянным мальчиком, которого бросают посреди темного леса. Таращится на Стаха в панике.

— Арис, ты куда?..

— Домой.

— А физика?..

— Ты все равно меня не слушаешь.

Тим не врет, что слушает, поэтому — без аргументов, зато в тихом отчаянии.

— Арис…

IV

Стах выходит в коридор быстрым шагом. Тим выглядывает из зала для отчетности. Пробует позвать. Потом болезненно морщится — и отправляется за ним. Канючит:

— Арис…

— Там компании хватает и без меня.

— Ну что ты разревновался?..

— Больно надо.

— Арис…

— Я серьезно. Общайся, с кем хочешь. Хоть с ними, хоть со своим одноклассником. Пусть он тебе втирает о «трясине».

— Ты из-за этого?..

— Из-за чего — «из-за этого»?

Стах тормозит. Тим тоже замирает. Замирает и мучает запястье.

Стах гордый, он сначала силится не обращать внимание. Ждет ответ…

В процессе ожидания приходит к мысли, что сигналы из космоса ловить перспективней.

Вздыхает. Сдается. Делает шаг ближе, расцепляет его руки:

— Ну хватит.

Тим хватает за пальцы, сжимает.

Блин.

Стах проверяет, вышли следом его одноклассницы или нет. Убедившись, что — нет, сдается и стихает. Стихает совсем и теперь тоже стоит потерянный и расстроенный. Тим к нему наклоняется, вглядывается в его лицо.

— Арис?.. Мне не нравятся девушки…

— Зато ты им — очень даже, ага.

— Не ревнуй.

— Не ревную.

Тим тянет уголок губ. Стах поднимает на него взгляд, цокает:

— А тебе доставляет.

Теперь Тим расплывается в улыбке — на подтверждение. Стах снова цокает, вырывается, прячет руки в карманы, опускает голову, ковыряет пол носком оксфорда. Тим опять становится грустный и тянет:

— Ну чего ты?..

— Ничего.

Тим оборачивается: все еще никого. Он несколько секунд смотрит на Стаха, весь из себя напряженный, а потом решает, может, коснуться его, но как-то тормозит в пути — и едва трогает пальцами щеку. Стах тут же отворачивает голову и бубнит:

— У тебя руки ледяные. Потом еще мурашки…

— Мурашки?.. — Тим, конечно, плывет.

Стах цокает, что надо — серьезно, а они опять разулыбались, как дураки. Делает шаг ближе, встает боком — и пихает Тима плечом. Тот не ожидал — и чуть не спотыкается сам об себя. Смотрит на Стаха многозначительно.

— Что ты буянишь?..

— А че ты бесишь?

Тиму не нравится, что «бесит»: он пытается удержать улыбку. Правда, ничего у него не выходит.

Он сдается. Может, только от того, что не вышло затаить на Стаха обиду. Оборачивается и говорит:

— Там мои вещи остались… Я заберу — и пойдем?.. если хочешь.

Стах выставляет руку ладонью вверх, чтобы Тим отдавал номерок. Тим привык — и даже не тупит, достает из кармана. На том и расходятся.

V

Стах думает о его одноклассниках. И об одном болтуне в их рядах. Крутит эпизоды в голове, накручивает себя. Время есть: Тим к нему не спешит. Как обычно, долго собирается, долго спускается, долго меняет узор шнурков на ботинках. Стах полусидит-полулежит на скамейке, вытянув скрещенные ноги перед собой.

В тишине они выходят из гимназии. В тишине одолевают метры заснеженной дороги. Стах смотрит куда-то себе под ноги.

— Арис? — зовет Тим.

Стах поднимает взгляд, натыкается на его беспокойство. Спрашивает кивком.

— Ты обижаешься?..

Да вот еще. С чего бы вдруг? Он же не какой-нибудь Тимофей Лаксин. «Какой-нибудь» больно режет по сознанию. Тим бы точно не вписался в отцовские стандарты… Стах не хочет, чтобы вписывался, и все равно… Он злится. Он злится — и не может перестать, хотя очень старается.

— Ты никогда не говорил… — произносит как можно спокойней, — об однокласснике.

Тим затихает, прячет нос в воротник.

— Я говорил. О журавлике…

А еще он говорил, что после этого стал увлекаться оригами. Замечательный такой одноклассник. Важный. Один из этих обмудков.

Тим поглядывает на него озадаченно: может, от того, что опять замолчал. Пытается ему объяснить:

— Коля другой… не такой, как они.

Стах резко тормозит.

— Коля? Это который меня тогда к стенке прижал? Причем буквально…

— Чтобы тебе не досталось…

— Вот этот?.. — Стах запрокидывает голову в усмешке.

— Ты просто дурак. Все равно получил… и пришел опять… со своей птицей на ключи…

И тут до Стаха доходит. Доходит, когда это произошло. Стах просто видит картину маслом. С Тимом, короче, пообщался одноклассник, заявил что-то из серии: «Знаешь, не особо твердый у вас фундамент, нечего вам общаться». А Стах, дурак, перед педсоветом пришел к Тиму, чтобы поговорить, прогулял тренировку впервые в жизни, бегал за ним — и впустую. Тим делал вид, что они незнакомы. Одноклассник ведь ему сказал.

— Отлично. Супер. Вы там решили, а я крайний слева. Спасибо.

— Арис…

Стах усмехается, возобновляет шаг — торопливо, чтобы уйти от разговора и Тима. И еще от чего-то неизъяснимого.

— Ну что ты не понимаешь…

Стах оборачивается на него и повышает голос:

— Знаешь, че я действительно не понимаю? Я тут голову ломаю: это я тебе нахрен не сдался или у тебя очередная причина, а тебе просто одноклассник сказал?! Он теперь главный по трясинам? Решает, кому какая? Хорошо общаетесь: он тебе дарит журавлей, а ты меня игноришь.

Тим смотрит на него потрясенно. И спрашивает у него, как выливает ушат холодной воды:

— Ты дурак?

Стах не ожидал — и застывает в ступоре. Потом как-то сдувается, словно ему влепили оплеуху. Цокает и уходит.

Тим его не останавливает. Хорошо. А то снова тянет реветь, без причины, как недавно в книжном магазине.