I

Утром Стах заглядывает в библиотеку, видит: Софьи нет на месте, где-то скрылась. Он кладет четыре шоколадки на кафедру выдачи и смывается, пока не засекли. На шоколадках лежит записка. Там выведено Стаховой каллиграфией: «Не Софье Валерьевне». А внутри написано:

II

С тех пор, как доберман отхватил по морде, он буравит тяжелым взглядом при всяком удобном случае. Стах то ли бесстрашный, то ли бессмертный — и любит показать ему средний палец. Коля сразу делает такое выражение, какое делает больше половины Сакевичей: так выглядит «достал вконец» и разочарование. Стах привыкший и усмехается.

И то ли он не может смириться, что ему не дали сдачи, то ли его задело, что Коля «переживает», то ли он просто хочет вывести его из себя, как всякая порядочная обаятельная сволочь… но вот он пальцы выставляет, а про себя думает подойти и спросить что-нибудь нейтральное: «Ну че, как нос?»

Пока он упивается остротой ощущений (братская деформация, не иначе) и наблюдает за десятым «Б» между делом, он, конечно, замечает кое-что интересное…

Доберман действительно не в коллективе: стоит в стороне, подпирает спиной стены… выбивается. Десятый «Б» — класс образцово дружный: в перемены они общаются почти всем составом, много смеются, дурачатся, а разбившись на группки, совсем скоро снова сливаются в одну биомассу. Коля так выглядит, что, кажется, он бывший уголовник — и общество его отвергло. Он зыркает на всех исподлобья, напряженно слушает и…

Конец перемены, но Стах отнимается от подоконника. Антоша, не прибитый ни к мальчишкам, ни к девчонкам, замечает.

— Рыжий, ты куда?

Стах сначала думает махнуть рукой, но потом позволяет догнать себя и просит:

— Если задержусь, отмажешь?

— Зачем задержишься?..

— Да или нет?

— Сакевич, ты опять за свое?

— Нотаций не читай.

— Я тебе уже сказал: не буду твое хулиганство выгораживать.

Стах цокает:

— Как знаешь.

Он вырывается из разговора и уносится почти бегом по коридору.

Антоша гонится за ним, пока не тормозит перед десятым, как перед зоной радиации.

— Эй, рыжий!

— Бастард!

— Как поживает там твоя вторая мамка? Не откинула еще коньки?

— А его папаша, интересно, их обеих трахает?

— Куда бежишь, рыжик?

— Графа запрут! До прихода священника…

— Не опоздай, малыш!

Антоша отступает на шаг. Видит: девочка пихает плечом подружку, и та — оживает.

— Че вылупился, очкарик? Глазастый очень? А я очки заберу — и проверим.

— Померить можно? — интересуется первая и отнимает у Антоши очки раньше, чем он успевает ответить.

III

Нет ничего подозрительного, когда уходит группка друзей, а весь класс остается. Нет ничего подозрительного, если не знаешь: доберман, отлипший от стены за ними, компании не принадлежит.

Нет ничего подозрительного, если не пойти за этой группкой: они расходятся в стороны, а доберман в ту же секунду, как они разминулись, как они — оглянулись, входит в поворот — и скрывается в туалете. Выглядывает оттуда — и, лишь когда они расходятся, бежит следом за одним. Резко замедляется перед дежурным учителем. Миновав, снова давит на газ.

Они петляют среди двух корпусов огромной гимназии. Вдоль коридоров и лестниц. Они прячутся, выслеживают: группка — одного, доберман — всех. Он следит, как они пересекаются, обмениваются репликами — и меняют стороны.

Стах не успевает. Не понимает, почему сейчас, с чего вдруг и что все это, черт подери, значит. Он держится на расстоянии. На всякий случай. И надеется… да, он надеется, что Тим ни при чем. Несмотря ни на что. Его не было. Нельзя вот так сорваться с места и найти его.

Раздается звонок. Группка ускоряется. Одного поймал дежурный, отчитывает за беготню. Коля, опустив вниз голову, проходит — и возвращает себе прежний темп.

Потоки мальчишек и девчонок в изумруде — спешат навстречу и плывут вместе со Стахом по течению. Он продирается через них и силится не потерять добермана из виду. Высматривает его, привстает на носки…

Коридоры пустеют… Стах крутится вокруг своей оси: он всех упустил.

IV

Дверь хлопает в южном крыле. Хохот. Стук шагов. Бег по коридору. На лестнице — эхом учительский голос. Кого-то отправляют за допусками на урок. Стах спускается вниз и прячется.

Ждет, затаившись.

Все затихает — и он отправляется туда, где, как ему кажется, был шум. Находит Колю и собирается выдохнуть. Ровно до того момента, как тот начинает дергать ручку в кладовку — и не может открыть. Коля прислоняется ухом к поверхности двери. Потом снова дергает ручку. Потом влетает в дверь боком. Она не поддается.

А у Стаха… странное чувство, что такое уже было…

Он отнимается с места с ощущением нетвердого пола, нетвердых ног. Он выходит из укрытия и подходит ближе. Коля замирает. Несколько секунд они смотрят друг на друга в полном молчании.

И Коля отступает.

С другой стороны двери — удары. Кто-то колотит ладонью по ее поверхности. Крутится ручка. Стах хватается за нее и прижимается ухом к двери:

— Тиша?..

Все замирает только на секунду. Потом Тим пытается произнести имя Стаха — и не может, пытается просить — и не выходит. Он бьется в дверь, как мотылек — в стены банки. Стах приоткрывает рот, но не делает вдоха.

Коля спрашивает:

— У тебя есть что-нибудь острое? Что-нибудь, чем можно вскрыть замок…

Стах уставляется на него. Тим дергает ручку, он чувствует — обхватив ее со своей стороны. Он не движется. Не мигает. Словно вопрос выбил из него жизнь. А потом — он срывается, толкает дверь. Снова. И снова. Пока дерево, хрустнув, не проламывается металлом. Он пропускает свет в темноту кладовки и видит Тима… видит его перепуганным, видит, как он задыхается и оседает на пол, на корточки.

И Стах замирает. Без понятия, что — дальше. Он ворвался, но что дальше?..

Он отпускает дверь. Она отклоняется в сторону со скрипом в полной тишине.

Тим. Это был Тим. Его просто отловили, ради забавы, подстрелили, посадили в клетку. Как зверя.

Коля наблюдает за Стахом, а тот не может двинуться с места. Тогда он сам делает шаг. Стах ловит его в фокус — и проходит первым, оставляет замершим позади. Стах оседает перед Тимом на колени. И он не знает, он чувствует, что с ним. Как это унять? Как это прекратить? Он не понимает, что сказать, что он — может.

Он боится Тима коснуться, как хрустального, медлит… и все-таки обхватывает его лицо ладонями, заставляет посмотреть себе в глаза. Тим цепляется за его руки ледяными влажными пальцами, стискивает. До боли.

Стах обещает. Клянется ему взглядом.

Все в порядке.

Все будет в порядке…

Он смотрит в обезумевшие глаза. Они наливаются влажным блеском.

А потом обрывают контакт. Тим запирает синеву за веками. Он делает судорожный, но уже — полноценный вдох. И Стах осознает, что вообще не дышал.

Тим заваливается набок — может, чтобы сесть. Ощущение, что падает. Или не он. Или это что-то глубоко внутри. Слабеют его пальцы, просят — прикосновением — поднять ладони, закрыть уши. Чтобы весь мир замолчал. Как будто тишины недостаточно.

Тает айсберг. Бежит по щеке капля. Стах ловит ее большим пальцем. Тим пытается отвернуться, пытается — выскользнуть, пытается — закрыться руками. Вытирает лицо костяшками и тыльной стороной ладони. Это так по-кошачьи… Стах почти — усмехается.

Стучат каблуки. Коля прикрывает дверь — и уходит им навстречу.

Кладовка погружается во тьму. Тим стискивает Стаха — и у него снова срывается дыхание. Нет шанса — пообещать ему без слов, и голос возвращается к Стаху:

— Я здесь.

Тим напряженно леденеет в руках, а потом — начинает вырываться, отталкивать. Стах не хочет, чтобы леденел, чтобы вырывался, отталкивал — не хочет. Ищет Тима в темноте, на ощупь — углы косточек, изгибы тела. Ловит его, забирает себе. Тим вдруг замирает, как контуженный. Стах шепчет:

— Все хорошо.

Расслабляются руки, которые упирались в грудь, пытались отстранить. Стах повторяет:

— Все хорошо.

Тим подпускает, и Стах валится в плен этих холодных рук, которые — пытались отстранить, а теперь прижимают — к горячему телу. Ледяной нос падает в ямочку между ключицами — и вызывает волну дрожи и тепла.

Стах зажмуривается. Пытается вспомнить, как он вытаскивает себя на поверхность.

Потому что молчать сейчас — не выход. Ни в коем разе. У него под ребрами такое жуткое ощущение плотного сгустка боли, как будто Тим воткнул в него нож.

Стах спасается неровным голосом:

— Знаешь, — и кривой дурацкой усмешкой, — что я делаю, когда меня накрывает?..

Тим не отзывается. Едва ли Стах ожидал. Может, это нужно ему самому. Сказать Тиму. Что он в курсе. Что Тим не один. Что Стах не один.

— Я утешаюсь тем, что уеду. Уеду — и все это останется, а я с собой ничего не возьму. Я куплю билеты на верхнюю полку, лягу, буду смотреть, как отдаляется это место, чтобы чувство во мне — чувство, что разрывается фугас — сходило на нет. Я буду следить и слушать, как все прекращается. Хочешь: верхняя полка — твоя? — Стах снова пытается усмехнуться, будто оно — несерьезно.

Что-то хреновый из него актер в ответственные моменты.

Стах осознает, что это дохлый номер. Притворяться. Он перестает. Ему приходится отодрать с лица маску. Он обещает Тиму, он обещает и понижает тон:

— Ты будешь смотреть на дорогу, пока не станет казаться, что небо за нами бежит — и не может догнать. А когда мы приедем, там, на перроне, нас встретят бабушка с дедушкой. Они спросят, как мы доехали. Мы что-нибудь соврем, чтобы не сойти за сумасшедших. Потом сядем в машину. Они будут говорить о всякой чепухе, а за окном — Питер. Питер — это город с историей, не то что здесь — бетонные коробки. Там такая архитектура, словно каждое здание — дышит. И вопреки расхожему мнению, всякий раз, как я приезжаю в дождливый Питер, там всегда светит солнце. И когда ты войдешь в квартиру, а она — на солнечной стороне, там будут такие большие окна, словно весь этот город — в солнце — сможет поместиться в одной нашей комнате. И когда мы приедем туда, ничего отсюда мы не возьмем — и ничего из этого там не будет. Только Питер. Только солнце.

Тим сидит очень тихо. Близко. Жжется в носу, ломит в груди. Стах касается мягких упругих волос губами, тонет — в запахе. Чувствует, как скользит. По обрыву. Вниз. Сейчас возьмет и сорвется. В пропасть.

— Арис?.. — Тим шепчет снизу и хочет — подняться, хочет, чтобы он опустил голову.

Стах отбивается, почти просит:

— Легче?..

— Арис…

— Давай отсюда выходить, хорошо?

Стах отстраняет Тима, извлекая себя из пожара. Поднимается, тянет с собой. Открывает дверь, пропускает вперед, выходит сам. И когда Тим, весь обожженный, замирает, Стах уставляется на замок.

Все-таки вломился… И он усмехается.

А потом встречает взгляд Тима — затравленный и как будто вопросительный. Пытается ему улыбнуться. У Тима странный вид. Словно чего-то ждет…

— Что?.. — Тим прочищает горло. — Что ты здесь делаешь, Арис?..

— Тебя вызволяю, — таким тоном, мол, разве не очевидно, таким тоном, когда дрогнула усмешка.

Тим размыкает и смыкает бледные губы. У него очередной приступ — отчаяния и боли. Стах просит его:

— Тиша…

Тим хрипло шепчет, проглотив половину звуков:

— Что ты здесь делаешь?

Стах замирает в тупике. Не может с ходу сказать, что здесь делает. Потому что он не шел мимо, не заметил случайно. Он выследил — одноклассника, о котором Тим рассказал, которому — Стах разбил нос. Он выследил, чтобы знать: Тим в порядке, он ни при чем. Тим не в порядке и Тим при чем. И Тим кривит лицо, как будто сейчас расплачется.

— Тиш, ты?.. — и Стах снова теряет способность с ним говорить.

Тим прячется за тонкой рукой, словно не хочет его видеть. Он думает сбежать. Стах срывается с места. Преграждает дорогу. Едва Тим сдвигается на миллиметр, он опережает, лишь бы не отпустить. И он просит о помощи, он умоляет:

— Да объясни же, что с тобой происходит…

Тим не будет объяснять. Тим пытается уйти. Стах снова и снова — не дает ему сделать шаг.

Тим, как маленький мальчик, падает на корточки и закрывает лицо руками. Вышел из строя. Спрятался. Убежал.

Стах опускается следом за ним, думает тронуть его плечо. Тим, как сплошной оголенный нерв, реагирует раньше — и дергается, хотя еще не коснулись пальцы — и они не касаются, а замирают в воздухе.

Тим складывает руки — лодочкой, прячет нос. Выдыхает шумно. Застывают его глаза. Он не спрашивает, он — обвиняет:

— Зачем ты пришел?!..

И Стах, опешив, стискивает зубы. И начинает злиться. Но ему нечего предъявить. И только крутится в голове какая-то каша: «Я-переживаю-схожу-с-ума-мы-что-нибудь-придумаем-я-все-исправлю».

— Зачем?..

Стах не знает, что Тим хочет от него услышать. Не понимает, что должен ему сказать.

Тим замирает. На паузе. Выключает что-то внутри — и запирается в своей раковине, где его — затопило. Он поднимается. Стах — за ним. Тим пытается обойти. Пихает.

— Пусти.

— Нет.

— Пусти меня, Арис. Дай мне пройти.

— Нет.

Раковина дает трещину:

— Да что ты такой?..

Стах удерживает Тима. Они возятся посреди коридора. Тим толкается. Стах пытается его захватить. Как крепость. Чтобы сдался.

Тим вырывается до последнего, пока Стах не прижимает его к себе, уткнувшись носом ему в плечо и зажмурившись…

И Тим замирает.

Они оба.

Какие-то две секунды — только звенит, шумит, грохочет — тишина.

Потом Тим прерывисто хватает воздух ртом — у самого уха. Стах стискивает его крепче. Злится на него за то, что он — «такой». И боится, что Тим спросит. Что-нибудь. Что угодно.

«Арис, почему?.. не по-настоящему?..»

А он снова не сможет — ответить.

Тим медленно — касается в ответ. Обнимает, запутавшись пальцами в чужих волосах.

Стаха обдает жаром. Стах входит в костер. Нет, это очень здорово — Тима вот так держать. Но в том и загвоздка. Господи, лишь бы не встал.

Стах отстраняется первым. Проверяет, как Тим. Успокоился или нет. Спрашивает шепотом:

— Хочешь — в библиотеку?

Тим глотает остатки обиды и слабо кивает.

V

Они плетутся по коридору. Они не говорят о том, что случилось. Стах решает увести Тима — и обезопасить на урок. Не больше, не меньше. Пока у них перемирие. Не больше, не меньше. И он спешит.

Тим отстает. И — касается, вынуждая — замедлиться. Смотрит на руку Стаха, трогает напульсник пальцами. Спрашивает шепотом:

— Это зачем?..

Стах поддается чужому темпу, чужому тихому тону. Сбавляет скорость, сбавляет громкость. Отвечает таким же шепотом, словно у них — секрет:

— Там была кнопка… Чтобы обезвредить фугас. Как у тебя. Только стыднее…

Тим поднимает взгляд. Всматривается в глаза. Что-то пытается найти. Стаху не по себе, и он задирает напульсник — чтобы остановить, отвлечь. Тим отвлекается. Зависает. Возвращает ткань обратно, прячет. Обнимает пальцами… и, помедлив, осторожно опускает их вниз, щекочет ладонь. Стах стискивает пальцы, а они — в ответ. И вдруг получается, что Стах с Тимом идут за руки. Но они делают вид, что нет. Или это Стах делает…

— А фугас разве можно обезвредить?..

— Нет. Вообще-то, нет. Приземлится — и взорвется. Обезвредить в моем случае — это как накрыть собой гранату.

Тим кивает. Держать его неловко, так что Стах планирует отогревать холодные пальцы в ладони. А Тим — переплетает их с чужими.

Как это, блин, получилось?..

А Тим еще говорит, как будто ничего такого:

— Коля, наверное, у Баранки? Объяснительную пишет…

— У зама, что ли? — усмехается. — Она вроде Баранова.

— А еще круглая и сухая. Ну, сухая — это в разговоре…

— Это кто придумал?..

— Это в классе…

Стах перестает улыбаться. Тим сникает. Снова начинает тонуть… и через несколько шагов он шепчет почти обреченно:

— Не хочу, чтобы ты видел…

Стах перестает париться о том, каково — держать Тима за руку. Возвращается во что-то будничное, во что-то склизкое и темное. Ах да. Это трясина. И она затягивает его вниз.

Стах сжимает костлявые Тимовы пальцы — они режутся, чтобы его собственные — пульсировали и ныли. Стах бы понял. Он никого и никогда не старался понимать так. Если бы Тим сказал.

— Помнишь, как ты был у меня дома?

Тим поднимает вопросительный взгляд. Стах говорит:

— Никто не был, а ты был.

Стах тоже не хочет, чтобы кто-то видел, как он живет, чтобы кто-то знал о нем, о его семье… Все знают. Каждый второй может подойти и спросить: «А правда, что твоя мама?» Тим знает больше прочих. Тим видел изнутри.

Иногда Стах мечтает начать с нуля и притвориться, будто он — нормальный, будто он может пригласить кого-то в гости, будто нет чужого осуждения, будто он ни в чем не виноват, когда он — кругом виноватый, хотя, в общем-то, все, что он сделал, — родился.

Стах бы понял. Если бы он только сказал.

Тиму хватает. Хватает короткого: «Никто, кроме тебя». Он принимает. Стах, может, наконец-то пробился, может, они наконец-то нашли какое-то единение между двух «трясин».

И от этого единения небо на них не рухнуло. Земля не разверзлась. Они идут по коридору, и время не замерло, и в классах уроки. Стах выдыхает — и позволяет себе — всего-то/даже/боже — держать Тима за руку.