I

У Тима появилась Маришка. Она заполняет его пространство пустым трепом. Стах не может придумать способ, как от нее избавиться, если не самый дикий: похитить, связать и выбросить в залив с булыжником наперевес.

Маришка не претендует на Тима в том плане, в каком претендовала Архипова. Но она подошла ближе, она крадет его время, внимание и полуулыбки.

Только избавишься от одной девочки, как тут же появляется какая-нибудь еще…

Стах не ревнует. Тим — не собственность, не вещь, чтобы его ограничивать. Если Стах начнет, чем он лучше матери? Он не ревнует. По крайней мере, изо всех сил уговаривает себя, что не имеет права.

Он старается. Тим следит за ним, а это значит, что старается больше, чем обычно. Стах умеет делать вид. Что ему нормально, весело или все равно.

Но Тим не верит.

И когда Маришка сваливает после третьего урока в другую сторону, а Стах с Тимом идут вместе — каждый к своему кабинету, тот спрашивает:

— Ты не обижаешься?.. что она сидит со мной?

— Нет, — усмехается. — Я не обижаюсь, Тиша. В принципе.

Тим кивает. Они проходят еще несколько метров, прежде чем он говорит:

— Я могу сказать ей, чтобы… ну…

— Тебе с ней общаться влом? — Стах не понимает, почему должен решать за Тима, быть Маришке или не быть.

— Нет, просто…

Дальше все сложно.

Стах Тима хлопает по плечу — ободряюще.

— Тиша, честное слово, я не претендую… — тут он осекается, а то сейчас Тим обидится, что Стах на него не очень претендует. — Я рад, ладно? Что ты с кем-то общаешься. С кем-то еще. Это неплохо. Если хочется. Наоборот. Может, я привыкну к ней. Посмотрим.

— Арис…

Стах тормозит, чтобы Тим сошел на своей остановке:

— Твой кабинет.

Тим снова грустит и тупит. Потом провожает взглядом. О том, что провожает, Стах знает больше по чувству, что его затягивает в воронку, чем от того, что периодически проверяет, пошел Тим на урок или нет.

II

Стах поднимается на обед. Слышит Маришкин голос. Вздыхает. Ладно. Ничего. И не такое переживал… Уж Маришку как-нибудь перетерпит. Но разговор — не пустой, как обычно, разговор напрягает.

— …И ты не злишься? Совсем? Даже капельку? Я бы, наверное, их удавила. Я даже сейчас их удавить хочу. Придушила бы гадов. Голыми руками. Не веришь? Не веришь, что я так сильно злюсь?! Честное слово, котик.

Она об одноклассниках Тима?..

— Я злюсь…

Стах застывает на лестнице, когда слышит его голос.

— Иногда до такого отчаяния, что лезу на стены…

— И ничего не делаешь?..

Тим замолкает на какое-то время. Стах не двигается с места.

— У тебя бывало чувство… что ты не можешь пошевелиться? Ну… как… когда очнешься от кошмара ночью. Тебе настолько страшно, что даже не вдохнуть… Вот у меня такое чувство. Только я могу шевелиться… Кажется, это хуже всего. Иногда хочется… впасть в кому, не знаю…

Мир начинает слоиться, как если бы цветастые обои, поклеенные Стахом для настроения, вся штукатурка — все начало слезать…

— Котик, а тебе не угрожают? Ты поэтому папе-то не говоришь?

Тим молчит.

Стоит такая тишина, что разрывает перепонки.

И гимназия не смолкает.

Потому что тишина целиком и полностью подчиняется Тиму.

Стах медлит. Медлит подниматься. Они играют в отношения или во что-то, что никак у них не получится, не срастется. Они играют в учеников, играют в друзей, играют в сыновей. И все это сплошная бутафория. Декорации, чтобы скрасить ожидание. Чем угодно. До момента, когда будет «все».

Стах держится за перила, словно они служат ему единственной опорой. Маришка что-то шепчет, но так тихо, что уже не разобрать слов. Она сделала то, на что Стаху не хватило смелости. На что не хватает до сих пор. Удобней бегать от Тима, удобней злиться на его вывихнутый характер, на обиды, на странности. Удобней, чем осознавать, что дело не в Тиме и не в том, что происходит между ними. Никогда не будет только в этом.

Где ему взять столько мужества, чтобы подняться и продолжить? Делать вид, что этого не существует. Сколько раз ему еще вытащить Тима из кладовки, сколько раз выслушать, на что похоже молчание? Прежде чем он хоть что-нибудь сделает.

Стах спускается вниз. Потому что подняться означает снова притвориться. О чем их разговоры, когда Стах пытается — о Тиме? Все время срываются во что-то, что горит и жжется, но по правде говоря…

Стах садится на ступени с чувством полного бессилия. Ставит локти на колени. Зажимает пальцами виски. Тишина распирает ему черепную коробку.

Он не обсуждает с Тимом травлю. И затыкается всякий раз, когда тот просит. Он не спрашивает, что скрывается под короткими репликами. Почему, зачем. Он говорит себе, что Тим имеет право на закидоны, что у него в голове бардак. Он не говорит себе: у Тима в мозгах поломка. Он просто думает все решить. По щелчку пальцев. Или по мере поступления.

Но Тим не пускает в свой мир, там, где у него нарывает и кровоточит, — и у Стаха иллюзия, что он в порядке. Держится. Терпит. Закатывает истерики из-за ужинов. До Питера, а потом… волшебный щелчок пальцев — и кошмары исчезают, и можно шевелиться, можно дышать. Можно по-настоящему жить.

Стах дурак. И ему паршиво. За Тима. За себя. За Маришку. За весь этот долбаный мир.

III

Стах хочет знать. Что у десятого за угрозы. Такие, чтобы никто после них не проронил ни слова. И он ловит Антошу на выходе из столовой — и с видом, что приятельски приобнял за плечи, уводит в сторону. Ставит в известность:

— Поговорим.

Вид у Антоши перепуганный, но вырваться он не пытается.

— О твоих очках.

— Я же…

— Мне неинтересно — потерял, поломал, дал померить. Мне интересно, почему я слушаю какую-то брехню вместо правды. Чем тебя напугали десятиклассники? Больно бьют? Шутканули, что закопают на кладбище? Что они сказали, Шест?

Антоша молчит. Антоша. Молчит. Как они умудрились?..

— Ты же понимаешь, что я найду способ узнать?

Антоша вырывается и уставляется на Стаха, как на врага и дебила, как на дебильного врага. Он говорит:

— Да почему ты ничего не понимаешь?!

— Да что я должен понимать?! — заводится Стах — и не из-за Антоши. И задает вопросы не ему: — Ты мне сказал? Хоть что-нибудь?! Что тебе угрожают?

— Да не мне!..

Стах затыкается. Антоша осматривается. И чуть не шипит в ответ, как обычно шипят родители Стаха друг на друга, чтобы никто не услышал, но все равно все слышат:

— Ты вроде умный, но иногда такой…

Антоша уходит — в многозначительную паузу. Потом он хочет на своей гордой ноте закончить и смыться. Стах идет за ним.

— Что это значит, Шест?

— Я в этом не участвую! Я в этом не участвую.

Стах преграждает путь.

— В чем? В чем ты не участвуешь?

Антоша отпихивает Стаха и говорит:

— Дай мне пройти.

Тот делает шаг в сторону — и не пускает.

Антоша срывается:

— Не я буду виноват, понятно?! Ты сам!..

Ну вот оно. Стах склоняет голову набок и ждет продолжения. Антоша сдается. Неохотно. Уводит в сторону, схватив за локоть. Объясняет полушепотом:

— Это не об очках. Хотя мои очки, между прочим, стоят недешево…

Стаху наплевать.

— О чем?

Антоша молчит. Молчит долго, почти как Тим.

— Соображай быстрее, — торопит Стах.

— Они спросили: «Ты что-нибудь слышал?»

Стах усмехается.

— А ты, конечно, слышал?

— Я не глухой, — обижается Антоша.

Стах серьезнеет.

— Ты че, сказал, что ты кому-то наябедничаешь?

— Не говорил! — возмущается. — И не успел бы… Они вперед сказали…

Стах начинает терять терпение. Вопрос один, единственный вопрос, имеющий значение, был задан еще в начале разговора. Стах повторяет сквозь зубы:

— Так что они сказали, Шест?

Антоша мнется. Стах цокает и тяжело вздыхает, словно пытается достучаться до душевнотупого. Но Антоша не Тим, он сразу психует:

— Я скажу — они узнают. Ты потом еще решишь, что я, а я ничего не делал! И никому ничего не слил… Хотя стоило, вообще-то. И это… разбирайтесь сами. А меня не надо впутывать. Я не хочу, чтобы кто-то получил из-за меня. Или чтобы я. Ты и так ненавидишь меня. И вообще, я мимо шел…

Стах тщетно ищет в его словах какую-нибудь логику…

— Восстановим события, — решает он.

Антоша скулит.

— Ты пошел за мной.

— Ну, — в ход идут обидки и капризы.

— Дальше.

— Они начали на тебя гнать…

— Дальше.

— Дальше я не пошел…

Стах тяжело вздыхает. Смиряется:

— Допустим.

— Потому что… это было дико, что они говорили… о твоих родителях. Архипова иногда тоже. А это не ее собачье дело…

— Ты стрелки не переводи. Ты не пошел. Что потом?

— Потом они заметили… что я остановился…

— Дальше, — Стах чувствует себя болваном, который монотонно щелкает слайды в поисках одного конкретного…

— Одна девочка какая-то больная — и забрала очки. Они их стали мерить с ее подружкой. Я им сказал, чтобы отдали, а они спросили: «Твой знакомый?» Ну, про тебя… Я сказал, что одноклассник. Они спросили, что я слышал… Я сообразил, что надо отвечать: «Ничего». Хотя, вообще-то, стоило бы…

— Не стоило.

— Ладно… — соглашается Антоша. — Но я бы на твоем месте…

— Ты не на моем месте. Дальше.

— Ну хорошо! — раздражается Антоша. — Хорошо. Потом они сказали, что возьмут очки…

— Так, я не понимаю, Тим здесь при чем?..

— Какой Тим? — не догоняет Антоша. — Они сказали, если я что-нибудь солью, они спросят с тебя.

— Не понял…

— И ты после такого меня спрашиваешь, как я думаю, умный ты или не очень?..

— Я тебе рожу начищу, — клянется.

— Ага. Или тебе начистят. Но ты же самый умный, тебе надо все узнать!..

Стах смотрит на Антошу, как на пропащего. Пытается сделать хоть какой-нибудь вывод:

— Мне начистят рожу за то, что ты кому-нибудь скажешь, что услышал?

— Ну…

— И поэтому ты не сказал мне?..

— Ну, — снова бесится Антоша.

— Шест, блин, ты извини, конечно, но тебе нормально? Как они узнают?

— А вот это я не собирался проверять! А ты еще устроил шумиху. И посреди урока меня подорвал. И еще сказал, что очки у меня сперли. «Тебе нормально, логично?»

— Тебе надо было сразу признаться, а не вешать лапшу на уши. Я бы что-нибудь придумал, ясно?

— Они сказали, что за мной проследят…

— Вот им делать больше нечего.

— А я откуда знаю! Я говорил, что от этого парня неприятности, а ты посчитал себя самым умным. Я говорил тебе, что надо думать, с кем ты дружишь. Теперь у меня тоже проблемы, а я просто шел мимо. Я просто шел мимо, я ничего не хотел из этого слышать!.. А теперь кто-нибудь из нас получит!..

— Да никто не получит, — раздражается Стах. — Все, выдохни. Нашелся мне защитник… И без сопливых разберусь.

Антоша отпихивает Стаха и вырывается. Тот вздыхает. Пытается сложить картинку. Картинка полная… «трясина».

IV

Стах плетется по коридорам, спрятав руки в карманы. Плетется к кабинету биологии. Уж если Коля не объяснит, что за тупые угрозы, кто еще? Тим?..

Сначала надо испробовать вариант повероятней.

Коля реагирует на Стаха, словно завывают сирены — и все об экстренной эвакуации. Он срывается с места — и уходит, едва кивая в сторону лестничной площадки. Еще один…

Стах цокает.

Спрашивает уже на лестнице:

— Они такие страшные? Поймают и зарежут?

Коля смотрит на Стаха, как смотрит Тим, когда тот несет какую-нибудь пургу. Смотрит, трогает зуб языком и решает:

— Сакевич, ты идиот?

У Стаха чувство, что он единственный — адекватный.

— Мне кто-нибудь может объяснить, что происходит? В вашем классе.

Коля веселеет:

— Мне бы кто объяснил…

Теперь очередь Стаха смотреть на него, как на пропащего. Нафига он пришел, если и этот — не в курсе?

— Никто ничего не знает, все молчат, зато шкеритесь по углам, говорите шепотом…

— Мятежников не любят, Сакевич. Всяких любимчиков-отличников — тоже.

— Боятся, что мятежники расскажут? Может, они правильно боятся?

Коля становится серьезным.

— Ты давай глупостей не делай. Поговорим после уроков. И не здесь.

— Я заканчиваю позже.

— Увидимся.

Коля возвращается к кабинету. Стах запрокидывает голову и выдыхает в потолок. Вот не легче. Ни разу. Головоломка мозгодробильная.

V

Стах много отвлекается. Ловит себя на том, что барабанит пальцами по столу. Его раздражает необходимость провести в неведении еще три урока. И он отсиживает их, как три года. А сразу после звонка хватает вещи и вылетает из кабинета.

Коля ждет в раздевалке. И одевается быстрее Стаха. Никаких поломанных молний и шнурков на ботинках. Стах так привык к медлительности Тима, что удивляется и чувствует себя опоздавшим.

VI

На улице метет. Пробегают мальчишки из младших классов — и с хохотом, с криками закидывают друг друга снежками. Картинка из параллельной вселенной… Во вселенной Стаха в последнее время одни хмурые рожи, включая его собственную.

— Пока ждал тебя, все думал, — начинает Коля, — как сказать тебе, чтобы ты понял… Я не понимал.

Он стихает. Шарит по карманам. Ничего не находит. Делится:

— Под такой разговор сигаретку бы… А ты не куришь, да?

— Нет. Амнезия? — усмехается. — Что надумал?..

— Сказать-то? Ну… сначала хотел поделиться, как я решил подойти к учителям.

— Ты рассказывал?..

— Пытался. Один раз. Больше — нет.

— Почему?

Коля замолкает, словно собирается с мыслями — и собраться непросто.

— Во-первых, я тогда затупил. Не смог ответить на вопрос: «А что они делают?» Ну типа… они смеются. Это было тогда еще до всякого дерьма… Они реально большую часть времени просто ржут. Как будто его нет. Сочиняют всякие сплетни. Я думаю… что ему объявили бойкот когда-то. Я поэтому спросил, за что. И отправился в отстой, собственно… Да… Ну, это во-первых. То есть я тогда не смог объяснить адекватно — и меня послали. Подумаешь, смеются, не бьют же. Классуха еще: «Лаксин-то? Да он странненький, неудивительно». Хотя казалось бы… вы работаете с детьми, ну хоть бы проверили мои слова… Не знаю. Во-вторых… в отличие от наших учителей, наш класс оперативно работает. В тот же день после уроков нас с Лаксиным отловили. В принципе я был готов, что меня изобьют. Чего я не ожидал — так это того, что меня заставят смотреть, как избивают его… Он потом со мной не говорил. Вообще. Не дал проводить себя до дома. И я такой… Короче, я реально затупил.

— В чем проблема? Идешь к учителям — и говоришь, что ни хрена это больше не шутки. Не верят — пусть снимают побои.

— Ты бы пошел?

— Пошел.

— Серьезно, Сакевич? Ты бы увидел, как его избивают за то, что ты сказал учителям, и пошел бы?

Стах затихает. И цокает. И подпинывает снег ботинком. Да откуда он знает… Может, довел бы до конца. Если бы начал. Он не начинал. Он вообще ничего не делал. Это бесит его больше всего. Что какая-то Маришка достучалась, а Стаха послали — и он узнает от левого Коли подробности.

— Если он боится, что изобьют, почему не уходит? — не понимает Стах. — Какой резон? Проще свалить — и всем угрозам конец. Они же не попрутся к нему домой, ну в самом деле.

— Я не знаю, что у него за причина. Я спрашивал тысячу раз — и без толку. Я пытаюсь тебе объяснить, Сакевич, что у каждого твоего действия будут последствия. Нравится тебе или нет. И в большинстве случаев последствия — ноша не твоя. Ты будешь виноватым.

Виноватым… Надо, наверное, уметь. Подбирать слова, чтобы запугивать — так… Стах хотел знать, что они делают, что говорят. Но не может увязать этот трюк с Тимом. Он пытается:

— Мне одноклассник не сказал про очки, чтобы не тронули меня. Ты молчишь, чтобы не тронули Тима. А Тим — почему?..

Коля ловит прозрение:

— А если это кто-то из класса?

— Кто-то, кто над ним издевается, серьезно?

— Не все издеваются…

— Но ты говорил, что все семнадцать ублюдков…

— Я говорил. Один ублюдок почти никогда не участвует. Я бы сказал, что над ним тоже подтрунивают, мол, ну давай, не оставайся в стороне. Он соглашается, но как по принуждению… Я вообще пытался с ним поговорить поначалу, но он такой же отмороженный — и просто полез с кулаками…

«Может, они узнали? — спросила Маришка. — Что котик гей?»

— Зашибись… — выдыхает Стах.

VII

Они выходят за территорию гимназии. Стах не может Коле признаться в догадке. Не ему. К тому же… тот удобно прерывается на попытки стрельнуть сигарету у знакомых старшеклассников, а потом — курить в метель. В общем-то, он бросает это дело раньше, чем успевает насладиться моментом.

— Дойдешь со мной до почты? Или домой?

— Дойду…

— А ты че вдруг спросил?

Стах вспоминает простуженный голос, заполнивший пространство — и заморозивший ожидание весны под ребрами. Пожимает плечами.

— Вообще, наверное… Я тоже говорил: «Надо что-то делать». «Лаксин, надо что-то делать», — повторяет с досадой. — А он молчал.

Тут Коля хмыкает. Потом объясняет:

— Представь. Ты перевелся, понимаешь, что кого-то чморят. Потом определяешь, кто это. Пытаешься понять, логично? Ну, знаешь, тебе кажется: должна быть причина, да? И ты такой спрашиваешь: «Эй, парни, в чем причина?» А они начинают на тебя залупаться. Типа ты че, какой-то особенный, считаешь как-то иначе, поднимаешь тут пыль… А ты… просто задал вопрос. Капец меня это накаляло всегда…

Стах не понимает, с чего бы им молчать. Не проще спросить: «Хочешь заступиться за пидора?» Может, Коля даже встал бы на их сторону… Стах не знает, как бы сам поступил…

— Ну а я не гордый, — продолжает Коля. — Сел к Лаксину за парту. Второго числа. Полный решимости, знаешь, что лучше с ним, чем с припадочными. И я сел к нему, а он мне: «Это плохая идея». О том, насколько плохая, я узнал, когда они начали… вот эти свои хиханьки-хаханьки. Меня не напрягало, пока они пытались нащупать, чем меня задеть. Хрен бы с ним. Меня стало напрягать, что они начали тупо пакостить. Подставлять подножки. Плеваться бумагой. Ну я такой человек, что, если кто-то на меня нападает, я отвечаю. Как ты. Философия ничего: потом меня частенько мутозили… — хмыкает.

Стах усмехается. Безрадостно. Да. Тим рассказывал. Считал, что Коля дурак. Не разрешал с собой. Наверняка ему тоже говорил: «Никогда ко мне не подходи». Коля думал, что получит ответ. Напрасно. Ничего нового…

— Но это, конечно, не самый смак. Самый смак начался, когда я после этого подошел к Лаксину и протянул ему руку. Типа это ничего не значит. Дело не в нем, я допер. Я протянул ему руку, а он… взял и проигнорил. И типа… меня избили из-за тебя, чувак. И я на твоей стороне. Но ему насрать. И ты понимаешь, что всем насрать. И ты живешь в этом дерьме неделями. Человек, на сторону которого ты встал, говорит тебе: «Держись подальше». Но ты уже никогда не вольешься в этот долбаный коллектив, и ты не хочешь быть, как они, но блин… в этот момент ты начинаешь прозревать: Лаксин самый большой засранец из всех засранцев. Он реально не говорил со мной первые месяца два. А если говорил, то посылал. И я начал думать: сука, походу, он влип за дело. Потому что… я по-человечески, а ко мне — по-свински…

— Он защищал тебя. На самом деле.

Коля замолкает. Сначала замолкает, а потом отрекается:

— Мне помогло? — спрашивает он.

Стах уверен, что не помогло… и что Коля либо меньше старался, чем он, либо был в эпицентре — и Тиму надо было отгораживать его активнее. Или, может, Коля не позволял Тиму, как Стах, закрывать глаза… отвлекая шутками и чувствами.

— Я тогда злился. Я злился, потому что… ну, какого хрена терпеть? У них еще всякие долбанутые приколы… — Коля осекается. Вспоминает без охоты: — Они потом в ноябре начали его шугать. Где-то с неделю. Ну, знаешь. Резко подходили. Хлопали. Кидали вещи, когда он… ну… не в себе. Короче, тупо чтобы вздрогнул. Хотели знать, сколько выдержит. Ну — он вздрагивал. Сначала. Потом… перестал. Адекватные бы уже отстали и нашли себе другой прикол. Но наши пошли дальше… Сначала толкали. Потом задевали: могли дать подзатыльник или типа того. А на одной перемене… ну, по приколу окружили его. Он за партой сидел. Не помню уже, почему он был в классе. Они стали ему пальцы загибать. А он как неживой. Совсем… И он не реагировал. И в итоге Умнов — просто фамилия главного дауна — не рассчитал. Это называется, сила есть, мозгов не отсыпали. Нет, я уверен, что он не ожидал… Они сначала заржали, поняли уже потом. Им шумиха не нужна. Они, когда бьют, не трогают лицо. Только не там, где видно. Но сам факт…

Стах леденеет.

— Я не понял. Они ему палец сломали?..

Коля затихает.

Стах повторяет, потому что не верит:

— Они сломали ему палец?

— Он даже не пискнул. И никто сначала не понял…

— Как можно было не понять? — Стах начинает злиться — и, может, больше от испуга. — Как надо было загнуть палец, чтобы кость треснула? Ты надо мной издеваешься?

Коля молчит пару метров, потом протягивает ладонь и говорит.

— Руку дай.

— Что?..

— Давай, — он не просит.

Стах медлит. Коля ждет. Смотрит на него, как спрашивает, ссыт или нет. Стах протягивает руку. Коля заламывает палец назад, но не так, чтобы совсем по дури. Мышцы и сухожилия реагируют мгновенно — на натяжение. Стах шипит и дергается. Коля отпускает и говорит:

— Кладешь руку на стол. Один держит. Второй проверяет, как сильно можно загнуть. Они думали его напугать. Довести до слез. Что угодно. Он не реагировал. Никак. Они даже не поняли…

— Как можно не понять, если хрустнула кость?

— Ты думаешь: там слышно, когда стоит это пчелиное жужжание?

— Ты думаешь: это не почувствовать? Там должно все деформироваться…

— Да кто тебе сказал? Это при вывихе.

— Это перелом.

— Короче, — Коле надоело спорить. — Палец у него посинел еще в начале урока, а к концу опух… Я потом его в медпункт потащил силком с таким чувством… что он вообще не человек, а это просто… не знаю. Я не знаю, как тебе объяснить. При тебе когда-нибудь людей пытали? Тупо по приколу. Я тогда подумал, может, поэтому они шутят, что он мертвый… Ну, потому что мне тогда всерьез показалось, что от человека там ничего уже нет — и спасать откровенно некого.

Стах таращится на Колю — и отказывается понимать слова.

— Не надо так смотреть…

— Вас же наверняка спросили, что случилось…

Коля отворачивается. Стах закипает и пихает в сторону. Коля ловит его за воротник, не позволяя развязать драку, и отталкивает от себя. Рычит:

— Много ты сказал, когда вытащил его из кладовки?

— Это не то же самое, что палец сломать.

— Да ты его видел вообще? У него стабильно потом истерика два часа кряду. Это психику сломать. Я думаю, что какой-нибудь палец попроще будет.

Стах затыкается. Хочет начать орать. Говорить: Тим оклемался. Стах нашел способ, ничего из ряда вон…

— Ты один раз его в чувство приводил, а я каждый месяц этим занимаюсь. Не надо делать из меня врага. Это не я начал. Скажи спасибо, что я все еще здесь, а не свалил нахер, как другие свалили.

— Ему помогло?! — Стах копирует Колин вопрос — до интонации, но получается резче и громче.

— Сука, Сакевич, ты нахрена на меня, падла, бочку катишь? Я тебе повторяю: основы, блин, арифметики, семнадцать ублюдков, я и он. Ты, может, самый умный нашелся? Ты, может, думаешь, что это так просто решается? Ты, может, считаешь, я не пытался? Я месяцами пытался. Ты там дружбу с ним, калечным, водил и шутки шутил, а я каждый день сидел с ним в гребаном классе. Я наблюдаю это третий год.

— За три года можно было что-нибудь придумать.

— Да что ты? А за десять лет? Мне че, больше всех надо, что ли? Лаксин мне будет говорить: «Иди нахер, не мешай», а я — жопу из-за него рвать? Еще че предложишь? Я и так делал больше, чем кто-либо другой. А я не обязан. Он мне не друг, не брат, никто вообще.

— А бухать с ним ничего, нормально?

— Да. Бухать нормально. После такого вместе спиться нормально. Не надо меня, как мальчика, отчитывать. Ты, сука, в этом не варишься.

Стаху нечем крыть. Его самого уже кроет. Он хочет убежать и спрятаться. Он затихает. У него горит лицо. Горят внутренности. Он ненавидит себя за то, что не пытался выяснить. Он ненавидит себя за то, что не хочет выяснять теперь, когда подобрался так близко.

Они шагают по улице. Оба разгоряченные и злые. И абсолютно бессильные. Коля идет на мировую первым и произносит уже спокойно:

— Я свалить думал… После того случая. Он не хотел, а я мог — и не надо мне предъявлять. Он, когда вернулся потом, перед Новым годом, я решил: сам ему сломаю что-нибудь. Желательно хребет. Чтобы больше не совался. Если он сам не может допереть, что пора завязывать и рвать когти. Я тогда, короче, сидел на уроке с мыслью, что с меня хватит, что еще один такой день я не потяну. Я сложил ему журавлика. Ну, типа на прощание. Покойся с миром, падла… с надеждой на лучшее.

Стах поднимает на него взгляд. Тим сказал: «Символ мира». Коля понимает. И объясняется:

— Знаешь, откуда журавлик?

Стах не знает.

— В Хиросиме в сорок пятом жила девочка по имени Садако. Лет через десять после сброса у нее нашли лейкемию. Когда поставили диагноз, она стала складывать журавликов. Ну, считается там у них, сложишь тысячу — твое желание исполнится… Угадай, какое у нее желание. Точно не знаю, успела она или помогли… Факт в чем? Ее похоронили вместе с тысячью этих пустых бумажек. Потом воздвигли памятник. Когда я дарил эту фигню Лаксину… я тупо его схоронил.

Коля стихает на пару секунд. Стах тоже. С чувством, что ничего не осталось. Одни руины. Коля продолжает тише:

— Это был первый раз, когда он расплакался. Он потом часто плакал, но это был первый раз. И я подумал: «Ни хера себе — живой…» Так и остался… Не было ни дня, чтобы я не жалел об этом. Ты не умнее. Вот и возимся с ним — два дебила… А надо было забить. Ему на себя насрать, а тебе на него — нет, а ты, дурак, что-то увидел… Может, тебе показалось… Может, там ничего и не было… Может, ты все еще складываешь журавликов вместо того, чтобы возводить гребаный памятник…

Стаху не показалось. Тим не поломанный, не обреченный, не «потерянный». Стах отрицает и говорит:

— Мы уедем. Я увезу его в Питер.

Коля усмехается. Он ничего не имеет против, но он не верит.

— Ну попробуй. Физически, может, и увезешь…