I

Стах бредет по улице, прислушиваясь к себе: очень похоже на отлив перед цунами. Он пытается собрать случайные мысли, затерянные раньше под водой, на обнажившимся песке, пытается, чтобы найти какую-то опору и остаться при ней. Ходит по пляжу в ожидании, когда волна накроет. Она гудит где-то на горизонте, но медлит приближаться.

В себя его приводит терпкость воздуха в цветочном магазине. И он оглядывается, словно у него провал в памяти, и он без понятия, где оказался. Крутится потерянно.

— Вам что-то подсказать?

Только если: «Что я здесь делаю?»

— Нет.

Стах таращится на продавщицу. Ее смешит его вид, но держать лицо она старается. Отвернувшись, он создает видимость сложного выбора между розами и розами. Пытается восстановить цепочку событий до того, как провалился в небытие.

Ну правильно.

«Будешь покупать цветы…» — сказала она. Автопилот — его все. Осознанность на минимум.

Вообще-то, Стах не думал о цветах. Блин, нет, он не потащится с веником. Он не хочет выглядеть, как дурак, когда заявится к Тиму. Он к тому же никогда не выбирал букета. Он сейчас навыбирает. Или ему предложат, а он спустит все деньги. На билеты в Питер отложил, ага.

— Вам точно ничего не подсказать? Девушке, маме?

Стах оборачивается на продавщицу. Она улыбается его перепуганному виду. Он спешит от нее отвязаться:

— Я сам.

Продавщица смеется и говорит:

— Ну если что — обращайтесь.

Сам — что? Почему он не сказал: «Да нет, я не по адресу, я ухожу». Он к Тиму спешил?

Стах снова уставляется на цветы. Цветы стоят, как стояли. Их много, и они все против Стаха: он в душе не осязает, чего ему делать с ними или без них.

«Девушке, маме?»

Девушке — это еще какой? Стах ее в жизни не видел. Она его тоже. Куда он собрался?.. Поздновато, конечно, давать задний ход, но что-то вдруг так хочется…

Матери… на ум для матери только гвоздики приходят. Она поймет, интересно? «Мам, это тебе. Мам, спасибо за все. Мам, знаешь, ты немного для меня того…» Стах всерьез рассматривает вариант с возвращением назад — и с красными гвоздиками.

В магазин кто-то заходит, и Стах немного (ладно, много) ретируется в сторону. Продавщица наконец-то выпускает его из вида, а он зависает.

На стеллажах какие-то странные колючие букеты. В них много ежикоподобных цветов и пушистых кисточек колосьев. Стах склоняется к ним и усмехается. Да это ж Тим в предмете.

А эти штуки еще и не живые цветы, а высушенные. Но не так, как если бы их засунули в книгу, а так, как если бы извлекли из них всю влагу. Что за отдел мавзолея в цветочном?

У Стаха даже приподнимается настроение. Надо как-нибудь Тима сюда затащить: «Смотри, Тиша, одно… ну, не лицо, но персонаж чисто твой. И даже не литературный». Тим, наверное, обидится и скажет, что персонаж опять какой-то неодушевленный…

Нет, значит, не надо. Тим — он одушевленный. Одушевленнее других. Или одухотвореннее? Не суть. Тима надо сравнивать с самым живым цветком на планете. А то Коля про какие-то «суицидальные фразочки» сегодня говорил — ни разу не весело. А Тим еще недавно грустил о себе, как о потерянном, и выживать не хотел. Кто же его теперь спросит, выживать ему или как? У него теперь есть Стах, а выбора — нет. Все.

Стах торчит внутри уже вечность. Магазинчик снова пустеет. Продавщица смотрит на него, склонившись над витриной и уложив голову на ладонь. Улыбается ему ласково:

— Ну чего? Не определился? Кому даришь?

Стах усмехается:

— Не дарю.

— Но планируешь?

Стах пожимает плечами, оборачивается на сухоцветы. Потом смотрит на живые розы. Они стоят в высоких вазах на полу. Стоят — по цвету. И в почти пустой — одна белая. Продавщица, проследив за его взглядом, говорит:

— Тут до тебя приехал молодой человек и выкупил все белые. Без раздумий. Просто подошел и сказал: «Дайте мне все белые». А одна была бы четная — и осталась… Думала ее в букет определить… Не хочешь взять?

Стах не понимает, оборачивается. Продавщица добавляет:

— Просто так. Бесплатно.

Он не понимает, в чем подвох:

— Зачем?..

Продавщица смотрит на него и улыбается:

— Чтобы ты здесь ночевать не вздумал.

II

У Стаха есть роза. Стах выстоял ее в магазине. Просто выстоял, выждал. Это очень смешно. Больше всего Стаху нравится, что это смешно — и можно Тима веселить.

Он бежит по ступенькам, спотыкается в кромешной темноте, чуть не роняет розу, себя и зубы при ударе. Справляется с гравитацией и спешит к двери Тима. Сначала ждет, когда отдышится. Потом вспоминает, что успеет, пока Тим открывает.

Стучит.

За время, пока Тим соизволит появиться, он успевает привыкнуть к темноте, навернуть несколько кругов по лестничной площадке и отойти от двери. Подходит аккурат в тот момент, когда Тим открывает, со словами:

— Смотри, что есть, — и поднимает цветок — чуть не Тиму в лицо.

У Тима то ли удивленный, то ли перепуганный вид. Его глаза забавно сводятся на бутоне.

— Это ч-чего?..

— Роза, котофей, — говорит Стах торжественно.

— Что?.. Зачем?..

— Чтобы выпроводить меня из цветочного.

— Что?..

— Держи.

Стах почти насильно всучивает Тиму розу, как ждали. Проходит, как домой. Раздевается, как пригласили. Рассказывает, как спросили:

— Отец такой: «Если принципиально с подарком, пусть покупает цветы». Мать такая: «Покупай цветы». Я пошел к тебе, а зашел в цветочный. Нормально автоматика работает, да? Зашел и не понимаю, какого черта. Я не заявлюсь с цветами к подружке Архиповой. Я не хочу выглядеть, как идиот. Я по-любому буду выглядеть, как идиот, но лучше уж без цветов. И я стою, а продавщица, походу, любит свою работу. И говорит: «Вам что-нибудь подсказать?» А я про себя: «Да, было бы неплохо подсказать, что я забыл здесь». И стоял я там, наверное, сто тысяч лет. Потому что я не хотел покупать цветы, а она любила свою работу, и я тупил. Она со мной не захотела смириться — и говорит: «Забирай розу, только вали отсюда». А вообще, Тиша, я думаю: нанимать надо злых. Но терпеливых. Доброта разоряет бизнес.

Тим стоит с розой, словно ему вручили гранату, предварительно выдернув чеку и сказав: «Она не сработает. Но это не точно». Роза Тиму идет. Несмотря на то, что она ему, видимо, не очень-то нравится.

— О, представь, пока стоял, нашел тебя в букете. Но это был высушенный букет. Похож на ежика. Но какого-нибудь ежика-мутанта: у него очень много пушистых хвостов — и по всей спине.

Тима привлекает абсурдность фразы, и он оживает:

— Чего?..

— Букет, говорю. С высушенными цветами.

— Сухоцветы?..

— Ага. И с хвостами. Не букет, а хвостатый ежик. Похож на тебя. Но не потому, что ты хвостатый ежик. А потому, что он колючий, но еще пушистый и мягкий. Ну, это образно, конечно… В смысле… — в голове Стаха это не звучало такой чушью.

У Тима еще такой взгляд… сразу усмиряет веселье.

— Что? Я навязался?..

— Нет. Нет, Арис… просто…

Тим начинает ковырять стебель. Стах смотрит и ждет, что за сложности начались. Тим сдается вопросительному взгляду и сожалеет:

— Ненавижу, когда ты так делаешь…

Стаху заранее не нравится.

— Что делаю?..

— Как будто это ничего не значит.

— Не понял.

Тим уставляется с таким выражением, словно Стах — самый большой предатель на свете. И к тому же весьма недалекий. А потом уходит в кухню.

Стах честно пытается разобраться, что такого сделал. Пришел к нему в гости? Отпросился на вечеринку? Что он сделал? Почему у Тима опять трагедия, а он опять в нее не врубается?..

Стах прячет руки в карманы. Постояв немного, плетется за Тимом. Встает на пороге. Наблюдает.

Тим наполняет графин, устраивает на подоконник. Оставляет розу мерзнуть на окне и проходит мимо.

Стах смотрит на эту розу, как на виновницу, и вдруг… Но он же не купил ее. Он не заявился к Тиму с букетом. Вот если бы он целенаправленно пошел в цветочный, взял все белые розы, упаковал их в гофрированную бумагу и ленты — тогда конечно… И вообще? С чего бы вдруг?

Тим просто на пустом месте.

Стах застывает на пороге его комнаты и говорит:

— Я не купил бы тебе цветы. Ты же не девушка.

И Тим замирает. На полушаге. Спиной к Стаху.

— Это не подарок. И это ничего не значило. Было забавно, ясно? Что мне дали розу просто так, потому что я завис в магазине. Откуда я знал, что ты в этом увидишь подтекст? Могу ее выкинуть, если ты против.

Тим отвечает ровным ледяным тоном:

— Выкидывай.

Бесит. Тим бесит.

Стах отзывается так же:

— И выкину.

Тим молчит.

— Ладно. Пожалуйста. Если ты такой гордый.

Стах отходит от двери и каким-то чудом сдерживает себя, чтобы ее не захлопнуть. Идет в кухню. Хватает розу. Она больно жалит ему пальцы, чтобы не расслаблялся. Стах одергивает руку. Посмотрите на нее: такая же, как Тим. Лишь бы выпустить иголки.

Стах цокает. Ему вдруг жаль розу, если она такая же, как Тим. Стах бы с Тимом так не поступил. Да что за?..

Стах возвращается и собирается сказать, что это детский сад. Но открыть рта не успевает. Тим спрятался за дверцей, шмыгает носом.

Он не разрыдался же?.. Из-за вот этого?..

Стах стучит костяшками пальцев по косяку. Пробует Тима позвать. Говорит уже спокойно:

— Я не выбросил.

Тим не реагирует.

Стах проходит в полумрак комнаты, садится на пол у кровати. Горит только настольная лампа, как в Новый год. Тогда они тоже поссорились. Стах усмехается. И осознает, что, наверное, мог сказать: «Я уйду отмечать к другу». Стах не уверен на сто процентов, но… отец наказал его за то, что ушел без спроса, за то, что мать до утра выносила мозг себе, ему и всем домочадцам. За разное наказал, а за то, что Стаха не было за столом в семейный праздник, — нет.

— А я сегодня поссорил родителей…

Тим молчит. Он не выбирает вещи, он не создает видимости. Он просто нашел единственное место во всей комнате, где Стаху не видно его лица — ни с одной стороны.

Вообще-то, день был неоднозначный. А Тим… Стах говорит ему — может, чтобы просто говорить с ним — о единственно серьезном, о чем стоило бы сказать:

— И еще я, кажется, понял… что ненависти к ним больше, чем всего остального…

Тим выталкивает из своей комнаты — тишиной. Стах возвращается на пустой берег. Поднимает с песка желтую стекляшку, под цвет Тимовой лампы, смотрит сквозь нее на волну. Волна далеко, но она начала приближаться.

— И еще… я сегодня подумал, что у меня больше нет сил на мать. Как будто она умерла. А я ничего не почувствовал. Стоял в цветочном и хотел купить красных гвоздик, — усмехается. — Может, чтобы разбить ей сердце. И чтобы у нее ко мне тоже ничего не осталось…

Тим включается в диалог:

— Ты с мамой поругался?..

— Нет. Ни с кем не ругался. Но как-то…

— Думал: тебя не пустят…

— Я тоже.

Тим, помедлив, сдается. Вытирает лицо. Садится на дно шкафа, напротив Стаха. Не смотрит. Он вроде успокоился…

— Я бы в жизни не догадался, что тебя роза обидит…

Тим отводит взгляд, как будто смотреть на Стаха ему не хочется, и крутит часы вокруг запястья.

— Меня не роза обидела. Ты просто…

— Тиш.

«Не верти часы».

— Ты просто постоянно это делаешь. Даже не понимаешь. Ты знаешь, что нравишься мне, и все равно…

.

?

Тим перестает крутить часы, подтягивает вверх коленки, укладывает на них запястья и опускает вниз голову. Весь сжимается.

Волна… раз — и опадает. И заливает обратно берег, ноги. Отмена цунами. Отмена.

Стах смотрит на Тима, разомкнув губы.

Что. Он. Сейчас. Сказал.

«Тим, хочешь весь цветочный магазин?»

«Тим, скажи еще раз».

«Тим».

Стах редко извиняется. Так редко, что почти и никогда. Словами мало что можно исправить. Но он хочет попытаться:

— Тиша, прости за розу.

Тим кривит лицо и отзывается простуженным пропадающим голосом:

— Да при чем тут роза?..

Тим начинает плакать и закрывается рукой.

Так.

К такому повороту событий Стаха жизнь не готовила. Он не знает, что с Тимом происходит. Совсем. Он цокает и порывается к нему идти. Застывает, когда Тим выключает истерику — просто выключает, вытирает ресницы пальцами и спрашивает у него:

— Что ты пришел?!..

Стах встает на месте. И не знает, что на это отвечать. Разве не очевидно, почему?..

Тим поджимает губы. И выглядит спокойным. Но ему заливает лицо.

Стах опускается к нему и просит:

— Тиш, ну хватит реветь.

Тим отгораживается рукой. Стах забирает ее себе, сжимает тонкие пальцы.

— Я дурак. Чего из-за дурака?..

Тим лишает Стаха своей руки. Пытается отвернуться. Стах его ловит, не пускает, уткнувшись носом в темные волосы. Вдыхает и зажмуривается. Пробует снова:

— Прости меня.

Лучше бы Тим дрался, чем плакал. Лучше бы злился и кричал. Что угодно лучше. Но Тим плачет.

— Ну что ты расклеился?..

Тим отпихивает Стаха. Тот пытается свести дурацкую ситуацию к шутке:

— Я тебе говорил: надо нормальный клей, не ПВА…

Тим всхлипывает и отпихивает Стаха с удвоенным рвением.

— Ну что ты буянишь?..

— Да потому, что мне больно! А ты дурак!

.

Стах отпускает Тима. Позволяет ему выйти из комнаты. Замирает. Тим раньше… никогда до такой степени… чтобы до эмоций, с ответом…

Ну что? Отпросился на вечеринку? Лучше бы он не приходил. Лучше бы он. Не приходил.

III

Если бы можно было отмотать назад, вернуться во времени, повести себя по-другому… или если бы можно было обладать даром предвидения, Стаху с Тимом было бы проще. Посмотрел, чего там в будущем, учел все, что мог, — и все прошло тихо.

Стах вынимает из вазы розу. Она опять цапает его за палец. Наверное, заслуженно.

Он выходит в коридор, бросает ее на комод. Одевается. Забирает ее с собой.

За ним закрывается дверь.

IV

Если бы можно было отмотать назад, Стах бы сделал иначе. И он стучит. Прижавшись лбом к поверхности двери. Он стучит, чтобы Тим снова открыл. Он стучит, чтобы достать Тима вконец и заставить его переступить через обиду.

И пока он торчит в темноте и думает, что сказать, он крутит в голове дурацкое Тимово: «Ты мне нравишься». Такое, чтобы оно кололось похлеще цветка.

Тим открывает через долгие десять минут. Осада его крепости — это никакие не шутки, а время и терпение.

Тим блестит влажными обсидиановыми глазами. Стах тянет ему розу и говорит:

— Привет. Давай попробуем еще раз.

Тим не берет.

— Знакомься. Это роза.

Тим поджимает губы и утомленно прикрывает глаза.

— Розу зовут Эднá. Это как Одна, только через «э» и со странным французским акцентом.

Тиму все равно.

— В общем, там, в магазине, стояли цветы. Без корней и в рабстве. Умирали по горшкам и вазам. А некоторые даже были уже совсем трупы: их сохранили, почти как мумий, и выставили на стеллажи. Приехал барин, говорит: мне нужны все белые розы, но Эднá не нужна, она четная. Он выкупил белые розы и оставил Эднý. Потом пришел в магазин какой-то дурак. Шатается между рабами, надоедает доброй ведьме, которая следит, чтобы рабы умирали правильно и долго, и чтобы их покупала всякая знать. Ведьма говорит: «Возьми Эднý. Она Эднá». Эднá говорит: «Я самый больной человек на свете»… А. Нет. Это был Карлсон. Нет. Она говорит: «Я самая одинокая роза на свете».

Тим сдается и улыбается, и закрывается рукой.

Теперь Стах говорит за розу, как будто она кукла:

— Тиша, забери меня от дурака. Он такой дурак. Он очень хочет сказать, что, вообще-то… Но потом его сожгут. Или он сам сгорит.

Роза скользит по Тимовой щеке лепестком и просит:

— Только не плачь.

Тим поднимает взгляд на дурака.

Роза спрашивает по секрету:

— Хочешь над ним поржать? — и кивает на Стаха. — Начальник тюрьмы сегодня сказал, что пятнадцать лет камера была открыта, сказал: «Можешь взять тыкву и нанять мышей, если есть деньги. И поезжать на бал». На тыкву и мышей денег у дурака не было. На Эднý были, но Эднá сбежала с ним из цветочной гробницы, чтобы глянуть на принца: это самое важное — глянуть на принца, ей же скоро умирать. Они пришли к принцу, стоят, ждут прием. Принц открывает — и дурак, который по профессии шут, решает принца веселить. До слез. Развеселил — до слез. Принц плачет, но не потому, что смешно, а потому, что шут — дурак. Шуту жаль: его даже Эднá осуждает.

Тим грустит и отнимает у дурака розу. Смотрит на дурака снизу вверх, хотя — выше, смотрит обиженно. Стах перестает кривляться, спрашивает серьезно:

— Не будешь больше плакать из-за меня?

— Не будешь больше доводить меня до слез?

Стах не может такого пообещать. Он же не планировал. Откуда он знает, когда у Тима — до слез и почему?..

— А если слезы от смеха?

— Нет, у меня таких нет…

— Тиша, ты бросаешь мне вызов.

Роза говорит голосом Тима:

— Дурак.

Стах расплывается в улыбке и смотрит на Тима ласково.

Принц открывает дверь шире и запускает шута в квартиру, которая ничуть не дворец.

— А хочешь — Эднý расчленим и распихаем по книгам?

— Арис…