I

У Стаха было время принять неизбежное. Может, он и думал не показывать дневник, выдрать страницу или потерять весь рюкзак к чертовой матери где-нибудь в канализации. Но потом… потом он решил, что нечего бегать. Она найдет другой повод. Не сегодня, так завтра. Какая разница?

Он не собирается ждать, оттягивать. Едва садится за уроки, едва она заходит и ставит табурет, он говорит:

— Мам. Сегодня кое-что произошло в гимназии.

Она садится, как падает, с готовностью играть в трагедии главную роль.

— Аристаша, что такое?..

— Шест посеял очки. И над ним смеялись, что он переспрашивал, чего написано на доске. Я не выдержал и главного клоуна вытащил из кабинета. Я в курсе, что не прав и что меня могли бы вытурить. Но все уже случилось.

Он двигает ей дневник.

Она открывает и читает замечание. И ахает. И говорит ему: ну как же так, ну что же такое он делает, ну он же лучший ученик в классе, ну он же приличный мальчик, а что подумают люди, а что сказать отцу.

В общем-то, все эти реплики Стах слышал и раньше. Ему сегодня кажется, что он идет по заученному наизусть сценарию: «Люди подумают, что заслужил», «Давай не будем говорить отцу», «Пожалуйста», «Пожалуйста», «Пожалуйста».

Под конец она решает, что он перечитал книг и еще не понимает в силу возраста, что с некоторыми вещами просто нужно мириться.

Он надеется, что никогда не «вырастет». И злится на Тима за то, что тот «повзрослел» и взял в защитники не дурака, а шакала.

II

Тим пропал — и до конца недели. Стах устал удивляться и ждать. Устал переживать, устал болеть — без Тима. Но толку от того, что он устал? Все равно ничего не меняется. Он поселяет Тимов фантом в мысли, в свою комнату и за последнюю парту в любом классе, где приходится держать рассудок весь урок, а то и пару. Он бы ушел сидеть назад — к фантому, но так и не придумал предлога.

У Антоши появились новые очки. Архипова обстригла свои всегдашние косички, сделала себе какое-то модное каре беспонтовой лесенкой, забрала в хвост так, чтобы от хвоста осталось лишь название: все торчит по бокам.

Соколов зарос щетиной и обзавелся синяками под глазами — живописней, чем обычно: теперь он похож на запойного трудоголика пуще прежнего. Стах надеется, что мать не вздумает зайти в ближайшее время к нему на разговор.

В остальном все идет своим чередом: шакалы болтливы и безнаказанны, обмудок Коля неболтлив и наказан — непонятно за что.

Стах занят тем, что выкрадывает время в перемены и немного после уроков: исправляет свои четверки. Под учительскую подпись. И по официальной версии, что это просто так, для дополнительных баллов: учителям объясняться с матерью не хочется поболе, чем ему.

Все это происходит днем, без Тима. По ночам он периодически бывает. Радоваться нечему. Он даже во сне обижается. По разным поводам. Или без повода. Как у него получится.

Один раз приснилось, что он сидел на корточках у двери в свою квартиру. Стах сказал: «Я нашел твои ключи». А Тим ответил, что незачем: все сгорело дотла. Капец как неловко…

В общем, с Тимом нигде не ладится.

III

Стах терпеть не может субботы. За то, за что их любит большинство. Учеба кончится на полтора суток. Мать куда-нибудь потащит в воскресенье… и целый день заставит улыбаться… и вечером Стах, упав на кровать, подумает с наслаждением: «Боже, как хорошо, что завтра понедельник».

Соколов сидит хмурый и, видимо, тоже субботе не рад. Он кривит лицо, просматривает классный журнал. Поднимает на Стаха взгляд — и как будто просительный. Интересуется:

— Лофицкий, ты не знаешь, где твой друг гуманитарный? Он к тебе-то ходит? На «факультативы»?

Соколов уверен, что «факультативы» — фикция. Сложно его винить, когда с Тимом никакого прогресса. Причем по всем фронтам.

— Факультативы мне запретили.

Только Тим даже не знает — так он часто «ходит». Но об этом Стах молчит. И вымученно улыбается. И кажется, что умоляет: «Отвалите».

Соколов вздыхает:

— Твоей бы матери и Тимофея какого-нибудь…

— Пожалейте Тимофея, — просит Стах.

Архипова сидит рядом, вся подавшись вперед: не стесняясь, греет уши. Она сегодня нарядная, насколько позволяет форма, и светится. Соколов подпирает рукой голову и смотрит на нее задумчиво.

— У тебя сегодня день рождения?..

— Не у меня, — она улыбается. — У подруги.

— Странно: выглядишь как именинница ты.

— Может быть, — ей, бесспорно, приятно.

— Ну, смотри… Именинницы — обидчивые барышни. Оглянуться не успеешь, как повторишь сценарий Монте-Кристо.

— Это который?..

Стах не понимает:

— Который — граф или сценарий?

Архипова, не оценив, выделяет тоном специально для тупых:

— Сценарий.

— Ну, это, Алена, который в романе Дюма.

Соколов пытается держать лицо.

— Спасибо. Все, конечно, встало на места. Больше всего, что ты умнее всех. Как обычно.

Стах трет веки пальцами утомленно. Хочет ее задеть, интересуется:

— О чем хоть ты общалась с ним?..

— О разном, — она не теряется и задирает нос. — Позвала к подруге. Отмечать.

— Это на день рождения-то? — Соколов включается в события. Кривит губы в усмешке: — Лаксин и вечеринка? Что-то я сомневаюсь в успехе этой комбинации…

— Что-то я тоже, — соглашается Стах.

— А вы, конечно, много о нем знаете, — обижается Архипова.

Соколов поднимает вверх руки, мол, что вы, что вы, мы не претендуем. Стаху — забавно.

Архиповой — нет:

— Что ты опять насмехаешься?

— Ну, если бы ты «много о нем знала», ты бы поняла, что ничего о нем не знаешь.

— А я вот думаю, что у вас был подход неправильный…

Стах запрокидывает голову в усмешке. Соколов наблюдает за обоими — умиленно.

— Ты вообще редкостный хам… Не понимаю, почему он еще не сбежал от тебя. Хотя, подождите, может, и сбежал. На факультативы он твои не ходит.

Соколов, набрав полные легкие, выталкивает воздух до точки:

— Я думаю, Архипова, что не в факультативах дело… — фраза очень похожа на тяжелый вздох.

— Вы просто набросились на него со всей этой физикой.

Стах не собирается продолжать — и молчит угнетенно.

— Архипова, золотце, мы понимаем, что любовные дела — это такие… тонкие материи, нам не особо доступные. Но у нас есть понасущнее. Пошла бы ты погуляла. Перемена еще пять минут.

— Да дело не в том, что любовь…

— Все, я пошел, — решает Стах — и поднимается с места.

— Лофицкий…

— Перемена еще пять минут.

IV

Стах выходит и присаживается на подоконник, отняв одну ногу от пола. Какое-то время из привычки высматривает в коридоре кого-то, кого точно не высмотрит. Потом вроде смиряется и замирает без мысли.

Но мысль пытается.

«Да дело не в том, что любовь…»

Сука. Застряло. Хочет обосноваться и что-то сказать.

А Стах вот не хочет. Не хочет оправдываться ничем — что бы там ни было — к Тиму. Он не собирается об этом думать. Тим вот не хочет о своих одноклассниках, Стах не хочет о своих чувствах. Все честно. Они друг друга стоят…

И ведь главное: как она просто сказала! Подумаешь! Подумаешь, у нее «любовь».

Да Господи, она с ним один раз говорила.

Стах бесится. И цокает. Это не ревность. Это обыкновенная обида. И может, злость. И может, зависть. Что она так запросто, что у нее «любовь», а Стах стискивает зубы и вдалбливает себе в голову: «Что бы там ни было».

Да пошла она к черту. Зачем вообще влезать в чужой разговор?..

Кранты.

V

После физики Соколов наблюдает Стаха заранее виновато и просит:

— Лофицкий, задержись на пять минут. Я в курсе, что у тебя своих головняков хватает, но мне, честно, надо только пять минут.

Стах валится обратно на стул. Сползает вниз, прячет руки в карманы брюк.

Соколов дожидается, когда все выйдут, особенно самые любопытные и самые влюбленные. Поднимается и плотно закрывает дверь, приглушая хор голосов из коридора. Возвращается к себе. Садится и… как бы все. Он пялится на Стаха и молчит.

Стах не может удержать усмешки, хотя вообще не весело.

— Мне скоро на урок. Вам бы поторопиться.

— Да. Точно. Да… — теперь и Соколов усмехается.

Усмехнуться ему проще, чем продолжить.

Тим, походу, заразный.

— Андрей Васильевич, — просит Стах.

— Вы не увидитесь? В выходные или?.. не знаю… Я вот сейчас подумал, что гулять тебя, наверное, тоже не особо пускают.

Стах торопит события:

— Хотите что-то передать?

— Да. Вообще — да, — соглашается. Потом опять сходит с темы: — У Лаксина отец бывает дома?

— Я не слежу.

— Это ясно… Я к чему затеял? Все пытаюсь его вызвонить, но всякий раз, как пытаюсь, похоже, трубку берет Лаксин младший. Он в жизни-то не разговорчивый, а тут… сначала трубки бросал, потом просто молчал. То ли из интереса, то ли издевается… черт разберет. Но это ладно, это к делу не относится. Ты не знаешь, чем Лаксин старший занимается?

— Не очень.

— Меня просто терзают смутные сомнения… Он на педсоветы-то приходит иногда — и ни сном ни духом, что у него творится с сыном. Причем он выглядит прилично, соображает, что к чему. Только сидит, кивает, грустно улыбается — и ничего не говорит. Сына обнимает. Ну и Лаксин тоже — жмется, как ребенок. Я вот не знаю: вроде же не наплевать. Что там у них в семье? Он алкоголик, наркоман?.. Я уже напридумывал всякого… Хотел о маме спросить. Лаксин замолчал. Она умерла?

— Вроде просто уехала…

— Бросила сына?..

Стаха выводит из себя, как будто Соколов ковыряется в личном. С тем же успехом он мог бы Стаха расспрашивать о его собственной семье.

— Что передать? Чтобы отец позвонил?

Соколов мягко улыбается:

— Ты-то передашь. Лаксин — вот, где в телефоне поломка. До адресата не дойдет.

— Вы предлагаете мне с его отцом душевно поболтать? — усмехается Стах.

— Да ну тебя. Нет, разумеется. Просто… поговорил бы ты с другом… Может, у тебя выйдет достучаться. Потому что у меня — не выходит. Уже плевать на учебу. Просто жалко пацана… — и вдруг Соколов смеется — сам над собой. Снова смотрит на Стаха виновато и спрашивает, как извиняется: — Ты понимаешь вообще, о чем я?..

— Не дурак.

— Да это не только умом же…

Да. У Стаха ноет внутри весь разговор. Поэтому разговора не хочется.

— Я просто, знаешь, как бы он с собой… — Соколов не заканчивает, а Стаха так перемыкает, словно закончил. — Совесть по ночам грызет авансом. А я не знаю, что делать.

Не он один.

— Он не слышит. Я не могу с ним говорить на эту тему, если хочу с ним говорить после. Вы не понимаете. Это так не решается. Не с Тимом. Нет такой формулы, чтобы подставить данные и подобрать слова. Да и данных-то… — Стах усмехается — и досады в этом больше, чем усмешки. — Нашли, кого просить. Можете вон Архипову — она влюбленная и тонко чувствует. А я, блин, слон в посудной лавке — даже войти не успеваю, как уже наворотил…

Соколов наблюдает его несколько секунд молчаливо. А потом переплетает пальцы в замок и наклоняется к Стаху с улыбкой. Что, очередные откровенные разговоры, «как с другом»? Стаху заранее не нравится. Быстро взрослые из «Я не знаю, что делать» переходят в «Сейчас я объясню тебе всю суть вещей».

— Барышням очень хочется думать, особенно тем, что помладше, что мужчина их заметит, услышит и в конце еще преобразится. А потом они, несчастные, плачут, как же умудрились выскочить за тунеядцев и подлецов… но это к делу не относится. С другом, как с барышней, покивать и согласиться для виду не прокатит. И как раз потому, что он придет в посудную лавку — и все разгромит, а не будет таскаться на цыпочках, смахивать пыль с коллекционных тарелок и нежничать. А если Лаксин после этого с тобой общаться не станет, я бы на твоем месте подумал, стоит ли тогда в целом.

Там сложно. Соколов не понимает. Никто не понимает. Даже Стах толком. А тут к нему лезут и говорят: «Стоит ли тогда в целом?» Да откуда им знать, чего стоит Тим. Каких усилий, каких ресурсов — и каких, мать их, сокровищ. Но Стах не Архипова, чтобы запросто ляпнуть о чувствах. И он молчит.

— Ну чего? Дружба важнее человека?

Стах, не выдержав, усмехается. Он поднимает злые блестящие глаза на Соколова — и ненавидит за каждое произнесенное им слово.

— Вы ни черта не знаете.

Он поднимается. Забирает рюкзак. Соколов пытается:

— Так вы же ничего не объясняете… Откуда же мне знать?

Стах быстрым шагом идет к двери.

— Лофицкий, тормози.

Он встает на месте, взявшись за ручку.

— Ты действительно думаешь, что это тот случай, когда нужно молчать?

— А я много знаю, по-вашему?

— А кто знает, если не ты?

— Да хватает болтунов и шакалов. В классе его поспрашивайте. Каждый второй — эксперт. До свидания.

— Ты ведь не понимаешь, что я могу еще хуже сделать?.. — выходит и разочарованно, и отчаянно.

Стах оборачивается на него:

— Как вы сказали? Мне своих головняков хватает? Не там ищете. До свидания.

— До свидания, Лофицкий. Друг из тебя, ты извини за прямоту, хреновый.

Стах хлопает дверью.

VI

День какой-то дурацкий. С утра. Спасибо Соколову. Настроение, как в праздник, — хоть стреляйся. И единственное, что держит Стаха в относительном порядке и покое — мысль, что он может. Он может пойти к Тиму, может увидеться с ним, может без факультативов, чем бы все ни закончилось и что бы затем ни началось дома. Имеет право. Хреновый он друг или нет. Это он и без Соколова знает, так что…

VII

В гимназии сюрпризы не кончаются. И неравнодушные души тоже. Стах не успевает выйти за ее пределы, как его валят в сугроб. Сносят в сторону, как будто ничего не стоит. Через секунду прилетает кулаком по челюсти. Резко темнеет, взвывают десны, рот наполняется стальной слюной. Стах швыряет в напавшего снегом и пихает ногой в живот. Видит перед собой Колю. Обалдевает:

— Ты не поздновато очухался, нет?..

Коля тяжело дышит. Но ничего не делает. Только смотрит. Но, боже мой, как он смотрит! С пренебрежением, отторжением, обвинением… А потом и вовсе делает такой вид… что нафиг надо, что наплевать, что нечего тратить время. Стах опять не оправдал чьих-то надежд и ожиданий. И не понимает, какого черта его задело. Может, уже через край?..

Коля собирается уходить, а Стах сбрасывает рюкзак, поднимается на ноги и гонится за ним, как за ускользающим шансом что-то исправить. Сбивает его с ног, валит в снег и набрасывается. Он успевает несколько раз заехать Коле по лицу. А затем тот прикрывается руками, молча, стиснув зубы, терпит — и не дает сдачи. Он не дает сдачи и злит еще больше. Глупость какая. Стаху хватает минуты, чтобы выбеситься окончательно:

— Что?! Теперь-то что?! Уже начал. Кулаки марать об меня противно?!

Коля спихивает Стаха с себя. Ему легко уложить драную кошку на спину и вмять ее в тротуар. Легко приподнять за грудки, когда она пытается вырваться и брыкается, отдирая слои утрамбованного снега пятками и собирая его под подошвами. Коля отвечает ровно:

— Ты идиот, Сакевич, каких поискать, — и отталкивает.

А потом валится на снег рядом.

Они лежат. Посреди дороги. Замершие, как оглушенные. Часто и отрывисто выпуская пар в серое небо. Прохожие обходят их. Иногда с замечанием, чего разлеглись, но чаще — молча. Потому что никому нет дела, что там у двух подростков в сравнении с масштабом больших и настоящих взрослых проблем.

Стаха тянет разораться. Потому что он чувствует себя неправым — и не знает, за что. Виноватым, как обычно, — просто так, по умолчанию. Но он делает вид, продолжает делать вид, что ему такое — раз плюнуть. Он спрашивает таким утомленным тоном, словно принимая весь взрыв гнева нутром, спрашивает, как будто и не Колю вовсе, а всех разочарованных в одном его лице:

— А ты чего ждал?

— Не знаю. Ничего…

Тогда что у него вечно с рожей? Если «ничего»?

Стах проверяет зубы языком и, убедившись, что все на месте и целы, сплевывает кровью на грязный снег. Пытается подняться, когда Коля вынуждает его замереть и вдруг выдает:

— Я думал, что струсишь. А ты идиот. И я тебя ненавижу, что ты идиот. Все равно что ребенку объяснять: огонь опасен. А он тебе: «Огонь опасен, но пошел бы ты нахер». И он весь в ожогах. А ты идешь нахер. И думаешь: «Вот упрямая сука», — но сделать ничего не можешь.

Взрывная волна перестает развертываться, встает на паузу. Стах уставляется на Колю.

— Я за это получил?..

— Нет, — перемирие окончено, и Коля поднимается на ноги, ищет рюкзак, куда-то сброшенный, как балласт, в разгар стыдной потасовки. — Получил ты за то, что стукач.

— Че сказал?

Стах поднимается за ним, поднимается неровно и, пошатнувшись, хватает за воротник. Шипит:

— Повтори.

Коля рычит в ответ:

— Ты меня сдал Соколову. Вот, чего я точно не ждал.

— Это он тебе сказал?!

— Я могу сложить два плюс два.

— Ни хера!

Они пялятся друг другу в глаза. Сканируют несколько секунд. Коля сдается первый — и его взгляд теряет прямой фокус, начинает метаться. Он отступает:

— Не ты?..

— Я не стукач.

— Больше никто не знал.

Стах пытается вспомнить, что такого выдал Соколову. Он не называл имен, не давал намеков. Он отпускает Колю. Он тоже пытается разобраться:

— Это не пальцем в небо? Я сказал ему: пусть вопросы задает своему конченому классу, — и Стах вдруг осекается. Он переобщался с Тимом, он добавляет: — Без обид.

— Так если конченый, — Коля без обид. Вздыхает, смеряет Стаха взглядом, вздыхает снова, объясняет, словно должен, а не словно хочет: — Он спросил, за что дали кличку.

— Что?.. Какую еще кличку?..

— Повстанец.

Стах усмехается. Криво. Смотрит на него. Как впервые видит. Потому что не видел раньше. Совсем. Потому что Повстанцем Колю назвали давно. В тот первый раз, когда он прижал Стаха к стенке и сказал ему: «Не смей». Не смей лезть в эту трясину?..

«Че, Повстанец, решил продать демону душу, чтобы спасти упыря?»

«Он за тебя переживает больше, чем за меня»…

Стах говорит, как шутит:

— Гордая такая кличка… — хотя, вообще-то, уже не шутит.

Коля игнорирует. Отряхивает рюкзак, надевает. Стах возвращается за своим.

Какое-то время они молча приводят себя в порядок. Коля трогает рассеченную губу сначала пальцами, потом — языком.

Остатки взрыва рассеиваются, очаг затухает где-то в глубине, оседает на самое дно.

Стах не знает зачем. Зачем он говорит:

— Я иду к Тиму.

Коля поднимает взгляд. И какой-то потерянный. Ожидающий. Этот взгляд не нападал. Ни разу до этого. Пока Коля не решил, что Стах Тима сдал. Стах бы Тима не сдал. Никогда.

Коля тормозит. А потом кивает… и собирается уходить.

— Ты?.. — Стах вроде и хочет позвать, но одергивает сам себя: да, на одной стороне, ну и что?

Коля оборачивается и встает на месте. Он встает на месте и признается:

— Я не знаю, где он живет.

— Нет?..

— Он не особо общительный парень. Если ты не заметил…

— Не заметил, — отрезает Стах.

Вышло резко. Он не планировал, что выйдет так резко. Он выходит из разговора. Коля стоит и смотрит ему вслед. Стах думает, что пожалеет. Уверен. Стах спрашивает на Софьин манер:

— Идешь или нет?!

Доберман равняется с драной кошкой — и опускает голову, и молчит. В приятели Тима он годится больше, чем Стах. Угрюмый сторожевой пес: шутки в сторону, настроение в подвал и эта дурацкая манера… молча держать удар.