I

Вот живет себе Стах спокойно последние пару дней. Не вникает в происходящее, поддается апатии и тоске. Страдает. И вдруг врывается в его серую безтимовую жизнь Маришка, берет под руку, спрашивает шепотом:

— А что у вас с котиком?

— Что?

Где-то в этот момент цвет, вкус и эмоция возвращаются. Стах ищет кнопку с перемоткой, чтобы кто-нибудь ему объяснил, за что. Маришка объясняет:

— Представь себе, твой этот дурачок-одноклассник мне слил, что Архипова заявила, будто котик гей. Я тут ненароком подумала, что ты из-за этого…

«Я только тебе сказала», — заверила Архипова, а потом принялась трезвонить на каждом углу. Она бы еще со сцены в микрофон всю гимназию оповестила. Антоша тоже хорош… Трепло брехливое.

Стах выдергивает руку и ускоряет шаг. Маришка не отстает.

— Да куда ты?..

— Я не собираюсь это слушать.

— Да стой. Да чего такого-то?.. Арис, ну хватит.

Стах тормозит. Смотрит на нее и не знает, как ей запретить — произносить имя, которое дал ему Тим.

— Зови как хочешь, Арисом — не надо.

— Почему?..

— Потому что ты мне никто. Разговор окончен.

Маришка обиженно кричит ему вслед на весь коридор:

— Так я права?! Ты поэтому с ним перестал общаться, ссыкло? Из-за ее слов?! Отличный из тебя друг, если это имеет значение! Да хоть инопланетянин, какая разница? И знаешь, что? Я, которая «никто», почему-то в курсе, что у него проблемы и ты ему нужен, а ты, который «кто-то», — ни сном, ни духом. Как его папочка. Хороши вы, приятели! Высший класс! Самые близкие люди!

Она Стаха задевает и вынуждает обернуться. Она собрала целый комплект. И причину, и «отличного друга», и «проблемы», и «ты ему нужен», и «самых близких людей». Пять баллов из пяти.

Маришка чувствует, что пробилась. Гордится собой. Но спесь быстро с нее слетает — по мере того, как она подходит. Тут она делается словно виноватой. Как ребенок, которого заставляют — просить прощения. Пружинит на месте нервно, чуть сгибая в колене и тут же распрямляя ногу. Сдирает черный лак на большом пальце, не смотрит на Стаха, смотрит на ноготь. Произносит тише и спокойнее:

— Я вчера хотела с ним поговорить, а Колясик сказал: он на уроке в обморок упал. Со мной тоже случается… Но мне потом классуха не угрожает, что опеку вызовет… Он расплакался, бедный. Мне Колясик сказал, что это его Лаксин: я не поверила… Он же вроде ничего, да?.. Ну, не урод, не дебил, не дерьмовый человек, чтобы так издевались… Может, они узнали? что он по мальчикам?..

Стах потерянно размыкает губы. На фоне осознания, что он пропустил — за пару дней, когда Тим наконец-то начал ходить в гимназию — после их примирения, после их, мать его, примирения.

— Знаешь, где он?

Маришка качает головой отрицательно. Стах цокает. Сдается. Уходит искать Тима. Она плетется за ним, не переставая колупать ноготь. Стах расцепляет ее руки — и она удерживает, совсем как Тим. Только сердце с ней не буйствует, только ее пальцы не режутся — до пульсации.

И, наверное, самое обидное, что с ней, едва знакомой, можно. А с Тимом — нельзя. И Стах не разрешает ей тоже. Вырывается и прячет руки в карманы брюк.

II

Маришка громкая. Тим поднимает взгляд раньше, чем Стах успевает показаться ему на глаза. Потом она обгоняет, садится рядом на корточки, отнимает у Тима книгу, пролистывает, сбивая страницу, и удивляется:

— Ты что тут, читаешь, что ли? Зачем?

Тим смотрит на Стаха, как ждет. Объяснений, например. Куда пропал.

Стах ковыряет монолитный пол носком оксфорда. И говорит:

— Привет.

Тим опускает взгляд.

Да, так себе у Стаха объяснения, конечно…

Маришка возвращает книгу.

— Ну как ты, котик?

Тим ловит ее в сбитый фокус глаз. Она вдруг расстраивается и гладит его по голове. Тим напрягается и с опаской следит за Стахом.

Нет, сегодня без ревности. Стах не знает, что у них случилось, пока его не было, но… после некоторых его заявлений… И Маришка, похоже, всегда такая. Шумная, навязчивая, тактильная.

Она сидит тихо несколько секунд. Стах не знает, куда себя пристроить и с чего начать. Особенно при ней. А она, не выдержав тишины, на него уставляется и спрашивает:

— Будете мириться?

— Да мы… не ссорились.

Тим не подтверждает.

Стах пробует выяснить:

— Ты в обморок упал? Из-за чего?

Тим не отвечает.

— Колясик сказал, что от голода. Ты не стоишь у врача на учете?..

Тим ковыряет книгу и молчит.

Стах не понимает, какого черта.

— Ты ничего не ешь?

Тим поднимает голову и замораживает взглядом. Задает вопрос в отместку:

— Почему ты не пришел на физику?

Стах цокает.

— Мне факультативы запретили. Ты не ходил — я не сказал. Не успел. Потом замотался и забыл.

— Я хожу…

— Да, — соглашается Стах.

На этой неделе Тим ходит. Можно обводить даты в календаре, праздновать, прыгать до потолка. Только сил нет. И настроение неподходящее. И еще Тим каждой встречной говорит: «Мне не нравятся девушки».

Стах снова раздражается. Наверное, по нему заметно.

— Я не понимаю, — встревает Маришка, — че вы все такие ранимые? Эта педовка тоже вся из себя взъелась: «Ой-ой, как же так, мальчик не мальчик». Как будто от своих предпочтений он себе вагину отрастил. Каждый дрочит, на что хочет. Вас в чужую постель не звали. А то вы сразу нафантазировали и заохали.

Стах смотрит на нее, смотрит на Тима — пришибленного. Разворачивается и уходит. Тим подрывается за ним.

— Арис…

Стах не будет об этом говорить, не станет слушать. Ни с ней, ни от нее. Ни при Тиме. Ни о Тиме. Молодец. Догадалась. Все прояснила. Настоящий сыщик. Флаг ей в руки.

— Арис…

Стучат Маришкины каблуки в библиотеке. Тим догоняет Стаха первым, касается его плеча. Стах дергается в сторону и цедит:

— Больше никому об этом не говори.

Тим застывает. С онемевшим видом, потерянный и расстроенный. Почти такой же, как тогда… с дурацкой розой. Стах стискивает зубы.

Почему он все время должен понимать и ходить в виноватых? Почему Тим ни разу не может войти в его положение? Он вообще представляет, что случится, если узнают в классе, если узнают родители Стаха? Что, если мать скажет отцу: «А ты в курсе, к какому мальчику он сбегал?»

Но раньше, чем Стах предъявляет, Маришка вырывается вперед и влепляет ему звонкую пощечину. Судя по всему, она от себя ожидала меньше остальных: округляет глаза и делает шаг назад.

Софья выходит на шум.

— Что вы устроили в библиотеке?

Подайте ей попкорн: пусть наслаждается.

Стах усмехается и, постояв еще с секунду, держит курс на выход.

Голос Тима звенит, как замороженная сталь:

— Кто тебя просил?

— Котик, ну стой…

III

Звонок. Стах возвращается к кабинету. Чувствует, что ему застилает глаза. Ну только этого не хватало… Подумаешь, девчонка ударила. Подумаешь, влезла. Подумаешь, встала на сторону Тима — и заставила ощутить себя полным дерьмом.

«Кому она нужна? Твоя правда?»

Да, подумаешь. Он может захлебнуться ей, может ей подавиться: Тим — жертва, а он — скотина.

— Арис, пожалуйста…

Тим обгоняет Стаха — и потерянно размыкает губы. Замирает. Просит взглядом. Слова для слабаков. Тим выше этого. Стаху пора учиться — быть частью пантомимы. Он не учится.

Все, хватит. Поговорили.

Стах пытается обойти. Тим удерживает.

— Я был пьяный, Арис…

— Оправдание года.

У Тима опять такой вид, словно он вот-вот расплачется. Ну здорово, зашибись. Выдайте ему «Оскар». За лучшую драматическую роль.

Стах пытается пройти, Тим не пускает.

— Я опоздаю на урок.

— Опоздай… — просит Тим.

Стах усмехается.

— Моим предкам не плевать, бываю я на уроках или нет. Ясно? Я потом получу по шее. И хорошо бы — не из-за тебя.

Стах произносит раньше, чем осознает, куда влез. Тим не ожидал — и всматривается в него рассеянно. Пару секунд — не больше. Затем он отступает.

— Я не это хотел сказать…

Поздно. Тим отходит в сторону. Сцепляет руки, зажимает часы, отворачивается. Он удивительным образом выглядит так, чтобы молча отдавать Стаху ледяной приказ: «Иди».

Стах цокает. Да сука.

— Ты прекрасно знаешь, как меня опекают. Ты можешь прогулять, не пойти, а я — нет. Это все. Не больше, не меньше.

У Стаха дома проблемы. Ему нельзя облажаться и попасть под горячую руку. Но что Тим знает, когда его обидки важнее? Важнее, чем Стах и все, что с ним происходит, — из-за Тима в том числе.

И Тим продолжает-продолжает-продолжает держать оборону, выводить, доводить, изводить молчанием, затягивать удавку на своей и на чужой шее. Если Стах откроет рот — он опять ударится в обвинения, и он опять окажется единственным обвиненным.

Бесит. Бесит, что Тим сносит, терпеливо, тихо. Бесят его громкие, оглушающие, подавляющие мысли — на неизвестном языке.

Занятная позиция. Пусть Стах справляется, как хочет, думает, что хочет. Пусть ругается — один: надрывается в темном бункере, где его никто не слышит. Он может орать и биться головой об эту темноту — без толку. Он все равно останется на скамье подсудимых, он все равно единственный окажется загнанным в клетку.

Стах пихает Тима в стену, хватает за воротник рубашки. Тим поднимает взгляд, смотрит своими невозможными глазами — и молчит. И глаза его — молчат. Нет никакой эмоции — ни в их глубине, ни в черни зрачка. Нет отражения, только дрожащие блики на поверхности.

Тим — это гребаное авангардное искусство среди классических картин: паршивая философская дрянь, понятная лишь избранным. Можно написать про него десять манифестов — и читать, читать, читать, пока не вызубришь наизусть тысячи строк, пока не станешь говорить одними цитатами в любой, сука, в любой непонятной ситуации, но Стах убежден:

эти гадкие цитаты

ни хрена

ему

не объяснят.

Он никогда еще не чувствовал себя так. Идиотом. Единственным в комнате, кто не врубается. Он никогда еще не чувствовал себя так. Безнадежным. Единственным в комнате, кому есть дело.

Он никогда еще не был таким…

Тим осознает раньше, что в этой близости злости меньше, чем всего остального. И Стах понимает только по тому, как опускаются черные ресницы, по тому, как Тим смачивает языком пересохшие губы, по тому, как учащается его дыхание.

Стах поднимает руку с его воротника и сжимает сзади тонкую шею. Тим подчиняется и склоняет голову. Прижимается холодным лбом — к раскаленному. Стах зажмуривается. Сдавливает пальцы, шепчет обреченно:

— Иногда хочу тебя сожрать. Останавливает только то, что я и так тебя не перевариваю.

Тим прыскает.

— Дурак.

Тим не то чтобы обнимает… ну, вернее обнимает, но одной рукой — и не сокращая шага между ними. Путается пальцами в волосах. Заставляет ослабить хватку. Стах ненавидит Тима. И говорит ему:

— Ты бесишь.

Тим отстраняется и проводит ледяной рукой по его щеке, принуждая кожу — пылать. Напоминает:

— Опоздаешь на урок…

— Опоздал.

Тим прикрывает глаза, соглашаясь, и отпускает. Стах его — тоже.

Сдается. Тиму сдается — со всеми потрохами. Обещает:

— Я приду в обед.

Тим кивает. Отводит взгляд — и позволяет выйти из-под гипноза.

Мир резко расширяется, и Стах вспоминает. Он оборачивается на дверь в библиотеку. Маришка, притихшая, выглядывает из-за нее и говорит перед тем, как удрать:

— Ой, вот только не надо…

Да какого…

Тим касается руки. Стах сдавливает его пальцы. Когда осознает — цокает. В последний раз встречает взгляд, но все еще не разбирает и треть немых сообщений. Все, надоело.

Стах уходит, чтобы не продолжать.

IV

Маришкин голос слышно еще на лестнице. Стах встает на ступенях. Запрокидывает голову. Закатывает глаза. Поднимается в два раза медленнее и громче: тяжелым шагом.

Он застывает напротив. Ждет, когда тарахтение стихнет — и на него обратят внимание. Хочет узнать у третьей лишней:

— Что ты здесь делаешь?

— Уже ухожу.

Маришка спешно собирается, целует Тима в щеку. Вспорхнув с места, пружинит к Стаху и его тоже целует, заодно. Тот отворачивает голову. Она просит:

— Не обижай котика.

Стах не реагирует. Ждет, когда она уже свалит, вытирается тыльной стороной ладони. Бросает рюкзак. Опускается на пол.

Стук каблуков стихает.

Он сидит. В Тимовой тишине. Не знает, чем ее заполнять, как чинить поломку между ними.

Начинает с претензии:

— И вы теперь типа… «дружите»?

Тим опускает взгляд и качает головой отрицательно.

— Она неплохая, кажется… — произносит он тихо. Стах усмехается, а Тим добавляет: — И не смотрит на меня как на чумного…

Камень летит — и прямиком в огород Стаха.

— Я не смотрю.

Тим не соглашается.

Стах переводит тему:

— Не расскажешь, что случилось?

— А ты?

Стах цокает. Нечего тут рассказывать. Маришка уже все рассказала.

— Я просто… — Тим пытается. — Арис, я тогда подумал… что ей будет проще. Если дело не в ней.

Очень хочется посоветовать ему поменьше думать и поменьше верить в людей. Чтобы потом не получалось, что он кому-то открылся, а его секреты выставили на всеобщее обозрение.

— Нашел кому… Архипова — главная сплетница класса. Надо было ей сказать: «Ты не в моем вкусе». Что-то не по душе — ну и нахер пусть идет. Лучше быть мудаком, чем… — Стах не заканчивает.

— Чем кем?..

— Сам знаешь…

Тим знает. И замолкает. Стах тоже не торопится с ним говорить. Тим ковыряет лямку на рюкзаке.

— Ты поэтому? Из-за того, что все узнали?..

— Не все. Пока. И нет. И да. Блин, ты… — Стах осекается. — Знаешь, что со мной дома сделают? Просто если мать каким-нибудь чудом краем уха услышит, что я дружу с… таким, как ты.

У Тима нет слов. Зато красноречивое выражение лица примерно такого содержания: «Мне больно, а ты дурак». Да Стаху тоже как-то не очень…

И вообще.

— Блин, Тиша, ну с чего ты взял?

— Что?.. — не понимает Тим.

— С чего ты взял, что тебе не нравятся девушки? Ты с ними встречался?

— Арис… — просит Тим голосом. Стах ждет, ждет, когда он объяснит, и Тим сдается: — Я не хочу с ними встречаться. Не хочу их целовать, не хочу с ними спать…

«Спать». Здорово. Зашибись.

Лучше бы Стах забил и не спрашивал.

— А с мужиками — хочешь?

— При чем здесь?.. — Тим смотрит на Стаха, как на отсталого. — Арис…

— Ну и с чего ты взял, что ты?..

Тим терпеливо слушает. Терпеливо помогает дать определение:

— Ну. Гей.

Стах цокает и отворачивается. С досадой произносит:

— Кранты.

— И что?.. Кроме того, что «это против церкви» и против взглядов твоих родителей, что еще?

Стаха бесит Тим. И бесит, что он все подрывает. Вера здесь ни при чем… Но будет при чем, если мать вздумает его лечить. А если не вздумает, отец все равно сойдет за экзорциста — только без библии и молитв.

Тим грустит. Стах — не лучше.

Он не хочет с Тимом спать. Он вообще ни с кем не хочет. С парнями — тем более. Ну в самом деле. Что за постановка вопроса?..

Потом Стах вспоминает свои стыдные сны. Вовремя — кранты. Когда между ним и Тимом нет даже метра. Так, ладно… Стах бы не стал. С Тимом. Ему непонятно, позорно и боязно. Тима так трогать и чтобы Тим его — тоже.

Просто иногда кажется… что они слишком сблизились, что всегда тянуло, а теперь… ну, может, «гормоны», может, просто Тим такой один. В смысле — настолько близкий. Стах не знает. Но точно с ним не собирается спать.

И его давно волнует. Как Тим ориентируется. Потому что Стах ни черта не ориентируется. Заблудился.

— У тебя есть друзья, кроме меня?..

Тим зависает, а потом качает головой отрицательно.

— А были?

— Может… — Тим задумывается. — Нет… Ну, чтобы действительно «друзья»… На самом деле — нет.

— Тогда откуда ты знаешь, что ты чувствуешь?

Тим смотрит на Стаха, словно ищет в нем ответ. Потом отводит взгляд и помогает:

— Потому что мне страшно. Даже не столько… ну, психологически. Хотя психологически — тоже… Просто… такое чувство… ну вот, представь, как если бы ты очень боялся высоты — и все время ходил по краю, а ветер сбивал тебя с ног…

Ветер сбивает Стаха с ног. Прямо сейчас. Когда голос Тима режет тишину и вспарывает нутро.

— Наверное, если дружба, — продолжает Тим, — просто хорошо… и спокойно. А у меня это ощущение… иногда на фразу, иногда на взгляд, иногда на касание, что я вот-вот сорвусь вниз.

Иногда на монолог. На монолог, который рассказывает о тебе — про другого. Стах готов поклясться на крови.

— Это не дружба, Арис… у меня к тебе. Я… не хотел. И даже думал, что… Но чем больше мы общались, тем сильнее ты меня пугал…

Тим прячет взгляд, не проверяет, как реагирует Стах. Но тот смотрит, не отрываясь. Потому что…

— Так лучше…

— Что?..

Лучше, чем «ты мне нравишься». Честнее.

Стах усмехается. С досадой. С Тимом бывает хорошо и спокойно. Редко, но метко. А еще всегда, с первой встречи… сходит с ума пульс. Стах дурак. И лжец. И он влип. И он не знает, как отвертеться. Он спросил — ему ответили.

Он хочет устроить истерику. Некрасивую. С воплями, с топотом, с битьем посуды. Он хочет схватить Тима, трясти его за плечи и спрашивать, почему не предупредил, что так будет. Стах винит себя, что прицепился тогда, что врал себе что угодно, лишь бы избежать неудобных выводов. Потом он пытается обвинить кого-то еще, но «кто-то еще» верещит на манер матери и осуждает его.

Стах отдает себе отчет, что делает. Он подписывает себе приговор:

— Да. Ты чертовски меня пугаешь. Просто до паники…

Тим улыбается, закрывается рукой. Прыскает. Шепчет:

— О боже… — ему неловко. — Я свалился…

— Не ушибся?

Тим смеется. Может, от паники больше, чем от того, что смешно. Стах улыбается в ответ натужно. Тим поднимает блестящие обсидиановые глаза.

Он счастлив?

Хорошо.

Стах может вскрыться. Покончить с собой раньше, чем покончат с ним. Проверить на практике, а что, если выпить всю банку снотворного. На ночь. Он утром проснется? Вот бы посмотреть на лицо матери, если нет…

Звонок. Жизнь стучится. Говорит: «Я продолжаюсь». Несмотря ни на что.

Стах поднимается с места, подхватывает рюкзак. Вспоминает, что Тим ничего не поел, что он вернется в пустую квартиру, где никто не проследит за ним. И вспоминает, что шел за другим разговором.

— С меня обед.

— Сегодня?..

— Нет, сегодня ужин, — отвечает уже в пути.

Стах спускается.

Тим срывается за ним. Чуть не перегибается через перила.

— Ты вечером придешь? Или мне терпеть твою маму?..

Стах задирает голову. Останавливается.

— Приду.

Тим складывает руки на перилах и прячет лицо. Выглядывает из-под запястья.

— До вечера?

Стах отзывается эхом. Тупит еще секунду — и только затем отмирает.

Он осознает. Что Тиму признался. Что Тим — парень. Он в курсе. Да. Херня в том, что ему впервые за все эти месяцы… нет, не спокойно, нет, не плевать. Просто все встало на свои места. Он сорвался. Упал. Может, ударился башкой — не важно.

Ощущение, что вязнет в неизвестности, мечется, — оно отпустило. Как если бы он путался в паутине — и тут ее разрезали. Да, полетел. Да, кранты. Зато больше не паутина. Зато Стах не трясется в конвульсиях, ожидая расправы. Все кончено. Он сознался не Тиму. Он сознался себе.