I
Стах считает, что поссорился с матерью. Мать считает, что им пора бы поговорить по душам, ставит табурет поближе к столу. Стах пытается делать вид, что очень занят уроками. Но ее таким, конечно, не проймешь.
— Стах, знаешь, — начинает она, — этот твой мальчик, Тим…
Просто попадание в десятку. Худшее, что она могла сказать. Но Стах держится бодрячком и усмехается:
— Что, больше не «Тимоша»?
— Ты еще не понимаешь, не разбираешься в людях, чтобы понимать…
— Мам, лучше не надо.
Она, походу, не ожидала. Не знает, как отреагировать. Стах иногда — тоже. А то мать, конечно, разбирается в людях. Лучше всего в отце.
— Ты считаешь себя очень умным, но некоторые вещи люди осознают только с возрастом…
— Возраст ничего не решает.
— Это ты так думаешь, пока подросток…
Стах цокает и уставляется на мать.
— Хочешь правду?
Голос у него спокойный, вид уставший. В нем сегодня очень много того, что она проглядела, хотя, казалось бы, она держала его под лупой, если не под микроскопом. И теперь она застывает. Ну привет, что ли.
— Что бы ты ни сказала, это ничего не изменит.
— Стах… Я твоя мама, я желаю тебе только самого лучшего, ты натворишь ошибок, будешь жалеть…
— Пускай.
— Стах…
— Я делаю уроки.
Она оскорбленно замолкает, вся вытягивается в струну, барабанит пальцами по столу. Помолчав, продолжает настаивать:
— С тех пор, как ты подружился с этим мальчиком, ты от меня столько скрываешь, начал много пропадать якобы на факультативах, пропускать тренировки, перечить… А я теперь не знаю, Стах, были ли твои факультативы, действительно ли ты ходишь на тренировки или гуляешь… Я вообще тебя не знаю — вот, какое у меня ощущение в последнее время.
С прозрением ее.
— Больше никаких факультативов. К олимпиадам готовиться можно и дома… А насчет тренировок… твой отец был прав.
— Что дальше? Приставишь ко мне учителей на переменах?
— Если ты меня вынудишь…
— Ты слышишь себя?
— А ты меня? Ты меня слышишь?
Стах стискивает ручку. До побелевших пальцев. У него странное ощущение в горле. То ли приступ истерики, то ли… она затянула на шее удавку. Он пытается глотнуть кислорода — и ничего не выходит.
Мать говорит, а у него в ушах нарастает шум и пульсация. Поезд проносится мимо, а он остается. Он все время остается…
Он открывает рот, чтобы сказать ей: «Мне нечем дышать», — и не может произнести ни звука. Ловит кислород губами — и не может впустить его в легкие.
Такое с ним уже случалось. Когда-то очень давно…
— Стах, что с тобой?..
«Мне нечем дышать».
— Стах…
Его прошибает жаром и холодом — одновременно. Он отъезжает на стуле назад. Она тянет к нему руку, а он вскакивает с места, пятится.
— Стах…
Он смотрит на нее с немым вопросом, с ужасом перед ней, что она способна — на такое, хотя не понимает до конца — на какое. Он смотрит до тех пор, пока она не расплывается, пока комната не начинает кружить, пока свет не становится настолько ярким, что вынуждает зажмуриться — и погрузить мир в темноту.
— Стах, да что же ты…
«Остановись, мне нечем…»
Он теряет под ногами опору, не находит — ни одного предмета поблизости в пустой серой комнате, чтобы удержать равновесие, и валится на пол. И только свалившись, он наконец собирает себя — разлетающегося на части, подтягивает колени, обхватывает руками, прячет лицо и пытается восстановить работу легких.
II
Мать перепуганная. Носится вокруг, гладит по голове и плечам. Предлагает воды. Убегает за водой. Возвращается. Спрашивает, хочет ли Стах поговорить с бабушкой или дедушкой. А он больше не хочет. Не об этом. Не обо всем, что происходит.
Он прочищает горло и просит:
— Уходи.
— Стах…
— Уходи.
— Стах, я прошу тебя…
«Да проваливай же ты! Убирайся! Уходи!»
Он стискивает зубы и молчит.
Она поднимается. Замирает растерянно. Смотрит на него. Ставит стакан с водой на стол. Произносит тихо:
— Ты сначала наделаешь, доведешь ситуацию до пика, а затем у тебя такое случается…
Стах цедит — то ли стон, то ли скрип — и начинает хохотать. Мать что-то причитает и, перекрестившись, выходит.
Хохот рискует обратиться в вой. В этом доме нельзя истерить, нельзя рыдать, нельзя отклоняться от нормы, нельзя ходить хмурым, нельзя, нельзя, нельзя. Он прикусывает запястье — просто потому, что оно близко к лицу, просто потому, что он хочет — затолкать звук обратно, замуровать чувство, привести себя в порядок болью. Но боли нет. И он скулит, пока не чувствует вкус крови.
А когда чувствует — все резко кончается. Встает на паузу. Он отдергивает руку. Смотрит на следы от зубов широко раскрытыми глазами. Должна запуститься в голове кассета, чтобы рассказать ему в миллионный раз: порченая лисица в стаде змей, наряженных овцами. Но все, о чем он думает, все, о чем он может думать: «Тим…»
III
Запястье немного опухло и много — налилось красками. Стах ни за что не опустит рукава. Скрывает приступ напульсником. Поднимает всякий раз, как думает мыть руки. Рад, что в столовой теперь редко ест, а в туалете на него не особо кто пялится.
Он хочет спросить у Тима, как его запястье. И не знает, стоит ли показывать свое. Наверное, не стоит… Но Стах покажет, если Тим поинтересуется. Только вот Тима нет… опять. Дубль тысяча второй.
IV
Стах ждет его в библиотеке уже четвертую перемену — и не дожидается. Выходит какой-то потерянный. Софья, отследив его понурую голову, веселится:
— Не пришла твоя физика?
— Вам-то какое дело?
Она притворяется строгой:
— А ты мне ауру здесь портишь своей негативной энергией.
— Антинаучный бред.
— У меня книги отсыреют, если ты будешь каждый день забиваться в угол и плакать.
— А я-то думаю, чем занимаюсь…
— Вот и я. Смотрю на тебя и переживаю!..
Он цокает и собирается выйти.
— Рыжий?
Сейчас она опять про шоколадки звезданет.
— Не хочешь чаю?
Он застывает в ожидании подвоха, вполоборота. Взъерошенный и с рассеченной скулой после «помощи» брату. Хмурится. Софья радушно ему улыбается. Он сразу как-то сникает.
— Это с чего?..
Софья пожимает плечами и словно бы теряет интерес, мол, ну и ладно, если не хочешь. И улыбка пропадает. Он сбит с толку и не понимает:
— В чем подвох?
— Какой недоверчивый…
Стах стоит. Софья читает, сидя далеко за кафедрой выдачи, в кресле. Она покачивает ногой, наполовину сняв красную лакированную туфлю, и наматывает кудряшку на палец. Вдруг захлопывает книгу.
— Ну что ты застыл?! Да или нет?
Она требует так внезапно, что сбивает с него спесь.
— Если без сахара…
— Без сахара.
— А книгами кидаться не будете?..
— А вот этого не обещаю.
Стах медлит еще полсекунды — и делает шаг. Софья пружинит с кресла, уводит его в свой закуток.
За стеллажами их не видно случайным и неслучайным посетителям. Стах, помявшись немного, осмотревшись, садится у стола на старый офисный стул. У Софьи такой же. И в ящиках стола чашки. Она достает. Говорит:
— Только у меня нет кипятка…
Стах веселеет:
— Главное — позвать…
— Надо за ним идти…
Тут становится понятно, что Софья идти, в общем-то, не хочет… Стах усмехается. Встает с места:
— Ну я пошел…
— За кипятком?
— Ага. За ним. На урок.
— А у тебя нет? — интересуется она с надеждой.
Да откуда?..
— И что? Я вас на чай не звал.
— Ты чаю мне зажал?.. Садись обратно, наливай.
Стах цокает. Решает, что лжец из него никудышный. Или сыщик из Софьи приличный. Он не знает, что его пугает больше. Вздохнув, лезет в рюкзак, достает термос. Ставит на стол. Предупреждает:
— Зеленый.
— Без сахара?
— Без.
Софья находит в ящике сахар, кидает сразу пять кубиков в маленькую чашку. Стах, пытаясь держать лицо, заливает эту сладкую дрянь своим чаем. Себе — в крышку: он не гордый. Или гордый, раз из чужой посуды не пьет.
Он обреченно падает обратно на стул.
— Будешь вафли?
— Обойдусь.
Они сидят в тишине. В такой тишине, когда Стах осознает: он не знает, что здесь делает.
Софья качает туфлей, хрустит вафлей. Потом, заскучав, разглядывает книги на столе, разглядывает подолгу и кладет их в разные стопки. Между книг она находит всякие бумажки. Их тоже разглядывает. Потом решает: жить им или нет. Если нет — сминает и выбрасывает в урну, если жить — складывает в еще одну стопку. И непонятно: то ли она самодостаточная и развлекает себя сама, то ли компания у нее так себе.
Стах сидит с обычным чувством, что выбивается из общества. Может, чтобы извиниться за свою неуместность, он извлекает на свет пирожное, предназначенное Тиму. Двигает Софье, но на нее не смотрит. Она прекращает свое занятие, принимает. И без вступлений, без благодарностей, сразу из пакета достает и пробует. С видом знатока кивает, отодвигает, присматривается, как к бриллианту, решает:
— Слушай, а оно ничего. Домашнее?
— Да… мать приготовила.
— Сама? Хорошо получилось. Моя не умела. Зато отец был кулинар.
Чего? Кто?
— Он готовил?..
— А ты что так удивляешься?
— У меня даже посуду ни за что не вымоет.
И сыновьям не разрешит.
— И что он из себя представляет?
— Полковника.
— Это семейное?
— Семейное.
— Тебя не отправляют по стопам?
Стах отвечает, как на допросе:
— Отправляют.
— А ты чего?
Он усмехается. Впрочем, без удовольствия. Смотрит на Софью, как она наслаждается пирожным и демонстративно щурится. Отводит взгляд. Переводит стрелки:
— А вы кем хотели стать в моем возрасте?
— Библиотекарем.
Стах не понимает всерьез:
— Зачем?
— Шучу, — утешает она. Потом хитро улыбается: — Или нет.
Он спрашивает взглядом. Но Софья тоже не собирается посвящать его в свои подростковые мечты.
— Твой Тимофей не часто ходит?
— А что?
— Интересуюсь, это в библиотеку или в целом…
— В целом.
Софья кивает задумчиво.
— У него какие-то проблемы в классе? Он здесь иногда сидит в уроки…
Стах скрещивает руки на груди и съезжает вниз на стуле. Говорит без охоты:
— Он не распространяется.
— Но ты ведь знаешь, — улыбается Софья. Добавляет тише: — Всегда знаешь о таких вещах, когда с кем-то по-настоящему дружишь…
«По-настоящему» стало каким-то царапучим, и Стах слабо морщится.
— И какое вам до него дело?
— Ну и ну! — журит. — Еще один. Какие скрытные… А я всего-то пытаюсь поддержать беседу.
— И записки чужие читаете…
Софья облизывает губы, прикрываясь пальцами. Смотрит на Стаха задумчиво и как будто ласково.
— Ох, ну так и быть. Уговорил! Расскажу тебе историю…
Стах не успевает вставить: «Не утруждайтесь».
— Наблюдаю я уже пять лет, как приходит один грустный мальчишка, просит книжку и забивается с ней в угол. За это время я узнала: нет у него ни друзей, ни приятелей, только эти книжки, на контакт он не идет, боится, закрывается. А тут недавно привязался к нему какой-то рыжий хулиган и хам. Привязался и нашел подход. И заходит грустный мальчишка уже вовсе не грустный, а с улыбкой. И вижу как-то: сидит он, разомлел от записки. Я его спрашиваю, что там, а он прячется за книжкой. И потом встает — и давай, как хулиган и хам, заявлять: «Это вас не касается».
Стах отворачивается в попытке удержать или хотя бы спрятать дурацкую улыбку. Софья вздыхает, подпирает рукой голову и спрашивает:
— Чего расцвел-то сразу?
Он оскорбляется и тут же серьезнеет. Допивает чай залпом, закручивает крышку. Собирается. Софья наблюдает за ним и со смешинкой, и с сожалением. Когда он уходит, просит уже вслед:
— Заходи, что ли, завтра в обед… Я кипяток достану.
Стах замирает. Хочет ее тоже задеть:
— Он сказал: «Это вас не касается», — и вы полезли читать.
— Да прям, — отвечает Софья просто, — читать я раньше начала…
Она смеется, а Стах цокает. Он злится, что она влезла, злится, что разбередила, но больше всего на себя — за то, что пошел… Черт его дернул на волне какой-нибудь тоски. По Тиму или в целом. И немного на волне любопытства. Ладно, любопытства было много. Но все равно…
Но выходит-то он с улыбкой. Ну… о «грустном мальчишке». Хотя бы от того, что знает: Тим никакой не хулиган, зато хам редкостный, если не повезет попасть под холодную руку…
Постояв в коридоре, на всякий случай Стах идет проверить северное крыло еще раз. Сбегает оттуда, как с места преступления. А потом тащится на урок с ощущением, что о чем-то забыл. Или чего-то по дороге лишился. Наверное, улыбки.
V
Стах встает на развилке. Хочет заглянуть к Тиму. Это все Софья со своими разговорами, растравила душу. Он должен — домой. Он смотрит в сторону пятиэтажки, как будто ждет, что Тим выйдет навстречу. В магазин или куда-нибудь… просто гулять. Мало ли.
Но Тим не появляется. А Стаху еще возвращаться и возвращаться домой до самого лета… и надо как-то переждать, приспособиться, унять истерики матери, лишний раз не нарываться.
Он отмирает и делает то, что должен.