I
Тим притихший и послушный. Можно спрятать его где угодно, можно даже — от целого мира, можно хранить большой страшный секрет.
Стах заглядывает в библиотеку, убеждается, что Софья занимается книгой, хочет проскользнуть внутрь, а Тим вдруг оживает и удерживает. Стах оборачивается на него. Спрашивает шепотом:
— Ты чего?
— Не хочу допросов…
Стах медлит.
— В северное крыло?
Тим кивает. Стах уводит его за собой. Тим плетется снова притихший и послушный. Пока не начинает замедлять шаг.
— У тебя не будут неприятности из-за меня?..
Стах держит Тима за руку и думает, что за такие фокусы дома скажут, что дома-то у него больше нет. Тим — возвращает в локальное:
— Ты урок прогуляешь…
Ну, это тоже так себе…
Стах усмехается.
— Мои неприятности бывают без причины. Будет причина. Для разнообразия.
— У твоей мамы случится истерика… если она узнает.
Сто процентов.
— Так, ладно, Тиша. Давай мы с тобой договоримся. Если я что-то делаю, я готов на последствия.
— А я этого стою?.. последствий?
Стах усмехается. Переделывает фразу из «Малыша и Карлсона, который живет на крыше», кладет свободную руку на сердце и говорит с придыханием:
— «Ни за какие последствия в мире мы не согласились бы расстаться с тобой. Ты же и сам это знаешь».
Тим опускает голову и улыбается.
— Давай, спроси меня про сто тысяч миллионов криков…
— Арис, это ужасно… — канючит Тим.
— Ты ломаешь мне сценку, — возмущается Стах. — Давай же.
Тим качает головой отрицательно.
— Эх ты, Малыш…
— Хуже только сто тысяч миллионов ударов…
— Нет, я же Карлсон, я улечу.
— Ты не Карлсон, Арис…
— Это все потому, что у меня нет пропеллера? А если я сконструирую?
— Нет… — Тим пытается удержать улыбку. Пытается так старательно, что у него выходит, и он вспоминает: — У меня в детстве была книжка. С тремя повестями о Малыше и Карлсоне. Пока я не решил сушить в ней листья…
— Зачем?
— Это было осенью, — отвечает Тим, как будто теперь-то все стало понятнее.
— Так зачем тебе понадобились листья?..
— Ну… они вроде красивые…
— И все?
— А что еще?..
— Не знаю. Какой прок от высушенных листьев?
— Никакого, если они заплесневели вместе с книжкой…
Стах хочет рассмеяться, пока не понимает, что Тим делился горем. Может, он теперь расстроенный, что книгу с листьями пришлось выбрасывать.
— Ладно, Тиша, «пустяки, дело житейское».
Тим упрямится. И говорит:
— Дурак.
II
Тим отпускает Стаха, когда видит, что Коля сидит на лестнице, уложив на колени локти. Тот поднимает взгляд, услышав шаги. Поднимается сам. И потому, как он стоит на ступенях, а двое все еще внизу, теперь он кажется в полтора раза выше. Стах с Тимом тормозят.
Доберман спрашивает ученого кота одним кивком. Кот теряется. Дает время — на оценку ситуации. Коля скользит взглядом по Стаху без интереса. Приоткрывает рот, трогает языком ряд верхних зубов слева. И все это с такой мордой, как будто он глубоко задолбался — в яслях.
Фигли он здесь забыл-то?
Тим говорит:
— Историк обычно не выходит. Я думал…
Коля отворачивается и обрывает утомленно:
— Где рюкзак?
Тим как-то виновато ежится, мучает запястье.
Стаху не нравится тон.
— Одноклассников-шакалов отчитывай.
Коля игнорирует. Забирает свои вещи с лестницы со словами:
— Ладно. Может, я… Если чего узнаю…
Он спускается к Тиму — и тот визуально уменьшается, кивает. Коля, может, чего-то ждет. Но, не дождавшись, собирается идти.
Тим опоминается:
— Уходишь?..
— А я дурак, чтобы остаться?
— Куда?..
— Так… перекантуюсь где-нибудь. Не на урок, — слабо улыбается. Серьезнеет, произносит неуверенно: — Может… еще увидимся.
Коля выходит в коридор.
— Ты же знаешь?..
Он послушно тормозит.
— …что можешь остаться?
Коля, не оборачиваясь, хмыкает:
— Нет, Лаксин, ошибаешься.
Тим не понимает. Переводит взгляд на Стаха как на единственно возможную причину. Причина прячет руки в карманы и ничего не говорит. И не скажет. А то опять будет «дурак». А Коля вон нет. Ушел — и не парится.
III
Тим снова задумчивый и грустный. Он почему-то не захотел подниматься. Сначала вроде начал, потом остался, ухватившись за перила — к ним спиной. Ставит одну ногу повыше, сгибает. Смотрит на Стаха, словно задает вопрос. Тот садится напротив.
Тим отводит взгляд. Стах — тоже. Дурацкий голос тонет в жалком эхе лестниц:
— Я надеялся, что это не ты. Когда они побежали. И даже когда сказали, что они запрут тебя, я надеялся, что это не ты. Я говорил себе: «Нельзя так просто взять и найти человека среди двух корпусов».
— Арис… — Тим просит его, просит замолчать.
И Стах замолкает. Он прекрасно понимает, что ни сейчас и, может быть, ни завтра, ни через неделю, ни через месяц они не смогут обсудить. Тим ему не позволит.
Стах усмехается. Безрадостно. Никак. Пытается что-то починить, облегчить ситуацию или хотя бы минуту: достает Тиму пирожное, отдает. Тим принимает. Смотрит на Стаха несколько секунд, а потом к нему спускается. Стах убирает рюкзак наверх, садится ровно.
Тим прижимается бедром и в целом как-то очень близко… и, посидев немного, зачем-то начинает приставать: касается указательным пальцем тыльной стороны ладони. И даже чуть улыбается, хотя выглядит грустным. Стах склоняет голову, чтобы проверить, точно или нет. Тим замечает, тушуется. Говорит:
— Отвернись.
— Почему?
Тим ничего не отвечает.
— Нельзя смотреть на тебя? — насмешливо хмурится. На молчание начинает доставать: — Совсем? Ни капли? И даже секунду? Полсекунды? Одну десятую секунды?
— Ненавижу, когда пялятся…
— Пусть пялятся. Подумаешь.
Тим не соглашается.
— Что? Не подумаешь?
— Хочу большую коробку. Чтобы в нее прятаться…
— Прямо посреди урока. Представляю. Вызвали к доске — а ты в коробку. Со словами: «Ненавижу, когда пялятся».
— Удобно, — тянет уголок губ. Потом говорит: — Меня к доске не вызывают… Ну, почти… Последний год точно…
— Почему?
— Ну… я плохо это переношу…
— Ты молчишь?
Тим не рассказывает, что делает. Стах додумывает сам:
— Ты стеснительный? Поэтому неразговорчивый?
— Нет.
— Нет? — как попытка выудить мотив.
— Нет.
Стах выжидает паузу и усмехается. Решает, что это забавно:
— Не хочешь говорить, почему не хочешь говорить?
Тим улыбается.
— Это не то чтобы «не хочу». Просто…
— «Просто»? — Стах не верит.
— Есть поговорка в тему.
— О твоем сложном «просто»?
Тим тянет уголок губ. Жмется плечом. Недолго. Это вроде толкнул, но по-лаксински: больше ласково, чем дурашливо.
— Не хочешь поделиться?
— Чем?
— Поговоркой, Тиша.
— А. Это не очевидно? «Молчи — за умного сойдешь».
— Так ты поэтому неразговорчивый?
— К молчаливому не придерешься.
— Это чтобы не язвили в ответ? Акт пацифизма? Самый громкий, — усмехается. Потом думает вслух: — Может, когда ты под пулями — смысл? Если никому не слышно в этом грохоте…
Тим сникает — и уходит в себя. Стах проверяет, как он, боится, что задел. А Тим, подумав, отвечает:
— Нет.
Стах быстро учится:
— Не хочешь поделиться?
Тим, ясное дело, не очень хочет. Но сдается и неохотно поясняет:
— Молчание похоже на петлю. Чем больше тянешь, тем туже…
Стах серьезнеет.
— А если от этого зависит твоя жизнь?
— Тем более.
— Представь, что тебя ранили. И ты лежишь на поле боя. Придется звать санитара. А он может не услышать даже с десятого раза.
Тим, наверное, очень ответственно представил — и зависает. Решает:
— Дай бог, чтобы его глаза были ясными.
— Не скажешь?
Тим качает головой отрицательно.
— Ты же умрешь. Это из гордости?
— Нет.
— А почему?..
Тим замирает как-то беспомощно.
— Это не страшно? Если не услышит? Или еще хуже — услышит?
— Почему «еще хуже»?
— Может, он скажет, что меня не спасти…
— А если спасти?
— А ты уверен?.. что есть смысл?
— Серьезно, Тиша? Ты жить не хочешь?
— Не хочу быть «потерянным поколением»…
Стах перестает выпытывать. На минуту оставляет Тима в покое. Он никогда не думал, каково мириться с памятью. Это было не главное. Главное — выбраться. А потом забыть все к чертовой матери. Спрятать так глубоко, чтобы никто не дотянулся, даже он сам.
— А ты «потерянное поколение»?..
Тим молчит. Потом слабо улыбается, как если бы расстроился, но наивность собеседника его тронула. Он кладет голову Стаху на плечо. Выдает простуженно:
— Я понял, почему с тобой хорошо. Я для тебя не потерянный.
Тим иногда такие вещи говорит…
— Ты для меня найденный, — отбивается Стах. — А может, я не санитар. А то все пытаются лечить, каждый второй… Решено: буду боевой товарищ. Потащу на себе, даже если шансы выжить — сотня к одному. Даже если ты начнешь сопротивляться.
— А потом окажется, что по дороге мне прострелили голову…
— Нет. Я же буду держать глаза ясными. Даже если ты меня посреди ночи разбудишь. Разбудишь и спросишь, — Стах вспоминает школьные угрозы, — теорему Пифагора.
Тим слабо морщится и пытается удержать улыбку:
— Нет, таких кошмаров не спрошу…
— Какие спросишь?
— Кошмары?.. — Тим всерьез озадачивается. Но в итоге, не придумав ничего достойного, он говорит: — Ну… я из тех, кто будит, чтобы промолчать…
— Не верю, — усмехается Стах. Но Тим не доказывает обратного, поэтому он спрашивает: — Ты уверен, что за этим?
У Тима опять какая-то ошибка в коде: он тупит, чуть не выдает синий экран. Потом признается:
— Не знаю… Папа не спрашивает.
— Не спрашивает, почему ты его разбудил?
— Нет. Это спрашивает. Спрашивал. Сначала. Потом перестал.
— Почему?
— Ну… говорит, что весь в маму…
— Она его тоже будила?
— Нет. Может. Не в этом плане…
— А в каком?..
Тим зависает. Болезненно. Закрывает глаза. Ничего не отвечает.
Стах чуть толкает его — и больше дурашливо, чем ласково. Тим не отлипает. Стах чуть склоняет к нему голову. Смотрит внимательно. Тим уставший и тихий. И очень уютный. Стах обещает ему шепотом:
— Я спрошу. Когда поедем в Питер. Буду спрашивать каждый раз. Может, однажды ты ответишь, — усмехается.
Тим утыкается носом в его плечо и замирает. Касается коленкой коленки. Стах отталкивает своей как будто шутливо. А на самом деле — нет, ни фига не шутливо. У Тима такие коленки, что лучше бы их от греха подальше.
IV
Стах прогулял урок. Это второй раз в жизни. И все потому же. Об учебе думать как-то не получается. И о том, что прогулял. Хотя, наверное, надо.
Теперь его положение зависит от того, нарушит ли Антоша обещание, что больше ни за что не прикроет. Если нарушит — Стах окончательно перестанет его уважать, зато не получит дома. Не нарушит — придется зауважать. Лучше бы нарушил… а то Стах и дома получит, и Антошу еще начнет считать за нормального человека… Так себе события.
Он входит в кабинет. Ждет, что его спросят. Где был, куда пропал. Молчит даже Архипова. Значит, она думает, что в курсе и скучно. А если она в курсе и скучно… Вот Антоша, ну что за человек такой?.. Тряпка, а не человек. Но — спасибо.
V
Уже минут десять от урока — смешки. Хотя половина класса порядком раздражена. Судя по общим настроениям — всем надоело еще за прошлый урок. Стах понимает: его Антоша в принципе бесит, а сегодня так и вовсе бьет все рекорды…
Он переспросил уже раз двадцать, что там, на доске. Перебивая объяснения. Сначала нервировал учителя и одноклассников, потом нервировал соседку по парте. Она так взвилась, что на него накричала.
И со всех сторон: «Шест, задолбал! Где ты очки посеял, придурок? Иди домой уже!»
Стах с грохотом отодвигает стул.
— Можно выйти?
— Ну иди…
Стах встает с места, а потом подходит к Антоше и тянет вверх за шкирку.
— И куда вы вдвоем собрались? Сакевич?
— Надо поговорить.
Стах вытягивает Антошу из-за парты и толкает вперед, как на эшафот. Класс гудит.
— Знаю я эти ваши разговоры! Куда? Вернитесь! Сакевич.
Стах выставляет Антошу за дверь, выходит сам. Учительница вроде хочет за ними пойти, но Стах перед тем, как закрыть, уставляется на нее. Качает головой, мол, не надо. И, может, что-то в нем есть — твердое, убежденное или убеждающее, потому что она неохотно, но все-таки дает согласие.
Стах запирает. Наступает — и Антоша пятится, пока не вжимается в подоконник. Стах скрещивает руки на груди.
— Где очки?
Антоша молчит.
Стах уже был дипломатичным и понимающим до скрипа зубов. Теперь он обычный, и он шепчет:
— У меня лимит терпения исчерпан за сегодня. Я тебе по роже съезжу насчет три. Раз.
— Я споткнулся и сломал их, ясно? Что ты прикопался?.. Надо просто носить линзы, как ты… но с ними же в глазах ковы-…
— Два.
— Да ты слушаешь или нет?!
— Двух с половиной не будет, — предупреждает.
— Ну и бей, пожалуйста!.. — и весь сжимается.
Стах набирает полный рот воздуха и с шумом выпускает. Смотрит на Антошу как на пропащего. Не врубается:
— Было бы кого защищать…
— Я сломал, я тебе говорю. Я упал.
Стах захватывает Антошу, почти душит.
— Я похож на идиота?! Ты меня плохо знаешь? Или я тебя? Думаешь: не чую, когда ты мне заливаешь? Что они тебе сказали?
Антоша хрипит:
— Я сломал, я сломал, я сломал!..
— Сакевич! — учительница все-таки решает их проверить. — Я твою маму вызову! Ты понял?! Что ты здесь устроил?!
Стах отпускает Антошу и прячет руки в карманы.
— У него свистнули очки.
— Что?..
— Я сломал!
— Не ври.
— Я не вру!.. — кричит Антоша с отчаянием. — Я сломал! Я сломал, ты слышишь, что я говорю?!
Стах цокает. Антоша проскальзывает в кабинет мимо учительницы.
— Сакевич… — говорит она впечатленно. — Я от тебя не ожидала…
Бывает.
— Такой мальчик…
Пусть ему платят за эту фразу всякий раз, как ее произносят. Он проходит мимо и говорит:
— Напишите замечание. Может, полегчает.
Она, видно, выпадает в осадок, потому что не находится с ответом. Она просит дневник. Стах отдает. Стекает вниз на стуле и полулежит за партой с расслабленным видом. С расслабленным хотя бы от того, что все взгляды — обращены в его сторону.
Пока учительница пишет, класс сидит в гробовом молчании, как будто понимает, чем грозит. Никто не смеется, никто не охает, никто не злорадствует. Стах усмехается: нет, ни хрена они не понимают.
— Вот полюбуйтесь, что пришлось писать! — говорит она и поднимается с места. Зачитывает вслух: — «Увел одноклассника посреди урока в коридор, чтобы избить». За такое, Аристарх, вообще-то, отчисляют. Я бы твою маму попросила прийти, если бы не знала, как она строго к этому относится…
Она бросает дневник ему на парту со словами:
— Я в тебе разочарована.
Он усмехается. У него почему-то в голове застрял эпизод из страны чудес.
— «Рубить сплеча…» — прочитал Король и снова взглянул на Королеву. — Разве ты когда-нибудь рубишь сплеча, душечка?
— Никогда, — сказала Королева.
И, отвернувшись, закричала, указывая пальцем на бедного Билля:
— Рубите ему голову! Голову с плеч!
VI
Едва звенит звонок, Стах собирает вещи и вылетает из кабинета. Антоша, застегивая рюкзак на ходу, семенит за ним. По дороге сносит парту.
— Шест, ну получишь же…
— Боже, что за идиот?..
Антоша догоняет Стаха. Тот с разворота заряжает ему в скулу кулаком. Антоша, пошатнувшись, уставляется во все глаза. Стах поправляет ему пиджак. Отряхивает. Приближает лицо к его уху и говорит:
— Три.
— Стах, прости, что так вышло…
— Все. Хватит, Шест. Разговоры окончены. И об этом я скажу один раз. Я скажу один раз — и если ты вякнешь, я за себя не отвечаю. Кивни, если понял.
Антоша кивает и наконец отстает.
VII
Стах замирает в туалете, упираясь ладонями на раковину. С лица капает вода. Он тяжело дышит. Он чувствует, что его замыкает — и кислорода становится чудовищно мало. Сам виноват. Что ж его так коротнуло, что ж он не дождался звонка? Черт.
Черт-черт-черт-черт-черт.
Может, его клинит. Может, Антоша ни хрена не врет, а у него уже дефицит справедливости, а виноватых — целый класс.
Ну что за кретин. Он же получит. Он получит — и не за прогул. Прогул — это фигня теперь. Молодец.
Пошатнувшись, он отступает — к стене. Скользит по ней вниз. Ему перекрыло дыхание и перекрыло мысль. Кровь пульсирует в висках, перед глазами — она же.
Он зажмуривается и пытается — протолкнуть проклятый кислород. Давай же. Десять, девять, восемь…
Несется поезд.
Это в Питер.
Однажды заберет. И Тим будет смотреть в окно, пока не покажется, что небо за ними бежит — и не может догнать. А там в квартире… такие большие окна, словно весь этот город — в солнце — может поместиться в одной их комнате.
Свет просачивается сквозь кровавую пелену.
Стах выдыхает и открывает глаза. Вода все еще бежит. Возвращается звук — идут мимо гимназисты. Он разрешает себе полминуты. А затем встает на ноги. Намыливает руки в третий раз. Смывает. Закручивает краны. Подхватывает с пола рюкзак, закидывает на плечо и выходит.
Он дал Тиму слово. Значит, они уедут. А до тех пор — пропади все пропадом.