I
Вода отражает солнце. Света так много, что больно глазам. Стах щурится. Ему кажется, что на горизонте небо сливается с морем — или наоборот. Ветер сушит кожу. Стах облизывает губы — соленые на вкус.
Он снова поворачивает голову. Он снова смотрит — и не может перестать.
Голос едва различить среди таких же — незнакомых, он слишком далеко:
— Ты не идешь?
Мальчишка поднимает взгляд — со страницы. Щурится, закрывается от солнца рукой. Качает головой отрицательно.
Стах встречает взгляд его глаз — и прячет свой, ощутив озноб, хотя утро клонится к обеду, изнывая от жары. Потом он не выдерживает и просит — еще: уставляется снова, хотя знает, помнит — больше этой встречи не выйдет. Ни сегодня, ни завтра. И в какой-то момент Стах осознает с соленой обреченностью — под вкус губ, под вкус бриза, что у мальчишки лицо Тима.
— Аристаша, — зовет бабушка. — Аристаш, ты встаешь?..
Но бабушка так никогда не зовет.
Стах выныривает из сна, как из воды. И с таким усилием, с таким отчаянием, словно собирался тонуть.
— Ты хорошо себя чувствуешь? Будильник звонил пять минут…
Стах не позволяет мозгу определять, как тело чувствует себя. Почти сразу садится, почти сразу протирает глаза. Почти сразу находит удобное оправдание:
— Конец года.
— Это все потому, что начались эти твои вечеринки, друзья… Никакого времени на отдых.
Как хочется на вечеринку или к Тиму, чтобы появилось время на отдых, кто бы знал…
II
Стах умывается, чистит зубы. Силится вспомнить, что снилось. Это был даже не совсем сон. Больше воспоминание. Но оно уже давно перестало преследовать.
Почему в нем появился Тим?..
Странно залипать на читающих парней. В этом есть какая-то фишка? Или хотя бы логика? Или дело не в книгах?..
Он не улыбался. Все время прятался в тени и за текстом. Странный болезненный мальчик. Темноволосый.
Реагирует сердце.
Стах не может вспомнить, как выглядел мальчишка. Не спустя столько времени. Он тогда очень хотел подойти. Он так и не подошел. Ему бы скулить и ненавидеть себя. Потому что он начинает понимать…
— Стах, ты опоздаешь на тренировку.
Но скулить и ненавидеть себя ему некогда.
III
Как убедить Соколова?.. Собственные аргументы кажутся Стаху смешными, мелкими и неуместными. Соколов их снесет, словно карточный домик. Он не из тех, кто меняет решение, когда его принял. А Стах не из тех, кто имеет право указывать ему, что делать…
И если Стах не может указывать, не может доказывать, что прав, ему придется извернуться. Чтобы не его, а чужие аргументы показались смешными, мелкими и неуместными…
Соколов заполняет классный журнал. Стах ждет, когда свалит Архипова, провожает ее взглядом, убеждается, что она далеко. Наклоняется к учительскому столу, приставленному к его первой парте. Он спрашивает сразу:
— Андрей Васильевич, можем о Тиме поговорить?
В неприятный разговор лучше — с разбегу, как в холодную воду.
Соколов поднимает взгляд… рассеянно. Стах заранее готов отвечать на все его возможные претензии: да, поздно спохватился, да, когда уже вызван отец, да, за день до окончания срока. Он в курсе.
Но Соколов подпирает голову рукой и вздыхает.
— Ну давай. Поговорим.
Так даже проще…
— Зачем вам органы опеки? Вы же знаете, что его в интернате затравят.
Соколов смотрит на Стаха ласково и вздыхает.
— До интерната не дойдет. Зато отец очнется…
Стах замирает. С пониманием, что Соколов поднял ветер. Напугал Тима. Все. И, может, Тим чувствует. Потому что он тянет. Он не говорит отцу.
А даже если скажет… да боже, и что? Тим, конечно, плачет и молчит, но ему с этого что по сути, если не уговорить его уйти?..
— И чем тут поможет отец?..
— Документы заберет, — Соколов усмехается. А потом как извиняется: — Я не знаю, чем тут помочь. Чтобы не сделать хуже. Пусть лучше по-тихому. Может, и плохо, что по-тихому, что нет привычки за себя постоять. Но лучше так, чем причинять добро.
В этом есть логика. Не какая-нибудь идиотская. По этой логике можно решить с отцом. Можно даже в обход Тима. Соколов не разводит дерьма. Ни опеки толком, ни педсоветов, ни психологов.
Все бы хорошо, но маленькая загвоздка.
В обход… в обход не выйдет. Тим упрется.
Да и в целом. Неужели Тим не догадался? «Пап, забери меня, мне плохо здесь»? Он мог бы и не объяснять причины.
Причины, по которой… он все-таки держится за место, которое его убивает. Умудряется балансировать на грани вылета, выдерживает угрозы от учителей и внутренние в классе.
Стах не знает, почему его хватает, когда он везде «как в стае голодных стервятников». Стервятников и шакалов. Они клюют, дерут, ломают пальцы — и хохочут. Но каким-то чудом его хватает. И, пока хватает, никто не вынудит его уйти.
— Вы думаете, что прокатит? И что ему скажет отец? «Тиша, давай ты уйдешь». Тим кивнет, считаете?
— Это же добровольно-принудительно, Лофицкий. У него нет выбора.
— У Тима-то? — Стах усмехается.
Соколов серьезнеет. По его идеальной формуле ползет трещина, надламывая решение. Но он продолжает отстаивать единственную идею, к которой пришел:
— Вот Лаксину больше делать нечего, как оставаться…
— Вы не знаете. Никто не знает, что у него за причина. Возвращаться год за годом. Вам логично? Чтобы он ни разу не заикнулся о переводе. Он же не дурак, ну в самом деле.
Соколов поднимает взгляд на Стаха — и уже раздраженно. У Стаха план пожизнеспособней. Он уже решил за Тима, когда задумал его увезти. Он решил, что обрубит все корни:
— Вы не думали, что вероятней оставить его на второй год? За прогулы, за что угодно…
Тим может возразить отцу. Системе — нет. Никто не остается на второй год в первой гимназии. Если «остался», вручают документы — и выставляют за дверь. Не потянул — свободен: любая средняя школа города на выбор. Тима выпрут. Нет гимназии — держит только отец. К отцу можно приезжать на каникулах, можно ему звонить. Они все равно почти не видятся: Тим по факту один.
— Ты, конечно, рассуждаешь так… радикально. Проще это решить с отцом. Чтобы не терять год, не идти в новую школу с репутацией второгодника. Нарисовали бы Лаксину оценки и отпустили с миром…
— Тим не впишется в ваш «хороший план». Он поплачет, потом что-нибудь придумает. Как десять лет придумывал…
Соколов смеется — и с каким-то надломом, надсадно.
— Лофицкий, я тебя прошу… Занимайся уроками. А Лаксина, пожалуйста, оставь на моей совести.
Нет. Ни хрена. Так не пойдет.
Но звонок звенит вперед возражений, звенит, как хохочет: не выгорело, облажался.
IV
Нельзя сказать Стаху «нет», когда он пообещал. Не кому-нибудь пообещал, а Тиму. Тиму, когда тот считает, что ничего не получится. Стах терпеливый. Он может выждать весь урок, он может выждать перемену, если Соколов занят, и еще один урок затем.
Он остается на месте, когда другие выходят. Соколов заранее этим фактом недоволен.
— Лофицкий.
— Дайте мне месяц.
Соколов вздыхает. Но ждет пояснений.
— Тим где-то с месяц пробудет на дневном стационаре. У нас с ним был уговор после того, как он грохнулся в обморок. Оставьте его в покое. На месяц. Он все равно не будет ходить. Если ничего не выгорит, я сам с его отцом поговорю. Без органов опеки. То, что вы придумали, — это не по-тихому, это устраивать с Тимом войну. С ним бесполезно воевать: он немой пацифист. Он пойдет на эшафот охотней, чем сдастся.
Соколов смотрит на Стаха внимательно. Долго. Думает. Вдруг усмехается, качает головой.
— Ты ж не отстанешь, поди?
— Не отстану.
Соколов кивает. Двигает календарь ближе к себе, сверяется с датами.
— Не врешь мне? Про стационар?
— Не вру.
Соколов вздыхает. Смиряется. Он не меняет решения. Он оттягивает его. Может, от того, что нет ничего приятного в этих поганых решениях — о человеческой жизни.
— Месяц. Не больше.
Стах срывается с места.
— Лофицкий, — Соколов тормозит его уже в дверях. — Справки чтоб все были. И без дураков.
Фразеологизм обретает новые смыслы. Стах не знает, как такое пообещать. Чтобы с Тимом — и без дураков.
— Справки будут, — ну… это-то он гарантировать может.
Он вылетает за дверь, но замедляет шаг через пару метров. Возвращается и, заглянув обратно, говорит:
— Спасибо.
V
Влетать к Тиму с хорошими новостями, разумеется, надо так, чтобы он растерялся, испугался, побледнел и не смог двигаться. Обхватив его лицо руками с порога. С хитрющей физиономией.
Тим ничего не понимает.
— Ну же, угадай с трех раз.
Тиму сложно — в угадывание и в мыслительный процесс. Может, от неожиданности. Может, еще почему-то. Он тупит. Но честно пытается. И через маленькую вечность, обшарив Стаха взглядом вдоль и поперек, чуть слышно спрашивает:
— Уладил?..
Стах кивает — и расплывается во все тридцать два.
— Нет… — Тим не верит.
— Да.
Тим размыкает губы. Изумленно. Как будто его пытаются надуть. Стах хохочет.
— Что ты сказал?..
Стах отпускает Тима, прикладывает палец к губам. Ничего не объясняет и раздевается. Тот все еще не двигается с места. Стаху нравится. Он как будто превратил воду в вино.
— Арис…
Стах наклоняется снять ботинки и балансирует на одной ноге. Тим садится перед ним на корточки. Заглядывает в глаза. И на серьезных щах произносит что-то не то:
— Ты самый лучший, знаешь?
Стах теряет равновесие. В прямом и переносном смысле. Потом возвращает себе усмешку.
— Конечно, — отрекается. — Почетный чай победителю. Вернулся с щитом.
Тим рассеянно следит за ним — дураком. Говорит на вздохе, как будто смирившись:
— Дурак…
VI
Тим очень тихий. Ждет чайник. Грустит. Стах встает с ним рядом. Толкает плечом. Тим жмется ближе, тянется обнять. Стах щекочет его бок, чтобы отстал. Тим изгибается. Расстраивается:
— Арис…
— Ну чего ты? Получил направление?..
Тим слабо кивает. Без охоты говорит:
— Теперь придется лежать в больнице…
— Полдня, — усмехается.
— Опять все руки исколят…
Стах собирается запечатлеть белый сгиб локтя раньше, чем исколят, берет в плен тонкую руку; плотно обхватив запястье пальцами, ведет вверх по коже и задирает рукав. Потом спускается вниз — теплом ладони. Тим весь покрывается мурашками. Его смешно передергивает. Стах прыскает.
— Что ты? Растаял?
Тим не понимает прикола. Стах имел в виду, что он ледышка, но прозвучало как-то неправильно…
— Не в том плане… — пытается.
Но Тим ему отвечает:
— А я — в том…
Тим.
Стах силится не улыбаться, скрещивает руки на груди, отворачивается. Он ставит в известность:
— Все. Нет. Я не говорил — ты не слышал.
— Как обычно…
Стах уставляется на Тима. И за что опять прилетело?..
— Не понял.
Тим не отвечает. Опускает рукав, стискивает запястье. Стах спрашивает вперед ожидания:
— Не поделишься мнением?
Тим задает вопрос, как если бы спросил, сколько градусов на улице:
— А тебя интересует?
— Представь себе.
Тим молчит и не делится.
VII
Вскипает чайник. Тим разливает, «накрывает на стол». Садится. Сегодня даже ухаживает за Стахом и сам ему кладет пакетик в чашку. И чашку заботливо к нему двигает. Ну просто верх гостеприимства. Стах улыбается. Приземляется рядом. Напоминает:
— Я все еще жду.
— Чего?..
— Мнения, Тиша.
— Зачем?.. — не понимает. — У тебя есть свое.
— Ты вот сейчас стебешься или что?..
Поставив локоть на стол, Тим зажимает между пальцами пару сантиметров воздуха, мол, чуть-чуть. Стах не ожидал. И растягивает осуждение в гласных:
— Котофей…
— Ты же начнешь отрицать…
Стах протягивает ему руку, чтобы заключить пари.
— Спорим?
Тим, подумав, помедлив… сжимает ледяными пальцами ладонь и спрашивает, бесстыже уставившись Стаху в глаза:
— Поцелуешь меня, если проспоришь?
.
Жизнь определенно не готовила Стаха к Тиму. Он не знает, чего делать: ржать, пасовать или встать и выйти. Он усмехается, с шумом вдыхает, уставляется в потолок. Спрашивает потолок, за что. Потолок, как водится, не в курсе. Стах переживает глубоко в себе несколько секунд смеха и ужаса. Выдыхает. Решает:
— Если проиграешь ты, ответишь на любой вопрос. Молчание не принимается.
Тим кивает. Они отпускают друг друга. Стах складывает руки, как прилежный ученик, и наклоняется вперед, готовый слушать мнение. Тим выдает:
— У тебя эти двусмысленные фразы… почти с начала знакомства…
Чего?..
Стах насмешливо хмурится и просит конкретней:
— Например.
Тим задумывается. Наматывает ярлычок от чайного пакетика на ручку чашки. Потом он вспоминает:
— Ну вроде того раза… когда ты спросил: «Хочешь неловкий комплимент твоему одеколону?»
— И что в этом такого?
Тим спрашивает взглядом Стаха, не дурак ли он. Стах не дурак. Но… может, такое обычно не говоришь другу. Наверное. Откуда Стаху знать, что говоришь другу, а что — нет, когда у него Тим?.. А у Тима приятный одеколон. Подумаешь, сказал. Он вообще пошутил тогда.
— Я не пользуюсь одеколоном…
Стах не понимает. Потому что… Тим хорошо пахнет, приятно. Но он не успевает задать вопрос, Тим продолжает:
— Или когда ты писал что-то такое… «Цветы дарить, конфеты?» Потом принес шоколадку…
— Ну, было дело. Только это не считается: Софья ее скоммуниздила.
— Или как после нашего побега. Ты спросил: «Если тебя поцеловать, ты оттаешь?»
Вот Тим выдумывает, чего не было.
— Я пошутил и уточнил, что в щеку. А перед этим заявил, что ты как маленькая девочка…
— «Будешь моей физикой».
— Ты же занятный. Как сложная задачка…
— И часто я тебя занимаю?
Сердце пропускает удар. Стах прочищает горло и спрашивает:
— Что?..
Тим тянет уголок губ, склоняет голову, смотрит на него умиленно, пытаясь не разулыбаться, и спрашивает осторожно:
— Звучит как флирт?..
И до Стаха доходит, что эта фраза — тоже его.
Тим тушуется. Потом отводит взгляд, говорит тише:
— У тебя в целом такая манера общения… как будто ты… ну, подкатывал.
— Так, нет. Котофей, это твое личное мнение. Двусмысленными фразы сделал ты.
Тим кивает. Делает глоток, растягивая момент.
— Ты проспорил.
Стах смотрит на Тима, как если бы тот влепил ему пощечину. И это он еще не вспоминает, на что именно спорил. Тим поймал его. Стах не знает как. Хотя… Все началось с дурацкого…
— Это нечестно. Ты просто схитрил. С самого начала. Не одеколон, серьезно?
Тим закрывается рукой и силится не улыбаться.
— Тиша, ты не можешь так пахнуть…
— Как?.. — Тиму забавно и неловко, а Стаху неловко — и только.
Откуда он знает — как?.. Не скажешь же, что Тим пахнет севером. Как?.. Так… Холодным летом. Сопками. Пряным горчащим воздухом, когда морось. И солнцем, нагревшим камни и ягель. И ветром, когда в это солнце, хотя оно жжет кожу докрасна, застужаются терпкие ветви просто от того, что они выше земли. Выше города. И очень близко к небу. Тим вызывает это чувство — высоты. Когда перехватывает дыхание и учащается пульс.
— Я правда ничем не пользуюсь. У меня потом начинается раздражение…
Стах ждет, когда Тим улыбнется и перестанет его водить за нос. Но Тим не улыбается. Он думает, пытается понять:
— Может, это гель для душа?..
— Чего?..
Тим поднимается с места. Оставляет Стаха одного, со всеми этими мыслями. Но приносит гель раньше, чем они поглотят. Стах принимает с опаской. Открывает. Вдыхает.
Черт. Возьми. Это Тим… но… иначе.
Запах Тима мягче, хотя более наполненный. Стах читает, чего написано, под «Морозной свежестью». Шалфей и какая-то, бог весть откуда, акватическая нота. Севером там даже не пахнет. Не должно.
— Оно? — спрашивает Тим.
Стах не верит. Хуже ведь уже не будет, так? Он уже в любом случае опозорился.
Он идет к раковине. Выдавливает на ладонь немного геля. Включает воду, намыливает руки. Эксперимент в том, что, может, на коже иначе. И в том, чтобы проверить, насколько остается сильный запах.
Итак, он смывает, вытирается. Подносит к носу.
Все еще не Тим. И Стах не тащится. Просто мужской гель для душа, да, приятней многих, но… ничего особенного. А у Тима…
А если…
Это запах его тела?.. Смешанный с запахом геля.
Кранты.
Тогда… Стаху нравится, как пахнет Тим. Тогда… не важно, чем еще, если Тимом. Это не то же, что одеколон. Тим — не парфюмерия. Над ним не бились эксперты. Стаху нравится, как пахнут его вещи, его комната, его постель…
Он оборачивается — и оборачивается пораженный. И обиженный. Словно Тим специально.
Тим не в курсе: он сосредоточенно шуршит фантиком, разворачивая конфету, и разламывает ее надвое. Стах цокает на него, отводит взгляд. Возвращается за стол, двигает ему гель: пусть забирает. Уносит. И чтобы Стах никогда больше не видел.
Тим отвлекается от конфеты. Наблюдает за ним. Стаха тянет заявлять на чужой манер: «Отвернись».
— Ну что ты расстроился?..
Стах цокает.
Тим затихает и, подумав, произносит чуть слышно:
— Это было для спора. Ради спора. Не знаю… Не надо. Если не хочешь.
Стах сначала тупит. Потом вспоминает, что с него теперь поцелуй. Загорается. Злится. Но дело не в этом… Дело в том, что Тиму не обязательно называть Стаха дураком, чтобы он дураком себя чувствовал.
Тим расстраивается следом. Смягчается, спрашивает:
— Хочешь, скажу тебе что-то стыдное?..
Стах, не уверенный, что хочет услышать, все же ему кивает, разрешает.
— Я был уверен, что… ну… после нового года, — тут Тим зависает, потому что не может подобрать слов. Потом вообще уходит куда-то в сторону: — Я даже не понял. Что ты отшил меня. Сначала…
Тим вмораживает Стаха в стул.
— Да я… после нового года… это было как предположение: «Тим, кажется, хотел поцеловать меня». Это не было, как… Это то, что видишь ты. Это не то, что вижу я. Когда ты на розу обиделся, я нашел причину в чем угодно — и только в последнюю очередь в этом…
Тим грустно улыбается. Кивает.
— Я дурак, — повторяет что-то, что уже говорил — и в такой же момент, на этом же месте. — А самое худшее, Арис… Я иногда не понимаю, то ли действительно я и мне кажется, то ли дурака из меня делаешь ты…
Стаху жаль Тима. Жаль себя. И вообще все время жаль. И что теперь?..
Может, Стах не из Тима делает дурака…
— Так. Нет. Тиша. Ты… Слушай. Я…
«До меня сегодня дошло, что мне, может, нравятся парни». Ну как? Озарение. Здорово звучит, хорошо? Пора Стаха расстреливать или еще нет, если он не совершил никаких преступлений?
— Блин. Тиша. Вот это все равно что я бы жил-жил с мыслью, что фэнтези — чепуха собачья, и его придумали какие-нибудь извращенцы, а потом ты появился — и ты эльф. Я слышал про острые уши. Но твои острые уши ни хрена мне не говорили. Я мог их объяснить, да хоть твоей врожденной особенностью. Мне, может, до тебя затирали, что, если эльфы существуют, значит, они все поголовно больные, ненормальные и отличаются от остальных. Но ты ничем не отличаешься, кроме того, что твои уши — острые. Вернее, блин, конечно, ты отличаешься, но это не плохо, наоборот. И это было не о том. До того, как ты отшил Архипову и она мне заявила: «Твой друг эльф». А я такой: «Нет, заткнись, это неправда». Но это правда, и до меня доходит, в каком плане ты сказал: «Мне не нравятся люди». И это значит, что я тоже — того. Но мои уши не острые.
Тим поджимает губы и честно пытается не рассмеяться. Он закрывает рот рукой. Блестят его дьявольские глаза. Стах ненавидит Тима. И не может понять: он оборзел или что. То есть Стах тут старается, распинается, а Тиму — хаханьки?
— Арис… — Тим изгибает брови просительно — и честно старается. — Не обижайся, пожалуйста…
Стах не знает, что на это отвечать. Цокает. Отворачивается.
— Ну прости… — у Тима виноватый тон. — Это просто очень забавно…
— Конечно. «Забавно». Тебе не скажут: «Блядская рыжая кровь», — и не проведут ритуал сожжения.
Тим перестает улыбаться. Стах отклоняется назад.
Нахер Тима. С его гелями для душа и якобы «подкатами». И дурацкие сны. Как вовремя, ха-ха-ха. Просто нахер.
VIII
Тим сначала чего-то ждет. Что, может, Стах отойдет. Стах и сам бы рад отойти. В целом. Но сидит на месте и грузится.
Заскучав, Тим разворачивает очередную конфету. Косится на нее, словно собрался отыскать в ней смысл жизни. Наверное, у него получается. Иначе почему он зовет?
— Арис?..
Что еще?
— Если врожденное, наверное, даже хирургия не спасет?.. Уши останутся острые. Визуально, может, и нет… но в принципе…
Стах цокает.
— Хватит ржать.
Тим переводит взгляд с конфеты на дурака и ставит его в известность:
— Я даже не улыбаюсь.
Аргумент. Стах затихает. Но легче ему не становится.
Тим не помогает. Ни в чем. Даже с самим собой. Он нагружает Стаха вопросами — и не дает ни одного ответа. У Стаха болит голова. От Тима. От стресса. В целом. Он трет пальцами лоб.
Он устал бегать. Тим уже ни при чем.
— Как ты понял?
Тим реагирует на него с сочувствием. Потом задумывается, зависает.
— Ну… это не было понимание… это было как… «всегда знал». А потом оказалось, что у меня по-другому и неправильно…
— И тебе нормально? Ты как-то… Почему ты спокоен? Почему так просто это говоришь…
Тим тянет уголок губ. Он не смеется, он… может, наоборот.
— А судьи кто?.. Если из-за всего злиться и все отрицать, можно самого себя свести с ума…
— Ага. Или можно принять и ждать, когда сведут с ума другие. Зашибись перспективы.
Тим откладывает конфету и серьезнеет. Он наклоняется вперед. И когда он начинает говорить, Стах прекрасно понимает, что Тим знает лучше других:
— Они не стихнут. Никогда не стихают. Но, если ты выбираешь других, ты уже не выбираешь себя.
IX
Это такая странная двуликая фраза. Стаху кажется, что Тим себя не выбирает, если остается в классе. Стаху кажется, что все-таки выбрал, если по-прежнему держится. Он думает об этом, как о чем-то, что важнее его внутренних конфликтов. Он хочет спросить: это вызов самому себе, попытка выстоять? Может, Тим проповедует христианское смирение и считает свою жертву очень осмысленной?..
Тим стоит, прислонившись к комоду, и удерживает пальцами часы. Стах застывает на пороге уже одетым. Он говорит:
— Я тебе проспорил, но все равно спрошу…
Тим поднимает взгляд.
— Кого ты выбрал?.. Когда остался в гимназии.
Тим сначала теряется. А потом… вместо того, чтобы замолчать и запереться в себе, грустно улыбается.
— Решаешь задачку?..
— Ты самая сложная головоломка в моей жизни.
Тим отводит взгляд. Затихает. Потом сознается:
— Я сначала думал: у тебя завышенная самооценка…
— Тиша, — умоляет Стах, — с тобой моя самооценка где-нибудь в подвале: прячется и даже не надеется.
Тим слабо хмурится и не верит. Продолжает о своем:
— Помнишь, ты перечеркнул «самооценку», исправил на «увлеченность»?
— И ты опять видишь двусмысленность? — Стах смирился.
— Нет, это я к тому, что… никто такого для меня не делал, никто не был со мной… настолько упрямым.
Тим режется внутри. Стах снова исправляет, как подписывает себе приговор:
— Увлеченным, — и усмехается.
— Да…
Стаху странно, что никто не видит, какой Тим, странно, что его задирают, странно, что он настолько магнитит. А с другой стороны… ему нравится, до жжения, до безумия, что Тим для него, что больше к нему никто не пробьется.
Он смотрит на Тима. Тот ловит взгляд. Тушуется. Чуть кивает на дверь, мол, давай, свободен. А у Стаха схлопывается все пространство до метра между ними. Ему кажется, что полумрак давит и бьется электричеством.
Если поцеловать Тима — это кого выбрать? Себя или его?..
Страшнее этого вопроса только: «Кого выбрать, если не поцеловать?»
Стах не может решиться. И хочет, чтобы Тим подал сигнал.
Но Тим теряется. И прячется. И визуально уменьшается. И просит его:
— Иди.
Стах идет.
К нему.
Подхватывает точеный подбородок пальцами. Тим напрягается.
Стах ждет, когда станет так страшно, чтобы больше нельзя было терпеть, чтобы пришлось что-то делать.
Целовать или бежать.
Тим размыкает губы. Тянется навстречу, но потом останавливается и ждет. И только потому, что он ждет, Стах уже не соскочит.
И он целует в уголок губ, в остывший след улыбки. Отстраняется, наблюдает, как чернильные ресницы перестают трепетать и Тим открывает глаза.
Можно в них падать. Как в бездну. Стах бы сказал, что лучше без обратного пути, но обратного пути и так больше нет.
Стах говорит охрипшим голосом:
— Я проспорил. А ты не уточнял, как именно.
После такого, конечно, нужно удирать. Со всех ног. Но Тим удерживает рядом. И просит своими невозможными глазами. Он постоянно о чем-то просит. Но Стах не может дать и половины. Или… так думает, потому что Тим, напугав его до онемения, до потемнения, произносит:
— Семью. Я выбрал семью…
Стах замирает.
— Что?..
— Это ответ на твой вопрос…
Да Стах понял. Он не понял — в каком плане семью?..
X
Стах спускается. Все ниже и ближе — к земле. По черным ступеням среди черных стен. С чувством, что чуть не умер. Но он не умер. У него сбоит дыхание. Сбоит пульс. У него вообще как-то в последнее время сбоит жизнь.
И ничего плохого не случилось.
И случилось все плохое, что могло…