I

Хочет ли Стах идти? Хороший вопрос. Он жалеет, что произнес вслух. Его тянет отречься, сказать: «Это ничего не меняет», — потому что, наверное, он понимает, что это меняет многое. Даже не для Тима, а для него самого.

Хотя отстойней всего была именно реакция Тима. Когда он разулыбался, засмущался и сказал: «Боже, я свалился». Стах в тот момент тоже. Он правда не мог. Не сознаться. Но момент прошел.

Он пообещал. Ужин. Но, черт побери, он так странно себя чувствует, слишком много думает, слишком много волнуется, слишком много стыдится. И утешается только тем, что, кроме Тима, никто. Совсем. Нисколько. Но утешение слабое, досадное и жуткое.

Стах делает уроки — и ошибки. Смешные, глупые. Боится, что заметит мать и заставит все переписывать заново. Она заставляла, пока он не научился думать над каждой линией и выводить ее сразу на чистовик без единой помарки. Вот бы можно было так с жизнью. Научиться.

Стах ведет себя смирно уже пятый день. Он никуда больше не просился в будни. Мать немного ослабила бдительность, отец перестал слушать ее вливания. Тихое время. Можно.

Стах доделывает уроки, ужинает, говорит, что закончил, и просится в гости — снова за семейным столом. Мать демонстративно встает — и молча уходит драить посуду.

II

Она налепила марципановых снеговиков. Может, на нервах. Они лежат, соблазняют Стаха ассоциацией с Тимом. И тем, что Тим любит сладкое. Стах конфискует себе одного.

— Зачем ты берешь?

Стах не видит смысла скрывать. И только не теперь, когда у него с Тимом все шатко, сомнительно — и там, и тут, и везде. Если лжи становится очень много, надо, чтобы где-нибудь бывала правда и держала, пусть на соплях и сочувствии, весь этот снежный ком.

— Угощу Тима. Я к нему. Он заболел.

— Я так и знала, что ты водишься с этим мальчиком и гуляешь из-за него. И зачем ты идешь? Вдруг ты заразишься? Придется сесть на больничный, пропустишь уроки…

Стах думает, что всем, чем мог заразиться от Тима, он — уже.

— Он упал в голодный обморок. Он не заразный.

— Как это — в голодный обморок?.. Господи помилуй… — у нее теперь новая трагедия. — Я же говорила: надо к врачу, он такой худенький… У него пищевое расстройство, наверное, Аристаша? Он ел такими маленькими кусочками… Ему надо дневной стационар, чтобы разработали диету и покапали… У вас скоро каникулы?

Да. Сочувствие определенно работает.

— А что надо? Чтобы дневной стационар?

— Так направление… Кто у него лечащий врач?

— Понял. Спасибо.

Стах целует мать в щеку и уходит одеваться. Как будто так должно быть. Она теряется. Идет за ним. Стоит над душой. Не знает, как нападать на Тима, когда только что ему помогла. Потом вспоминает, что может напасть на другого:

— Куда же смотрит его отец? Почему такая безответственность? Почему этим занимаешься ты?

— Родителей не выбирают, — отрезает Стах. — Тим не плохой — и ты знаешь. Это несправедливо.

Хотя, может, теперь, когда Стах идет к нему после сегодняшнего, справедливо. Ее истерики. Ее подозрения.

— Сейчас еще выяснится, что это был его педсовет…

— Педсовет общий. А Тима… — Стах на секунду зависает в поисках нейтрального определения. — Обижают в классе. Вот и вызвали…

— За что обижают?..

— А меня за что?

— Тебя обижают в классе?.. Стах…

— Меня — собственный брат. Я даю сдачи. А Тим — нет. Вот и вся разница.

Мать помнит. Немногое знает, но помнит все, что знает. Правда, с Серегой разбирался отец, не она. И так себе разбирался, если честно.

— Тебя не вызывали…

— Да. Моим родителям есть до меня дело.

— А что его отец?

— Опять нет дома. Я не знаю. Меня это не касается.

— Тебя не касается, но ты идешь… Пусть ребенком занимаются те, кто обязан.

— Тиму семнадцать лет. Он не маленький. Он просто не умеет о себе заботиться. Теперь у него есть я. Вы говорите: «Будь ответственным», — я ответственный. Мы завтра пойдем к врачу.

— Я не понимаю, да почему ты? Аристаша… У него есть отец. Если отец не справляется, а восемнадцати нет, значит, надо вызывать органы опеки…

Еще одна. Со своей опекой.

Стах застегивает куртку, поднимает на нее взгляд и говорит:

— Я не позволю Тима сдать в интернат.

— Такие вещи не ты решаешь…

— Это мы еще посмотрим, — решает, еще как. — Все, я пошел.

— Стах!

Он вылетает из квартиры и несется по лестнице.

— Да что же это такое?! Да подожди же ты лифт. Сколько раз тебе говорить: «Береги ногу». Какой же из тебя «ответственный», если ты сам о себе не можешь позаботиться?..

Ее голос еще долго не смолкает, пока Стах не выбирается на улицу, где может вдохнуть полной грудью.

III

Стах стучит и прислушивается к себе. К тому, как пугает. Дело в том, что у Тима вышло. Найти слова. Из всех сотен тысяч слов он нашел те, что нужно. Может, потому, что оно одинаково. Взаимный ужас — это не какая-нибудь пустая романтичная херня, когда «крылья за спиной» и «седьмое небо».

Едва Тим открывает, Стах просачивается в квартиру, в тепло и мешанину запахов. Отдает снеговика, спешно раздевается. Потом поднимает взгляд на зависшего Тима. Надо, наверное, что-то сказать. Обычно Стах не врывается молча.

— На тебя похож… — усмехается. — Задумывалось, что на меня. Но от меня одно ведро на голове.

— Чего?..

Тиму забавно. Он включает свет в коридоре, чтобы разглядеть марципановое оранжевое ведро на снеговике — и шарф ему в тон. Тим удерживает улыбку, пропуская ее только в интонацию:

— Это что такое?..

— Матери делать нечего, пока меня нет. Когда я есть, можно капать мне на мозги, а когда нет, приходится искать себе другое хобби.

Стах вешает куртку. Тим достает снеговика из пакета, говорит:

— У него еще, кажется, веснушки…

Стах перестает улыбаться. Теперь оранжевого нет. Есть рыжий. Есть Стах. И снеговик, похожий на него.

— Сейчас его казним. Срубим голову.

— Арис…

— Нет, Тиша, я не шучу. Отвратная кондитерская ошибка.

— По-моему, мило…

Стаху вот сильно не по себе. От идейного сходства. Когда он с матерью в ссоре, а она лепит снеговиков по его образу и подобию.

— По-моему, маразм крепчает…

— Чего?..

— Все, казнить, нельзя помиловать. Давай сюда.

Стах отнимает у Тима снеговика и несет в кухню. Снеговик пачкает пальцы сахарной пудрой. У него кривой нос морковкой — и действительно: о ужас, ореховые конопушки. Есть это, наверное, опасно для жизни: первым, что слипнется, будут зубы — и намертво. Надо спасать Тима, спасать Стаха, избавлять снеговика от страданий.

— Арис…

Стах ищет по ящикам нож. Обнаружив, извлекает на свет. Кладет снеговика на доску. Тим выдергивает нож из рук.

— Ты дурак?..

Тим осторожно отодвигает Стаха от тумбы. Всматривается в него с таким перепуганным видом, словно тот решил голову отсечь себе.

— Арис…

А он — ей. Ну, вернее… Не ей. Как это объяснить? Ее слишком много, ее мыслей о нем — слишком много. Она выкачивает кислород из легких. Она Стаха душит. Это помешательство и насилие над собой и другим человеком. Тим не понимает.

— Ты из-за меня?.. из-за сегодняшнего?..

Стах сглатывает ком. Отступает. Отворачивается, прячет руки в карманы. Прочищает горло, произносит ровно:

— Нет. Из-за нее.

— Из-за мамы?..

Вот бы ее не стало. Хотя бы на один день. Все полетит к чертям в доме, но вот бы ее не стало… Или вообще никого. И Стах бы остался в тишине. В пустой квартире. Он не помнит, чтобы там было пусто…

— Как ты живешь один?..

— Я не один… Папа вчера ночевал…

— Из-за того, что тебе стало плохо?..

— Нет. Просто…

— Просто ночевал?

А чего? Раз в неделю наведывается поспать, спрашивает для проформы, как дела, — и хватит дома гостить, подумаешь — сын. А что сын? Взрослый уже.

— Нет…

— А он знает?.. что ты упал в обморок?

Тим занимается снеговиком, словно успокаивает. Ссыпает пудру на стол. Говорит тише:

— Я не хочу… чтобы он волновался.

— Он будет ругаться?

— Что?.. Нет.

— Ему стоило хотя бы…

Тим перебивает:

— Будешь есть?

— Да я… не голодный. Дома накормили. Ты накладывай себе, ладно? Пахнет вроде хорошо.

Кажется, грибами и выпечкой…

Тим молчит. Грустит. Не понимает:

— Зачем я готовил?..

Вопрос на миллион. У Стаха в голове много шуток — и все обидные. Он усмехается и помалкивает.

— Ты же сказал… что придешь на ужин…

— Я пришел…

Тим поднимает многозначительный взгляд. Стах ни в одно из значений не врубается. Кроме того, что напоролся на проблемы — и Тима опять задело.

— Что?

Сытый пришел? Что он сделал? Тим не отвечает. Да пусть он радуется, что Стаха отпустили и что после сегодняшнего он в целом пришел, толком не утрамбовав в своей голове события дня. Сытый, голодный — дело десятое.

Или что? Тим старался, стоял у плиты, задумал ужин при свечах? Ну кранты. Как будто у них отношения. Стах вдруг осознает, что строить с Тимом отношения — это когда строит Тим. Тебя. А ты на цыпочках ходишь. Зашибись перспективы.

Стаху хочется заявить: «Я ни за что не буду с тобой встречаться. Себе дороже». Но держится. Пытается считать до… до трех получается, потом счет идет лесом.

Нужна пауза. Сто пятьдесят пауз — на каждую секунду, что Тим молчит. Стах выходит из кухни. Прячется от чужих обид. Включает воду. Смотрит на себя в зеркало — уставшего, взъерошенного и злого. Прикрывает глаза.

Блин. Блин. Ну почему без конца возникают эти дурацкие ситуации. Когда у Тима «при свечах», даже если без свечей, а Стах пришел чаю попить и проследить, как он ест. Сука. Ну почему. Почему постоянно так сложно.

Вроде говорят на одном языке, а ощущение, что на двух родственных, но совершенно разных.

IV

Успокоившись и вымыв руки… раза четыре, Стах возвращается в кухню. Тим к тому моменту уже перестал изучать снеговика. Он стоит, прислонившись к тумбе, и мучает свое запястье. Стах вздыхает.

— Так. Короче… Под «ужином» подразумевалось, что ешь ты, а я убеждаюсь, что ешь, и засыпаю со спокойной совестью. Меня, Тиша, голодным не пускают. Идти куда-то поесть — это вообще как родину продать. Я могу попробовать. Если ты хочешь.

Тим, кажется, больше ничего не хочет. Ладно. Супер. Как обычно.

— Я уже понял. Что надо обсуждать заранее. Потому что мы не совпадаем по целям. Совсем. То, что я сказал сегодня… это ничего не меняет. Кроме того, что оно есть. И все.

Стах следит за Тимом. Как он справляется. Тим справляется. Долго молчит. Прокручивает часы. Говорит:

— Ладно.

Постояв еще немного, берет полотенце, обнимает им кастрюлю, снимает ее с плиты. Это происходит очень спокойно, словно так должно быть. Он собирается слить содержимое в раковину. Только забыл снять крышку — и теперь мучается.

До Стаха не сразу доходит, что он… избавляется от ужина. Потому что ничего в Тиме не предвещало. Чтобы настолько.

Как доходит, Стах заводится по-новой, отнимает кастрюлю. Обжигается, шипит. Тим пугается. Кастрюля соскальзывает на дно раковины, не успев опустеть.

Стах, обляпавшись между делом, поднимает руки вверх, как сдается, и прикрывает глаза.

Он-спокоен-он-спокоен-он-спокоен.

Он не орет. Не душит, не бьет, не трясет за плечи Тима. Нет. Не надо.

Руки можно пристроить иначе. Под холодную воду.

Да.

Стах пытается выйти из кухни.

— Арис…

— Сядь за стол.

У Тима со словами странные отношения: он их не понимает, а если понимает, то всегда, как ему удобно. И он не отстает, он пытается Стаха задержать и задевает пальцами предплечье.

— Арис…

Не надо Стаха трогать, когда он в двух шагах от неконтролируемой ярости.

Стах тормозит. Стискивает зубы. Цедит:

— Сядь. За гребаный. Стол. И ничего. Ничего, ты понял? Не делай.

Тим отступает.

Стах выходит из кухни. Хлопает дверью в ванную.

V

Он включает воду и… зависает. Гнев зависает тоже.

Так, постойте… Что он собирается смыть? Что это такое?.. Сравнения в голову лезут максимально несъедобные. Но похоже на крем-суп. По логике вещей. Пахнет… грибами. Вроде. В основном. И сыром. Сливочным. Мягко и пряно.

Прежде чем подставить руку под воду, Стах делает непоправимое: облизывает пальцы. Мать бы хватил инфаркт.

Да. Крем-суп. И даже съедобный. Стах смывает, выходит из паузы. Злость — нет. Умерла. Не выдержала. Тимовых кулинарных изысков.

VI

Стах возвращается в кухню. Тим сидит, как было сказано. Поднимает взгляд. Стах — отводит. Нет, он не чувствует себя виноватым или неправым. Тим сам напросился. Но… черт.

Стах осторожно трогает перепачканные ручки. Не совсем кипяток. Он вытаскивает кастрюлю. Ставит на край раковины. Включает воду. Кое-как отмывает, чтобы вернуть на плиту. Достает тарелку. Наливает Тиму суп.

На кухонной тумбе еще гренки. Стах соображает, что оно, похоже, в комплекте. Находит ложку. Ставит все это дело перед Тимом, приземляется напротив и складывает руки на столе.

Тим не притрагивается. Сидит тихий. Спрашивает:

— Сильно обжегся?..

Он больше не морозится. Он растерянный и грустный.

Стах вздыхает, говорит:

— Нормально. Ешь.

Тим поднимает взгляд. Виноватый. Видимо, не верит, что «нормально»: ищет подвох. Но слова Стаха значат то, что значат.

— Да нормально. Честно. Я больше обалдел, чем обжегся… Кранты, конечно, ты психуешь… Не понять, то ли разозлился, то ли так надо…

— Я не психовал, — сопротивляется Тим.

— Ну да, — усмехается. — Просто начал избавляться от ужина.

— Так если он отменяется…

— Не отменяется. Всего лишь будет не такой, как ты задумал. Может, я попозже бы поел. А ты дуришь…

Тим все-таки берет в руку ложку. В левую руку.

— Что с правой?..

Тим сначала теряется. Потом тушуется. Перекладывает ложку в правую. Ковыряется в тарелке. Хотя там нечего ковырять.

Он расстраивается:

— Ненавижу этот суп теперь…

Стах вздыхает. Отнимает у Тима ложку, двигает к себе тарелку. Пробует еще, но адекватно. Говорит, помедлив:

— Вообще-то, вкусно получилось.

А еще Стах любит грибы. Ну очень. Тим угадал. Но Стах не скажет. Он возвращает тарелку на место. Пытается покормить Тима. Чтобы тоже попробовал. Тот долго примеряется, как перед очень трудным прыжком. Потом удерживает Стаха за руку, склоняется к ложке.

Стах ждет реакции, как если бы готовил сам. Не дожидается. Ладно. Он не гордый. И он все-таки не готовил сам. Он набирает супа еще. Тянет Тиму. Тот берет себе ложку и дальше справляется без посторонней помощи.

— Чего не ешь-то? Не расскажешь?

— Я ем… Просто…

— Все сложно и мало?

Тим зависает. Потом пожимает плечами.

— Завтра к врачу поведу тебя.

— Зачем?..

— Он выяснит. Как ты ешь. И что делать.

— Арис…

— Я не спросил, — Стах даже больше не делает вид, что шутит: Тим его доконал. — Тебе придется смириться. Или мне придется тебя силком тащить. Одно из двух. Лучше первое.

Тим ничего не отвечает. Ковыряется в тарелке. Но не обижается так, чтобы совсем: тянет Стаху ложку. Тот послушно открывает рот. А потом сдается второй. И гренке.

Похоже, Тим неплохо готовит. Презентация, правда, отстой…

VII

Уже дома, перед сном, Стах наблюдает на столе своих марципановых клонов. Хочет устроить безобразную расчлененку. Вот мать удивится, вот будет скандал… Может, так и сделать, тихо, а потом притвориться, что ни при делах?..

Хотя… есть идея получше.

Стах несет снеговика через арку в другую квартиру. Приоткрывает дверь в Серегину комнату.

Заглядывает снеговик. Говорит высоким голосом:

— Вопрос жизни и смерти. Ты не занимаешься ничем подсудным? Мне не видно, у меня вместо глаз марципан.

— Ага. Или вместо мозгов.

— И вместо мозгов, увы! Такая трагедия!

— Весьма самокритично, — одобряет. — Продолжай в том же духе.

— Но я не хочу продолжать, надо закончить!..

Повисает пауза, где Стах — никчемный клоун, а Серега — не врубается.

— Лофицкий. Какого хера? Жить надоело, сука? Я тебе сейчас закончу.

— Так точно!

— Рожу начищу, — предупреждает.

Стах заглядывает сам. Смотрит. Серега на кровати. С конспектами развлекается. Ему сейчас даже не до гулянок, не то что до Стаха. Но тот пытается все равно и теперь говорит нормально:

— Видал армию в ржавых ведрах? Это, походу, мои клоны. Стремно — кранты.

Серега давит смешок.

— Че, мать твоя совсем шизе далась?

— Так походу. Я собираюсь поотрезать им головы. Свалю на тебя. Просто предупреждаю…

— Я тебе свалю, утырок.

Серега бросает конспекты — и как будто с охотой. Стах дает драпу — и скрывается в кухне. Вооружается ножом. Двумя. Один отдает подоспевшему Сереге с вопросом:

— До первой пудры?

 Серега смотрит на Стаха. Смотрит на протянутый нож. Отбирает другой, тот, что больше, со словами:

— Нет, так не пойдет, этот мне.

Снеговик в руках Стаха пугается до интонаций матери:

— Сережа-Сережа!.. А почему у тебя такой большой нож?..

Серега бесится и копирует его кривляния:

— Это чтобы было удобней тебя резать, ржавая подкидышная шляпа.

Стах восхищен, что сценка удалась, и кидает в Серегу снеговика. Снеговик влетает, избегает рук, пачкает футболку. Серега играет сам с собой в «Горячую картошку». Стах начинает ржать.

— Тебе кабзда, сукин сын.

Серега кладет снеговика на стол и с размаху вонзает в него нож. Смотрит на Стаха, проверяет, как он. Тот с сосредоточенной физиономией перехватывает рукоятку покрепче и обрубает другому снеговику голову.

— Не работает, как вуду? Жаль.

— Может, сработает. Если утром проснусь с ножевыми и без головы…

— Неплохой сценарий.

Серега с садистским удовольствием расправляется со снеговиками. Стах просто режет, а он выковыривает глаза и полосует жертв. В общем, откровенно мучает марципан. Потом с мстительной рожей, судя по всему, одного снеговика кастрирует. Стах наблюдает безучастно.

— Это чтобы уберечь мир от таких, как ты.

«Таких, как ты» действительно режет — не теми ассоциациями. Стах отводит взгляд.

— Что это вы тут делаете?! — спрашивает мать.

Оба вздрагивают, все бросают. Серега со скучающим видом сваливает к себе в комнату, оставив место преступления на Стаха.

Мать подходит к столу — и замирает в очень театральной позе, когда у нее горе, беда, ноги отнимаются, сердце разрывается, звуки не идут и слезы на глаза наворачиваются.

— Господи, — шепчет она, — что же с ним не так?.. Какой же он злой растет…

Сам. Как сорняк. Ага.

Стах держит лицо. И даже вызывается выбрасывать уродцев:

— Давай я помогу убрать.

Мать кивает и начинает плакать, собирая части снежно-марципановых тел. Она не думает на Стаха. Что он мог. Ему жаль. Немного. Ее трудов. Но, как ни странно, чувство вины не мешает ему осознавать: если бы пришлось, он бы повторял эту казнь снова и снова.