I

Это должно укладываться в голове? Должно что-то прояснять? Кажется, чем больше Стах копает, тем больше возникает вопросов.

Почему Тим молчит? Почему можно просто взять и сломать ему что-нибудь, почему можно — его самого?

Что он сделал? Чтобы до такой степени… Чтобы потом говорить о Стахе: «Я иногда думаю, что не заслужил и размечтался…» Где он так провинился?

Что за очередной шакал-одноклассник, который то ли травит, то ли нет? Сколько там еще говна всплывет?

Стах провожает Колю до почты. В тишине. У него нет комментариев. У него нет мысли. Нет веры. Ни во что. Этого не было, не с Тимом. У него целые пальцы, он обычный, только… с парой глупых неврозов, с детскими обидами. Тим просто… не умеет о себе заботиться. Тим просто…

Стах забывает попрощаться, плетется обратно. С чувством, что он вручил человеку кувалду и сказал: «Хочешь разбить Тима у меня внутри?» Коля разбил Тима. На миллиард осколков. Они все позастревали. В миллиарде клеток. И каждая теперь болит.

Стах не знает, что делать. Зачем он в курсе, если не знает? Ладно, пускай, он подсмотрел страшный кусок чужой жизни в замочную скважину. У него теперь внутри одна сплошная скважина — и все завывает. Ладно. Но что теперь? Если он, черт подери, не знает, что с этим делать.

Стах встает напротив своего дома на секунду или две… и проходит мимо.

II

Когда Тим открывает, Стах… не может говорить с ним. Он думал, что подберет слова. Он шел с полной уверенностью и решимостью. А теперь понимает, что никакого мужества не хватит.

И еще… он осознает в такие моменты, что ему всего-то пятнадцать — и он не представляет, как быть. Осознает, что Тим, возможно, никогда не представлял, как бывает еще.

Тим не пускает. Не открывает дверь шире, чем на десять сантиметров. Ковыряет косяк. Говорит:

— Я сходил в поликлинику…

Стах обещал с ним. А вместо этого пропал на целый день. Он безответственный. Он ничего не решил. Он только создал еще больше проблем.

«Блин, Тиша…»

Стах прочищает горло, но голос все равно хрипит:

— Что сказал врач?..

Очень тянет пореветь. Очень тянет поорать. Начать извиняться. Много, долго, лихорадочно.

— Я не попал… Она принимала с утра…

Стах поднимает взгляд. Тим вдруг обращает на него внимание. А как обращает… замирают его пальцы. Он ослабляет оборону, оживает, спрашивает:

— Арис?..

«Хреново. Очень. Пусти».

— Ты?..

— Дурак, — усмехается.

Тима не проведешь жалкой попыткой отшутиться. Он хочет знать, что случилось. Спрашивает:

— Арис, ты чего?..

У Стаха внутри разбился Тим. Пульсирует осколками под ребрами. И херня в том, что он стоит напротив. Целый. Стоит и спрашивает: «Арис, ты чего?..»

Стах протискивается в коридор и хватает его раньше, чем самого хватит истерика. Тим отступает назад, тянет к себе, на себя, куда-то с заносом, в сторону комода. Еще ближе. Стах боится, что, если еще ближе, Тима можно повредить.

С комода много что летит на пол. Но непонятно, что именно. Стах отнимает от Тима только одну руку, чтобы выпутаться из лямки от рюкзака. Затем вторую. Рюкзак падает с таким грохотом, словно полон камней…

И тут врывается Маришкин голос:

— Не люблю, не хочу, но в коридоре зажимаю?

Стах вздрагивает. Отстраняется.

Тим делает самое страдальческое лицо на свете и воздевает к потолку глаза. Шумно выдыхает и зажмуривается.

Надо Маришку привязать к рюкзаку. Сбросить к черту в залив. Потом сгрести Тима в охапку — и валить куда подальше.

Маришка вдруг теряется, как будто замечает состояние Стаха. Он пытается проглотить колючую проволоку, вцепившуюся в горло. Он пытается, но не может. Цедит:

— Утоплю.

Он наспех снимает обувь, наступая себе на пятки, и гонит Маришку по чужой квартире. Она скрывается в большой комнате, запрыгивает на диван и визжит, когда Стах ее хватает. Он роняет ее на сидения и зажимает ей рот рукой, чтобы она перестала нарушать покой этой квартиры.

Она таращится на него перепуганно и пытается вырваться. Он задает ей только один вопрос:

— Что ты здесь делаешь? — и лишь затем отпускает.

Она не виляет, говорит как есть и почему-то пришибленно:

— Мы ходили к врачу… а потом я зашла.

Тим замирает на пороге.

— Арис?..

Стах, помедлив, выпрямляется. Оставляет бестию и хочет спрятаться в коридоре. Тим пытается взять его за руку и сказать, что:

— Она безобидная…

Стах не может даже в сарказм.

Он уходит в коридор. Пока раздевается, слышит через картонные стены и раскрытые двери два шепота.

— Зачем ты вошла?..

— А тебе нормально? Целый день бегает, а тут накрыло? А завтра ему опять снесет голову — и он скажет: «Я и дружить передумал».

— Тебя не касается.

Стах вешает куртку. С чувством, что подставился. Он действительно не ожидал, что у Тима кто-то есть. И тем более — она.

Тим выходит к нему и наблюдает затравленно.

— Арис…

— Рад, что вы сдружились, — отзывается бесцветно. — С ней ты явно говоришь больше, чем со мной.

Маришка выглядывает из комнаты.

— Может, у меня просто нет табуированных тем и острых приступов гомофобии?

— Может, ты пойдешь нахер?

— Арис…

Стах прикрывает глаза и молчит.

Маришка входит в пространство — наэлектризованное, все в осколках. Идет осторожно — по битому стеклу. Тихо произносит:

— Я покурю.

Вроде порывается — к Тиму. Может, чтобы обнять. Но потом словно одергивает сама себя.

Стах слушает, как она спешно одевается, как замирает — на секунду в нерешимости, прекратив звук, как закрывается за ней дверь.

Остается тишина. Наваливается со всех сторон внезапно и всепоглощающе.

Стах прячет руки в карманы и опускает вниз голову. Тим подходит первым. Поправляет задравшийся воротник и съехавший галстук. Приглаживает волосы. Стах хочет попасть — в плен его рук. И не попадает.

— Арис?..

Ему бы анестезию. Ему бы наркоз. А он говорит:

— Я сегодня все пропустил.

Тим всматривается в него и тянет уголок губ. Произносит осторожно:

— Да… С тебя уже два обеда…

— Ты мне больше задолжал. Только я не считал… Могу поставить знак множества.

Тим кивает.

Стах хочет сказать: «Я соскучился». Поэтому он говорит:

— Ты, наверное, больше по мне не скучаешь. Назаводил всяких Марин…

— Скучаю. Все время. Всегда.

Стах цокает. И отворачивается, потому что чувствует, что некрасиво кривится лицо.

— Арис…

Он думал, что расплачется. Но он не в состоянии.

— Хочешь чаю?..

Стах кивает, не поворачиваясь. И Тим оставляет его, позволяет ему — грустить и пытаться скрыть.

III

Маришки нет так долго, как будто она ушла курить всю пачку. Или насовсем. Лучше бы насовсем. Стах ковыряется в овощном рагу. Он не хочет есть. Он занят тем, что трогает руку Тима. Правую. Он знает, что правая. Пальцы не выглядят так, словно какой-то был сломан.

— Арис?..

Стах поднимает взгляд.

— Ты же знаешь?.. Я не отказываюсь… ну… дружить… Если хочешь. Если тебе нужен друг…

Стах цокает на Тима. За то, что он такое говорит. Пусть с опозданием. За то, что заставляет признаваться:

— Мне нужен ты.

Тим не рад, он, кажется, наоборот очень расстраивается. Стаху сводит челюсти зубной болью. Но зубы здесь ни при чем.

Ему надо Тима забрать из гимназии, поместить, как никем не разгаданный магический черный опал — в бархат шкатулки, чтобы закрыть ее, сдувать с нее пыль и никому не показывать. И заглядывать каждую свободную минуту, успокаивая панический страх, что кто-то выкрал Тима со всеми его бумажными цветами-птицами-домами.

Стах все еще не может вернуть себе свой обычный голос. Поэтому голос чужой, то и дело ломается, норовит сорваться в шепот:

— Вот, что мы сделаем. Завтра ты сходишь к врачу… Вместо уроков. Получишь направление на дневной стационар. И на время лечения забудешь о гимназии.

Тим затихает. А потом пытается возразить:

— Арис…

Стах его вытащит. Он что-нибудь придумает, чтобы насовсем, но пока надо на время.

Тим напоминает, что:

— Соколов вызовет органы опеки…

Вызовет. Если пообещал. Такой человек.

Стах думает. Недолго.

— Когда органы опеки начнут разбираться, твой отец все равно узнает. Просто будет хуже в тысячу раз…

Тим застревает в этой мысли. Беспомощно. Черные ресницы намокают жуткой концентрацией мрака. Тим смаргивает слезы. Он живой. Со Стахом больше, чем с остальными. А тот ненавидит слезы, но почему-то признателен Тиму за них.

— Мне надо понять, — просит Стах. — Почему нельзя ему говорить. Пока ты молчишь, я не могу помочь. Мы что-нибудь придумаем.

— Нет.

Тим заранее отметает все нерожденные варианты. Он запирается в себе. Он оставляет Стаха в дураках. Он без слов заявляет: «У тебя ничего не получится». И Стах констатирует факт:

— Ты даже не даешь мне шанса…

Тим не возражает.

— Я пытаюсь к тебе пробиться, а ты строишь вокруг себя стены. Если бы я мог влезть тебе в голову, я бы тебя не мучил. Но я не могу.

Тим молчит.

Шмыгает носом, вытирает лицо, отключает истерику. Ставит локоть на стол, закрывается. Все. Он ушел. Нет никакого смысла. Стах отставляет дурацкую тарелку с чувством, что проиграл не битву, но войну.

Он не помнит, когда в последний раз уставал так сильно. От неизвестности. От бездействия. От собственной никчемности, неловкости, неумения, незнания. Он не помнит, когда уставал настолько, чтобы не хватало ресурсов злиться, кричать, выбивать правду силой. Силу применяешь, когда осознаешь свое тотальное бессилие. Но Стах уже перешагнул и эту черту.

IV

Стах заперся в ванной. Чтобы не оставаться с Тимом. Не сходить с ума от отчаяния. Открыл краны — ради шума, иллюзии, что завис здесь не просто так. Из привычки так делать дома. Сидит на полу, обхватив руками колени. Думает. Больше ничего не остается.

Он слышал, как пришла Маришка. Это было минут пять назад. Может, больше. Он не знает, сколько уже литров воды спустил в канализацию.

Она стучится. Стах понимает, что она, потому что на Тима, запертого в самом себе, как в тюремной клетке, надежды нет. На себя и подавно.

Маришка заглядывает. Наблюдает Стаха и спрашивает тихо:

— Эй. Ты как тут?..

Стах не отвечает. Она прикрывает дверь. Садится рядом. Осторожно Стаха касается. Убедившись, что можно, начинает гладить по плечам. Стах не сопротивляется. На сопротивление его уже не хватает.

— Что у вас стряслось?

У них, может, ничего. А у Тима… это даже не «стряслось». Это высокая сейсмическая активность двадцать четыре на семь без перерывов и выходных. И одно сплошное крушение…

— Тим, конечно, не говорит, что у вас происходит… Но я же не глупая, вижу сама…

— Ничего ты не видишь… — Стах знает, что она хочет сказать — и обрывает заранее. И осознает с тупой бессмысленной обреченностью: — Никто ничего не видит. Все притворяются. И когда доходит до дела, отступают, чтобы не быть раскрытыми.

Маришка замирает. Потом отнимает от Стаха руку. Она произносит:

— С другими проще, чем с собой…

Стах прячет горечь в уголках усмешки.

— Все кажется таким решаемым…

— Кажется, — он соглашается. — Проблема в том, что все время одно только «кажется».

Когда Тим спросит тебя, дорогая Марина, не потеряешься ли ты в его масштабах, скажи ему, что хочешь потеряться, глядя на кусок картины — и не выходя за пределы ее рамы. Притворись, что понимаешь.

Потом ты подойдешь и ужаснешься. Посмотришь внутрь обсидиановых глаз, чтобы провалиться, как в бездну. И тогда то, что казалось тебе видимым, понятным, освещенным, — все померкнет. Ты ослепнешь, попытаешься идти на ощупь, но все, за что ты умудришься ухватиться, — раны, раны, открытые раны…

Убери руки и замри. И попробуй что-нибудь сделать. И повтори, что это проще, чем с собой, и соври, что хочешь продолжить — теряться. Давай, Марина. Рискни, пока все кажется таким решаемым…

— Сегодня придет папа котика… Я подумала, что он не скажет сам. Но его папа должен знать. Он что-нибудь придумает. Поговорит с Соколовым… и, может, заберет документы. Я бы забрала.

Она считает: так правильно. А Стах знает, что Тим плачет только от мысли, что придется отцу рассказать. Почему он плачет? Если отец не ругается, если не трогает. Что случится такого страшного? Чтобы сломанный палец был меньшей проблемой?..

— Ты ничего ему не скажешь.

— Что?..

Стах поднимается с места.

— Ты смеешься, Арис? Предлагаешь оставить, как есть?

Стах склоняется к ней, вглядывается в нее — без чувства. Он произносит:

— Ты ничего ему не скажешь. Потому что ты ничего не знаешь.

— Я знаю, что надо котика вытаскивать… Вы с Шумгиным одинаковые. Вы заставляете его терпеть…

— Ты ошибаешься. В этом вся херня. Херня в том, что никто не заставит человека такое терпеть.

Она смотрит на Стаха перепуганно, она произносит тихо:

— Я не… я не понимаю.

— Но ты думаешь делать, — он усмехается. — Вперед. Станет хуже — я тебя предупреждал.

Маришка расстроенная и потерянная. Стах видит. Видит — и смягчается. Говорит:

— Иди домой.

— Нет, я хотела… Я хочу ему помочь. Ты не можешь так… Какого черта ты решаешь?

Стах не отвечает. Как бы близко она ни подобралась, что бы она ни придумала, она не может уберечь Тима. И она не понимает, что сделает только хуже.

Стах выходит из ванной. Пятиминутка самобичевания окончена.

V

Он ищет Тима. Пока еще не ушел и пока есть возможность. Заглядывает в кухню, но там уже пусто. Тогда он идет в комнату.

Тим стоит у окна. Трогает осыпавшиеся и пожелтевшие лепестки-кораблики на подоконнике.

Стах подходит к нему и замирает в нерешимости. Ощупывает Тима взглядом — от темного затылка вниз, по проступающим позвонкам тонкой шеи, по острым плечам, по неестественной ровности его осанки. Вот странно, если Тим такой перепуганный, почему никогда не сутулится?..

Ужасно колотится от мысли, что можно Тима — немного… Стах касается его бока рукой — и Тим напрягается. Стах не сокращает шага между ними, но упирается носом в его плечо. Тим щиплется севером в ноздрях на вдохе и саднит легкие на выдохе.

— Арис… — Тим просит и пытается — сократить шаг, и хочет — назад и ближе, и поворачивает голову.

Стах сначала отступает. А потом цокает и стискивает Тима, сжимает рукой под ребрами. Тот плавится в руках, расслабляется. Стах хочет закусать ему плечо. Или зацеловать. Но ничего себе не позволяет.

Он зажмуривается. Он мысленно засыпает Тима собственными вопросами, ломая над ними голову:

«Как тебе помочь? Что мне сделать?»

Как прекратить, остановить хотя бы на секунду — крушение?

Стах спрашивает шепотом то единственное, что заставляет Тима плакать сегодня, сейчас:

— Хочешь — я улажу с Соколовым?

Тим замирает. А потом бросает Стаху вызов уверенностью, убежденностью:

— Ты не можешь…

— Ты плохо меня знаешь, — усмехается.

Тим поворачивается у него в руках, заставляя ослабить хватку — и в этот раз действительно отступить, но Стах не может перестать его касаться совсем и все еще пытается удержать, хотя бы на расстоянии. Тим всматривается в него — и вынуждает гореть.

И Стах знает, что сделает. Расшибется, но сделает. Если придется подорвать гимназию — он сделает. Если придется добыть ружье и отстрелять всех шакалов — он сделает. Если потом он отсидит за это всю оставшуюся жизнь — он сделает.

— Я улажу, — это даже не обещание, Стах говорит: «Так будет, и теперь ты в курсе».

Тим смотрит снизу вверх, хотя выше. И просит взглядом — о чем-то, умоляет. Но Стах не понимает:

— Что?..

Тим размыкает губы — и не может. Словно лишился голоса.

Стах обещал ему. Что будет держать глаза ясными. Что будет спрашивать и слушать. Может, однажды Тим заговорит. Но пока он молчит, потому что со Стахом ему, как с каким-нибудь слепоглухонемым санитаром…

«Это не страшно? Если не услышит? Или еще хуже — услышит? Может, он скажет, что меня не спасти».

Но со Стахом не должно быть страшно. Не так. Не поэтому. Им и так рядом друг с другом — до сорванного пульса. Он говорит:

— Я никогда тебе не скажу, что ты потерянный. И не поверю — ни за что — если кто-нибудь скажет мне. Я начищу идиоту рожу. Честное слово. Даже если это будет твой психиатр, — он усмехается.

Тим — невольно. Тоже. Закрывается рукой. Шепчет:

— Дурак.

Стах вспоминает, как сегодня ждал Колю, а тот собрался слишком рано, слишком стремительно. Говорит:

— Я люблю твои странности. Сначала бесит, а потом мне дико, что их нет у других. Как будто в мире сбой. Как будто залагала матрица.

Тим блестит обсидианом глаз, смотрит ласково. Стаху не нравится — насколько.

— Я люблю, как ты смешишь меня.

Кошмар. Ужас. Кранты.

Стах не знал, что это прозвучало — так, что это почти про любовь. Он пытался с Тимом о Тиме. А тот не хочет о себе — хочет отдавать.

Стах не понимает, что ему теперь делать и куда бежать. Отходит, вышагивает круг по комнате, запрокинув голову. Возвращается, прячет руки в карманы. Не смотрит на Тима, особенно на его реакцию, только — себе под ноги. Поясняет без охоты:

— Падать надоело… Решил пройтись…

Тим пытается — удержать смех. Спрашивает:

— Помогло?

— Нет. Вообще нет. Спасибо, что спросил…

И Тим улыбается. Закрываясь рукой. Стаху приятно, что улыбается. Он теперь тоже, и отчаяние отпускает под напором момента.

VI

Стах слышит, как Маришка сбегает следом по лестнице. Он ускоряет шаг. Выходит на улицу первым. Ему нужно время и пространство для мыслей. Когда он вернется домой, он примется врать и держать оборону, а сейчас у него есть несчастные десять минут пути. Он не хочет никакой компании, не хочет объясняться за свои поступки.

Стах прокручивает цикл «почему». Снова и снова возвращаясь к очередному всплывшему однокласснику. Может, потому, что в прошлый раз Коля зацепил с одной фразы — и зацепил не зря.

Маришка настигает и хватает под руку. Стах цокает.

— Что ты хочешь?

— А ты? Что ты задумал?

Стах опускает взгляд и не отвечает. Он увезет Тима. Узнает правду или нет. А сейчас он сделает так, чтобы Тим не вернулся в гимназию.

— Какого черта ты «уладишь с Соколовым»?! С какого перепугу? Надо рассказать взрослым. Я не дам тебе это просто замять.

Стах выдергивает руку, тормозит. Он хочет разораться. Он проявляет заботу, понятно? Он отгораживает Тима от дерьма. Все эти люди не отгораживают Тима от дерьма. Они хотят его сбросить в море навоза и думают, что он поплывет. Да уж. Тим отплавал свое. Хватит. Натерпелся.

— Хочешь помочь? — спрашивает он. — Тогда уйди с дороги.

— Ты не имеешь права… Ты сам сделаешь только хуже. Ты не можешь так с ним поступить.

— Я сказал идти тебе домой, а не подслушивать. Это не твое собачье дело. Разговор окончен.

Она бьет его сумкой с учебниками, она кричит на всю улицу:

— Арис Лофицкий! Ты такая скотина! Эгоистичный мудак! Ты такой же, как Шумгин! Вы не помогаете! Вы не смягчаете! Вы заставляете его терпеть! Взрослые это закончат. Ты не взрослый, прекрати притворяться. Ты тоже ничего не знаешь!..

Стах вырывает сумку из ее рук, отбрасывает в сторону, хватает за тонкий пушистый ворот ни разу не зимней курточки. Маришка мигом затыкается и, разозлившись и раскрасневшись, тяжело дышит. Он цедит:

— Разговор. Окончен.

Он отпихивает Маришку. И едва поворачивается к ней спиной, она его толкает. И думает с ним драться.

Девчонка!

Да еще и такая хлипкая, на каблуках! На гололеде.

Ну-ну.

Стах хватает ее, подставляет подножку и укладывает на тротуар, словно куклу. И вдруг смеется над ней:

— Доигралась?

Она злится и думает его оцарапать. А когтища у нее ничего. Стах перехватывает ее руки. Смягчается:

— Марина, ты зачем такая боевая? Ты же девочка.

Маришка демонстрирует ему средний палец и говорит, что он:

— Сексист недоделанный.

Стах начинает хохотать. Она пытается вырваться, подняться и зарядить ему пощечину — и все одновременно. Он удерживает ее, прячет заледеневшие руки, покрасневшие на морозе, в тепле своих ладоней… и вдруг перестает веселиться.

Маришка плачет. Это еще больше ее злит. Она брыкается с утроенной силой. И слезы у нее черного цвета — и расползаются серыми дорожками по лицу. Стах театрально пугается:

— Марина, отставить истерику. Тебе нельзя, ты же будешь, как пугало…

— Ах ты!..

Она все-таки вырывается и все-таки заряжает ему по лицу. Он успевает закрыться руками до того, как попадет под барабанную дробь ее кулаков. И хохочет.

— Ну ты и сволочь, Арис!.. Просто форменный козел!

— Ничего себе, — впечатляется. — Это еще как?

— Урод рогатый, вот как!

Ему смешно, и она никак не может сопротивляться абсурду. Уже сама смягчается. Или смиряется, что он дурак. Перестает драться и спрашивает расстроенно:

— Ну и чего ты ржешь, мудила?..

Стах улыбается, смотрит на нее — с потекшей тушью, пожимает плечами. Потом говорит:

— Забавная ты.

Она пихает в ответ. Обижается:

— Еще теперь и «как пугало»…

Он снова хохочет. Она осматривается вокруг себя:

— Ну и куда ты бросил мою сумку?..

Стах подрывается с места, отыскивает. Тянет Маришке руку, помогает подняться. Интересуется:

— А ты не задубела? Ходишь раздетая.

— Ты раздетых не видел.

Стах не отрицает.

Маришка ковыряется в полученной сумке, где есть, кажется, все, но минимум учебников, и пытается оттереть тушь, глядя на себя в зеркало и размазывая грязь по щекам.

— Ну что ты наделал?!

Стах снова смеется, уже больше от того, что она — нахохлившийся воробушек.

— Да хватит ржать!

— Чего ты разревелась? — не понимает он.

— Мудак потому что!..

— А если конкретней?

Она не может конкретней и пихает Стаха, чтобы отвалил. Он усмехается. И стоит рядом, уже не настроенный с ней воевать. Потому что на самом деле… Она не из-за него. Она из-за Тима.

Плохо Тиму, не ей. Она ругается, что плохо. А Стах смеется.

Он серьезнеет. Дает ей шанс, который не дает ему Тим. И спрашивает, чтобы начать с чего-то:

— Как ты разговорила его?..

Она поднимает взгляд.

— А разговорила?.. — произносит как: «Ты с ума сошел?» — Из него собеседник, как из меня порядочная дева.

Стах прыскает.

— Разговорить любого можно, даже самую скрытную мразь. А котика — нет. Потому что он котик. Захочет — даст себя погладить. Не захочет — весь изогнется, зашипит и руки расцарапает.

Да. Похоже на Тима.

Стах наблюдает, как Маришка приводит себя в относительный порядок. Она показывает ему лицо со всех сторон, спрашивает:

— Все?

— Получше…

Она хмурится, но больше не пытается вернуть прежний вид макияжу. Вздыхает, закрывает сумку. Дышит паром на руки.

— А ты не знала о нем?.. Только с Шумгиным общалась?

— Я Шумгина еще лопаткой лупила в песочнице. Он потом пошел в тридцать вторую, а меня сюда отправили. Лучше бы в своей тридцать второй и оставался. Но нет, надо на врача, надо экзамены, сильная химбио база… Он всегда был заморочный, что высшее и все такое. Ну так-то, конечно, по оценкам их класс — образцовый. Половина — постоянные участники олимпиад. Нам вечно ставят в пример, что вот на год младше, а какие молодцы. Только эти молодцы всех своих классных террорят. У них еще вечно попадаются молоденькие дурочки с красными дипломами и какой-нибудь высшей квалификацией, а потом сидят и плачут… Мы лично наблюдали, как наша Алевтина отпаивала одну такую в лаборантской чаем, под коньячные конфетки…

— Алевтина — это?..

— Семенова. По биологии. Она без конца: «Ой, какой класс, какие умницы, как им не повезло»… Я считаю, они все мрази поголовно, а не умницы. Ходят, как павлины, и думают, что им все можно. Там такие стервозные суки учатся, просто тошнит… А котик не такой… Он, конечно, со своими тараканами, но он добрый, не высокомерный, не дурак. Надо, чтобы его папа из этого класса забрал. Чего он сам не уходит? Я уверена, что ему угрожают…

Стах думает. Возобновляет шаг. Маришка спешит следом и внимательно за ним наблюдает.

— Я поэтому и говорю… — начинает она.

— Он уйдет, — перебивает Стах. — Я увезу его в Питер.

— В смысле — увезешь?..

— В прямом. Мы уедем. И назад не вернемся. Если хочешь мне помочь, узнай, чем ему угрожают. Ты сделаешь свое — я сделаю свое. Если получится — хорошо. Не получится — я сам.

— Он не скажет…

— Значит, узнай не у него. Если «разговорить можно любого», разговори какую-нибудь «мразь».

Маришка тормозит на месте, издает какой-то странный звук, словно короткий скулеж, и спрашивает:

— И как я это сделаю?!..

— Придумай.

— Арис…

— Насчет Ариса тебе уже сказал. Разговор окончен.

VII

Стах встает у двери в квартиру. Прикрывает глаза. Выдыхает. Так, теперь самое сложное. Он вставляет ключ, проворачивает в замке. Блин, только бы не накосячить… Держаться версии, что сходили к врачу. Держаться версии, что получилось в стационар. Он может не быть радостным, если с Тимом неладно. Он может переживать. Он может, да?..

— Стах, почему так поздно?

Он прижимается к двери спиной. Натягивает на губы улыбку.

— Что случилось?

— Ходили с Тимом к врачу.

— Что сказал врач?..

Стах молчит. Она пугается. Он торопится:

— Ничего толком пока не сказал… Можешь… может… потом… навестим его на каникулах. Сделаешь пирожных. Ему нравится, как ты готовишь.

Стах следит за матерью с опаской. Она вроде не взрывается. Не начинает шуметь. И Стах понимает, когда буря стихла: он ляпнул вперед событий…