I
Стаха ждали в полтретьего, а времени — без десяти четыре. У него даже в мыслях нет, что, между прочим, он облажался. Занятый оценками, Тимом, «трясинами», он позабыл: факультативы закончились.
Дверь открывается раньше, чем он выходит из лифта.
— Аристарх Львович, — начинает мать, и у него, как по команде, на полное имя проносится перед глазами вся жизнь, чтобы напомнить, где он облажался, и он резко вспоминает, что — вообще-то, ничего себе, вот-это-поворот — факультативы закончились. — Сколько времени?
Стах замирает на площадке — и не решается войти в квартиру. Мать стоит в дверях.
Он отвечает честно:
— Не знаю. Часа четыре?..
— Он не знает!.. — она, конечно, раздувает из этого драму. — Не знаешь, да? Ты во сколько должен был домой вернуться?..
— У меня физика…
— Какая еще физика? Олимпиада ваша закончилась?
Серега с ухмылкой демонстративно из квартиры выходит. Стах прожигает его взглядом. Серега решает, что неплохо бы перед прогулкой — покурить. Ну прямо здесь, на лестничной площадке. Прижимается спиной к стене, вынимает пачку из куртки, планирует — наслаждаться спектаклем.
— Ты мне сказал: это вы готовитесь к олимпиаде, это потом все пригодится при поступлении. Сейчас у вас что? Очередная конференция?
Стах смотрит на Серегу, возмущается:
— Ну и че ты здесь встал?
Серега выдыхает дымом и прикрывает глаза.
— Да я с кем разговариваю? Ты вообще меня слушаешь?!
Стах переключается на мать без охоты и прячет руки в карманы, и сутулится, и ковыряет носком ботинка плитку.
— Мне вот, Стах, кажется, что это твой очередной «социальный проект»…
— Ну и что? если так…
И тут она теряет дар речи. Он поднимает на нее взгляд… и осознает, что сейчас ее перемкнет — и она разорется. Хуже будет, если снова о Тиме. И Стах нападает раньше:
— Я не понимаю, почему Сереге можно хоть допоздна, хоть до завтра, а мне после уроков — два часа — ни фига, обойдешься?
— Что это за выражения еще?
— Какие выражения? «Ни фига», серьезно?
— Ты как разговариваешь с матерью?
— Почему Сереге можно, а мне нельзя?
— Мы о тебе говорим или о нем?!
— Да я как будто под домашним арестом пятнадцать лет!
— Ты сейчас договоришься!..
— Ну и что? Что ты сделаешь? Из дома перестанешь выпускать? Так ты уже.
— Марш в свою комнату.
— А если я сейчас развернусь и уйду?
— Ты мне доугрожаешься, Стах, я все расскажу отцу…
— И он меня выставит, то-то ты будешь счастлива…
Серега выдыхает в потолок и хмыкает:
— Ща он придет с работы — и вам обоим попадет. Сор в избу занесите.
Матери не нравится, что он возникает. Она упирает руки в бока и спрашивает у него:
— Ты шел куда-то? Вперед.
— Да мне и здесь интересно…
— А я думаю, что ты не съехал, — шипит Стах, — сейчас бы еще в двадцать лет у отца на шее сидеть.
— Я тебе рожу начищу, Лофицкий.
— Ну конечно, десять раз слышу только за ужином.
— А ну хватит! Хватит! — кричит мать. — Прекратили! Оба. Стах — быстро заходи в квартиру! Ты, — указывает на Серегу, а потом — на лестницу, — иди куда шел!
— Ага. Слушаюсь и повинуюсь.
Стах возвращает ее обратно, в их — разговор, из вот этого — по троим размазанного:
— Может, я тоже хочу, чтобы «куда шел». Хотя бы раз в жизни.
— Когда я буду лежать при смерти, тогда — пожалуйста!
Тик-так — гробовое молчание зала.
Ухмылка с Серегиного лица спадает, как маска. Падает неслышно, в замедленной съемке. Бьется вдребезги — и кажется, что на поганой сцене остается только эта маска — и ее белые осколки, а сцена гаснет. Кажется не больше секунды. Потом Серега выпускает сигарету из пальцев — и вносит бутафорию обратно, затем тушит ногой — сцена, камера, свет… Он отлипает от стены и безо всяких своих шуточек сбегает вниз по лестнице.
Стах уставляется на мать, прижавшую руку к губам. Она замечает и пытается перед ним оправдаться:
— Я не это хотела…
Да. Они, взрослые, все время что-то хотят, а выходит — «не это». Стах уже спокоен. Он проходит мимо матери и произносит ровно:
— Мне — не надо объяснять.
II
Стах слышит сквозь сон тихое: «Сережа…» «Сережа» в хлам и шлет любовницу бати подальше, а потом покрывает трехэтажной мерзкой бранью, вспоминая ей домашний титул целиком.
Она сама спровоцировала, просто… Когда она сказала, Стах четко осознал, что ничем не лучше: как будто он не знает, почему брат не уезжает из этого ада…
Потом выходит отец. У Стаха на тембр его голоса адреналин в кровь зашибает автоматически, даже если не ему и не о нем. И вот он совсем просыпается, слышит: отец пытается угомонить старшего сына, а тот плюется ядом в ответ не хуже, чем его родная змея-бабка: «С чего ты взял, что этот неслучившийся выкидыш — твой? Может, она нагуляла?!»
А потом что-то летит на пол с грохотом. По крикам и всхлипам матери Стах точно знает: они дерутся. Он накрывает голову подушкой, как в детстве. Он просто ждет, когда все закончится.
III
В квартире давно тихо. Везде выключен свет. Стах заходит в кухню, открывает холодильник — освещает темноту. Он слабо щурится, ищет в морозилке лед, вытряхивает кубики из формы в целлофановый пакет, перевязывает туго, на узел. Заливает воду из графина, ставит обратно, как было. К утру замерзнет… Он закрывает холодильник — и снова погружается во мрак.
Стах проходит через арку между квартирами. К Сереге в комнату стучать не придется: он до нее не дошел. Сидит в коридоре, прижавшись к двери затылком. Стаху не надо включать свет, чтобы знать, как он выглядит. Он садится на корточки рядом.
— Нахер пошел отсюда, ублюдок.
Стах тянет ему пакет. Серега швыряет в него обратно, а потом срывается, подается вперед, хватает за шкирку и колотит кубиками льда. Стах закрывается руками, валится на пол и слабо отбрыкивается.
— Себя пожалей, скотина, посмотрите на него — растрогался, я бы твоей шлюховатой матери перевязал не только трубы, но и ее длинный сучий язык.
Наверное, Серега ждет, что Стах заведется. Не выйдет. Сегодня мать — не болевая точка. Сегодня она напортачила так, что Стах не хочет ее защищать. А может, не только сегодня. Он не знает. Он лежит, свернувшись калачиком на холодном полу, и молчит.
— Ну?! Че притих? Сказать нечего, да?
А что сказать? «Я не виноват», «Давай не будем ссориться из-за паршивых взрослых»? И как, сработает? Спустя пятнадцать лет того, что исправить нельзя?
Стах снимает с себя пакет. Садится ровно.
Никто в этом доме не скажет им:
«Ну что вы? Родные братья…
И так тяжело…»
Стах греет лед в руках. Все время греет чертов лед. Пальцы горят от холода, а гребаные айсберги стоят.
Потом вдруг…
Капает капля. Разбивается неслышно. В кромешной тьме. Серега чешет щеку, шмыгает носом и говорит ровнее:
— Дай сюда.
Стах отдает ему пакет.
— А теперь катись. Пошел.
Стах поднимается с места. Плетется в темноте обратно к себе, касаясь шершавых обоев кончиками пальцев. Забирается в кровать, утыкается носом в подушку. В такие моменты ему особенно, почти жизненно необходимо набрать заученный наизусть номер, сказать: «Сегодня какой-то хреновый день. Сегодня какая-то хреновая жизнь. И я не помню, когда это „сегодня‟ началось. Заберите меня в Питер, просто заберите меня в Питер…»
IV
Стах караулит Тима возле кабинетов, где, по идее, он должен учиться со своим классом. Тим, кажется, опять либо прячется где-то в гимназии, либо не пришел на уроки. Стах хочет помириться с ним. Сказать, что «в последнее время»… он, наверное, перегибает. Орал вот вчера на мать…
Надо что-то делать с приступами гнева.
Так он думает, а потом видит Колю.
Ну. Вопрос решен, похоже. С приступами гнева.
Он отлипает от стены, выходит навстречу. Коля замечает. Несколько секунд — недовольных гляделок. А потом начинают раздаваться знакомые шакалиные песни: это Стаха увидел десятый «Б». Коля стискивает зубы, проходит мимо, пихает. Цедит что-то вроде:
— Да ты прикалываешься, что ли…
Стах усмехается. Но нет: не прикалывается. Он разворачивает старшеклассника за плечо и заряжает кулаком ему в нос. Со стороны это выглядит так, словно какой-то неодомашненный кот расцарапал доберману морду. Класс завывает. Коля — выпадает в осадок. Но нужно отдать ему должное: приходит в себя он быстро и хватает негодяя за воротник. Кот молчит. Смотрит в ответ со злым отчаянием. У добермана падает с носа красное. Он не понимает:
— Это за что еще, Сакевич, падла?!..
Стах смотрит на него несколько секунд, тяжело дышит. Резко отпихивает от себя, сбивает его руку, хватает сам. И вот уже кот вцепился доберману в горло, а теперь рычит в самое ухо, заставляя склониться:
— За то, что тебе взбрело в голову — фильтровать его круг общения.
Стах отталкивает Колю. Тот пятится по инерции пару шагов. Он не понял. Он — растерян. Они сверлят друг друга взглядами.
Еще пара немых мгновений, где не существует подначиваний десятого «Б».
А потом… звук возвращается, и Стах делает шаг назад. Он поворачивается спиной, прячет руки в карманы, уходит. Доберман за ним не бежит. Доберман ему позволяет.
Класс гудит, показывая вниз большие пальцы: такого пса — и сбила с толку драная кошка.
V
Тим, как приличный ученый котофей, обитает в библиотеке, со сказками; листает книгу, свернувшись в клубок, и ни на кого не бросается. К нему, ученому, приходит… Стах. Чуть не крадется, чуть не жмет уши к затылку. Встает напротив.
Тим поднимает на него взгляд и тут же теряется. Он морщится болезненно, произносит как-то грустно и раздосадованно:
— Арис…
Стах, оказывается, давно прощен. Это его почему-то расстраивает: он цокает, опускается к Тиму и утыкается в него носом. Хочет сознаться: «Я все время злюсь», чтобы простили и за это, но молчит, иначе, наисповедовавшись, еще начнет тут разводить слезы и сопли.
Тим откладывает книгу, обнимает дурака. Дурак сидит ручной и хмурый. И обиженный на Тима, что он такой ласковый. Стах знал о нем давно. Стах не знал, что ему так понравится, что он сдастся — и все будет так сложно и гадко.
Ученый кот гладит лапой дурака и рассказывает ему какие-то сказки:
— Коля за тебя переживает больше, чем за меня. А ты разревновался…
Стах не хочет, чтобы снова «разревновался», и молчит, и сопит в худое плечо. Потом выдает:
— С чего бы вдруг?
— Ну… — голос у Тима виноватый. — Когда он в восьмом перевелся, его тоже из-за меня били… Он тебе такого не хочет… Я тоже… только… Наверное, он лучше, чем я.
— Он че, Иисус?
— Что?..
Паучьи пальцы замирают в ржавой проволоке.
— Ну, лучше тебя, Тиша, только Иисус.
Тим повторяет в сотый раз, что Стах:
— Дурак.
А тот, не смущаясь, укладывается поудобней и продолжает раздраженно сопеть. Тим вздыхает. Гладит дурака по голове. Он просто еще не знает, что дурак разбил доберману нос за то, что тот «переживал».
Тим шепчет:
— Прости меня.
— Чего, Тиша? За что?..
Тим не отзывается. Стах чувствует себя грешником, как если бы Тим решил расплачиваться за все грехи человечества, а он тут ни к селу ни к городу и вдобавок Тимовых праведников бьет.
Стах отлипает от него, спрашивает снова:
— За что?..
Тим отпускает глупого кота, возвращает себе книгу, ковыряет страницы. Не может поднять на него взгляд.
— Тиша…
— Я такой эгоист…
Стах смотрит на Тима. Не моргает. Не врубается.
— Это еще почему?
Тим мотает головой отрицательно. Молчит. Дует губы. Стах бодает его в плечо. Проверяет: реагирует или как? Тим в основном «или как». Стах жмется к нему обратно и стихает.
Тим больше не касается. Стаха тянет шутливо попросить: «Я тоже эгоист. Сижу и думаю: вот бы котофей меня, человека, гладил». Это уже ни в какие ворота, поэтому он молчит.
— Тиш?
— Мм?.. — то ли обиженно, то ли расстроенно.
— На эгоиста ты похож меньше всего.
— Не с тобой…
— Это же я к тебе лезу, помнишь?
— А я ведусь… Тоже дурак.
Стах молчит. Сникает, перенимает чужой депрессивный настрой. Не понимает, что это значит и на что Тим ведется.
— Ты со мной не хочешь общаться?
— Это не важно, чего я хочу…
— Еще скажи, что я тебя вынудил.
— Я не о том…
— О чем?
Тим пожимает плечами, молчит.
— Хочешь или нет?
— Хочу.
— Вот и решили. Тема закрыта.
Только хрупкий баланс восстановлен, только Стах замирает, пригревшись, как звенит звонок. Он цокает. Он неохотно отстраняется. Он снова злится.
Поднимаясь, Стах замечает, какой Тим сидит. Под грозовой тучей. Просит:
— Не грусти.
Выстрел мимо.
— Тиша.
— Иди на урок.
Стах стоит еще немного рядом. Ждет чего-то. Чего-то еще. А потом сдается, прячет руки в карманы и забирает клочок Тимовой тучи с собой.