I
Завтра день Святого Валентина. Стах об этом узнает последним — из обрывков разговоров. Вообще, ему хватает дел сердечных и без дат. А еще он эту дату никогда не воспринимал всерьез. Вот никогда. А тут… Стах усмехается и спрашивает неполадки в организме: «Зараза, что же ты екаешь?»
С сожалением он вспоминает, что, получается, мать сегодня готовит… свои кондитерские кренделя. Завтра принесет… на чаепитие. У восьмого «А» сплоченный родительский коллектив: они отмечают все, что могут отметить. Им лишь бы выпить и поесть… ну, чаю с плюшками, естественно.
А раз день влюбленных, Архипова, самая ответственная староста в мире, уже по традиции мучает вместе с подружками Антошу. Она ставит локотки на его парту и дует губы:
— Ну девушка-то у тебя есть? — потому что у него нет. — Дама сердца? Отправить валентинку…
— Мне не нужна девушка. Она будет меня отвлекать от учебы.
— Не отвлекать — это к рыжему.
— Эй, рыжий, ты, наверное, с учебниками спишь? В обнимку…
Стах тщетно повторяет про себя даты. Он готов к проверочной по истории ровно наполовину.
— Может, вам начать встречаться? — продолжают шутить девочки. — Вон какой тандем у вас на конференции образовался…
Стах думает, что это не смешно ни разу, его тошнит от одной мысли об Антоше, в каких бы отношениях они ни состояли. Он глухо рапортует с первой парты:
— Протестую.
— Вы лучше бы учились так, как языками чешете, — говорит Антоша. — Ты, Архипова, вообще трояк по физике отхватила за прошлую четверть. Не староста, а позорище физмата. Учебой бы своей озаботилась, а не выясняла, кто и с кем.
— Ой! — задирает она нос. — Какой скучный! Рыжий-то понятно: он — для науки, а ты…
— Я думаю: рыжему хорошо с Соколовым, — вставляет еще одна. — Они на своей физике постоянно воркуют.
— Точно-точно! — загорается Архипова. — Соколов чуть не капает слюной, когда рисует ему пятерки в журнале! И после уроков они вечно остаются…
Судя по оживлению — ярко представилось. Нет, ну кто бы мог подумать: отличник-физматовец с доски почета готовится к олимпиадам. Как оно, блин, подозрительно.
— Вам надо к психологу с этим, — говорит Антоша. — Больные.
— Мы-то больные? Зубрилы.
— Задроты.
— Ботаники.
Звонок их прерывает. Стах с видом скучающим обводит соседскую Антошину парту взглядом. Антоша делает большие глаза и крутит пальцем у виска. Стах тяжело вздыхает, съезжает на стуле вниз и строит вид, что его — не касается.
Пока они пишут дату в углу листка и заодно называют себя любимых к ней в довесок, Архипова толкает Стаха под руку, и тот, чиркнув великолепный зигзаг в своей двойной фамилии — ровно по тире, поджимает губы в улыбке и шумно выталкивает воздух через нос.
— Рыжий, я так и не поняла: ты Шесту валентинку пришлешь? Раз вы два одиноких…
— А ты другу моему пришлешь? Ну, «который брюнет».
— Вот и пришлю, — обижается Архипова.
— Попробуй, — бросает вызов — всем сразу, включая адресата и себя.
— А вот и попробую! — Архипова толкает наглого Стаха, почему-то, видно, убежденного, что ее дело прогорит. — Попробую, понял?
— Архипова, Сакевич! — одергивает учительница. — В самом деле… что на вас нашло?..
— Это Архипова с цепи сорвалась валентиновой, — вставляет Антоша. — Отсадите ее от нормальных людей: мы учиться хотим, а не тройки получать по физике.
Класс давит смешки. Больше над Антошей, чем над Архиповой. Учительница, поправив очки жестом очень оскорбленным, дарит им укоризненный взгляд. Потом она снова возвращается к доске — дописывать темы вариантов.
Архипова, улучив момент, наклоняется вперед, чтобы Стах не мешал ей, и смотрит на Антошу с самой злобной физиономией, какую придумала, а тот обнажает зубы в довольной отомщенной улыбке. Она грозит ему кулаком.
Стах трет глаза пальцами с утомленным видом: вокруг него одни пропащие.
II
Вечером, когда Стах сидит за уроками, он осознает масштаб беды. Мать суетится, запекает сладости, выбирает наряд на завтра. Без конца вбегает к нему в комнату и вертится то у зеркальной дверцы его шкафа, то перед ним.
— Ну как?
— Что ни наденешь, все к лицу, — отвечает он дежурно и дежурно ей улыбается.
Стах воспринимает февральский праздник, как личное оскорбление, и солидарен с отцом, который наблюдает суету матери с колким замечанием. Он тоже не понимает.
Он ничего не понимает. Да хотя бы в дурацком учебнике. Тим ходит по комнате, трогает стены пальцами, стоит у подоконника, сцепив перед собой белые руки, пристает с поцелуями и хитро улыбается, зажав ложку, перепачканную кремом, между зубов. Кранты…
III
До обеда во все перемены то и дело у розовых ящиков, обклеенных сердечками, возникают гимназисты. Это еще что… Они потом будут срывать уроки беготней и оживленным шепотом.
И точно: после обеда пара девчонок стучится в кабинет и вбегает в белоснежных платьях. У одной из них за спиной небольшие крылья. Вот они — ангельские почтальоны. Раздают записки и открытки.
Стах скучает, подперев рукой голову, скашивает взгляд на Архипову — вся светится. Ей наприходило от подружек. Она посылает им в благодарность воздушные поцелуи. Стах представляет, какой бы шквал шуточек обрушился, если бы подобную ерунду вытворили мальчишки.
Тим, наверное, тоже получил дурацкие сердечки… Стаху это неприятно. Тим к тому же не появлялся ни в библиотеке, ни в обед. Сегодня такой день, что, может… ну, может, он из-за Стаха. Вдруг он еще обиженный?
IV
Весь учительский стол в валентинках… Стах замечает, когда садится на свое место. Соколов, проследив за его взглядом, улыбается ему и вздыхает:
— Да… великий коммерческий день. Тебе не надарили?
— К счастью, нет, — усмехается.
— Может, и к счастью… — соглашается о чем-то своем.
Стах сбегает из разговора в раскладывание канцелярии. С видом очень умным и ответственным роется в тетради и в учебнике. А глаза у него застывают без движения. Соколов не уличает, только качает головой.
— Смотри, чего покажу, — достает файлик, набитый валентинками, кладет перед собой на стол. — Это Лаксину моему наприносили барышни в ангельских нарядах.
Стах уставляется сначала без энтузиазма, а потом — впечатляется. Соколов у него интересуется:
— Ваши мальчишки получили открытки?
Стах усмехается:
— Без понятия.
— Что-то я не думаю, что Лаксин шибко роковой парень. Он сегодня не пришел. Видимо, чтобы обошлось… без этого. Даже не знаю: вроде неприлично читать. Вдруг у него фанклуб какой-нибудь, кто ж его разберет…
Стах смотрит на озадаченного Соколова: тот улыбается утомленно и грустно. Замечает внимательный взгляд, берет себя в руки — смеется.
— Чего делать-то, Лофицкий? Может, ты отнесешь ему? А там, глядишь, выбросите, не знаю… Вы вне гимназии-то общаетесь, поди?
Стах ощупывает взглядом враждебное пестро-розовое нутро файлика. Если Тим не пришел, наверное, он не хотел праздничного шума… и вот этого… Стах вспоминает о недавнем происшествии с потекшими ручками. Плавно отделяется, уходит во все то, что случилось затем…
— Ну чего завис? Отнесешь, нет? Или думаешь: не сто́ит? Вдруг там не все мусор…
— Ему вряд ли понравится, если кто-то сортировать начнет…
— Так наверняка: из него слова не вытащишь, уж письма его читать — совсем криминальное дело, потом прощения не вымолишь.
Стах усмехается, как будто услышал хорошую шутку. А затем снова сникает. Соколов задумчиво на него смотрит, ждет. Стах соглашается… честно — чтобы зайти к Тиму после уроков.
— Ладно. Если что — выбросим, правда что.
V
Мать забегает в кабинет, когда уже все в сборе и сдвигают парты. Улыбается классу — и каждому как будто в отдельности. Она, конечно, сегодня сияет. Но когда случалось иначе?..
Другие мамочки принимают от нее корзину со сладким, расхваливают. Она со всеми целуется, всем что-то говорит. Обнимается с Сахаровой. Та и боится ее, и души в ней не чает. Сейчас — больше второе: со Стахом она не косячила, а если мать пришла, она что-нибудь да организует — и обо всем позаботится.
А еще она с большой охапкой цветов. Отдает Стаху, чтобы раздавал девочкам. Он встает, как вкопанный: к такому повороту событий жизнь его не готовила… Но шут в нем уже знает, как стать еще большим посмешищем — и по собственной воле.
VI
Родительский комитет во главе с Сахаровой уже планирует кафе — и без детей. Мать думает отнекиваться. Это она зря… У Стаха другие планы. Он говорит ей:
— Тебе нужно отдохнуть — ты столько всего делаешь…
Женщины вокруг подтверждают, уговаривают. Пытаются перекричать оживленные голоса подростков. Гам стоит такой, что, наверное, на весь этаж слышно…
VII
Толпа с хохотом отдаляется, поднимаясь по улице вверх. Стах машет на прощание матери, немного затормозившей словно бы в нерешимости. Он дарит ей ободряющую улыбку, провожает взглядом и бредет в спальный район.
Сердце заранее стучится, как после пробежки. Еще и постоянно обдает жаром… Господи, словно в спину дышит… варевом из персонального котла.
Где-то на периферии сознания возникает вопрос: «И что там отмечают влюбленные, когда это больше похоже на пытку?..» Возникает на пороге, на пороге и умирает. Стах говорит себе: Тим непредсказуемый, может прогнать… особенно после того, что случилось. Конечно, не по себе.
Стах поднимается по лестнице и тянет за собой ворох маленьких внутренних смерчей.
И вот оно: после всех мучений день вознаграждает открытой дверью и растерянным Тимом. Или наказывает.
Скорее, наказывает. Потому что Тим как обычно.
— Привет… — произносит Стах в его тишину, а потом застывает идиотом, с которым не поздоровались — и не планируют. — К тебе можно?..
Тим удивлен. Он слабо хмурится и не понимает. Может, от того, что праздник такой… специфический.
— Ты чего пришел?..
Это как щелчок по лбу. Отрезвляющий. Стах облизывает пересохшие губы, опускает вниз голову, ковыряет пол носком ботинка. Потом веселеет.
— Гостеприимство — твоя лучшая черта.
Тим не реагирует.
— Я с подарками.
— Ч-чего?..
Стах держится бодрячком и усмехается:
— Что это, входной контроль? Тиша, ну в самом деле. Я к тебе на чай с плюшками, а ты ко мне…
Он хотел добавить — «задом». Как избушка на курьих ножках. В смысле — не пускает. Но оно как-то… в любых вариациях…
— Что?..
— Что-то не очень-то с тобой шутится… все чаще.
Стах обличительно щурится. Тим тормозит еще с минуту. Параллель неочевидная, хоть тресни, мало ли что там после его «А ты ко мне». Но Тим делает свои выводы все равно:
— Не потому, что твои шутки — по Фрейду?..
— Ты когда уже с ним завяжешь?
— Это возможно?..
— Думаешь: травма на всю жизнь? — усмехается. Вспоминает: — А ты не после него философов решил не читать до вуза?..
— Он вроде не философ.
Тим ставит Стаха в тупик. Стах защищается усмешкой:
— А обжегся на ком?
Тим с видом отрешенным — выходит из разговора. Это у него всегда изящно получается, как будто он не при делах. Несколько секунд он молча ковыряет обои на косяке. Затем рассказывает словно бы в тему — о Камю¹, а может, обо всех сразу:
— Как-то папа зашел, а я читаю «Постороннего»². Он посидел-посидел со мной, потом вздохнул — и говорит: «Ты бы в это не углублялся…»
Стах довольный — и хохочет, запрокинув голову. Тим поднимает на него взгляд, тянет уголок губ и, может, не в курсе, что тут смешного. Это самый смак, что он ненарочно. Стах любуется им ласково. Так, как если бы действительно разглядел — то, чего и Тим в себе не видит.
— Может, ты все-таки спасешь меня? От участи «постороннего».
— От этого спасаются?..
— А зачем еще я к тебе эмигрирую?..
Тим наблюдает за ним без звука еще пару секунд. И, наконец, решив для себя что-то, приглашает кивком.
VIII
Он зависает рядом, вертит часы вокруг запястья. Стах пробует разрядить атмосферу и, спешно раздеваясь, решает его веселить:
— Наши чаепитие сегодня закатили. Мать принесла цветы. Отдает мне при всех, мол, дари девочкам… — для пущей выразительности Стах театрально округляет глаза. — Как будто я должен за всех отдуваться.
Тим признаков внимания не подает, забирает куртку, вешает на крючок. Стах возвращает рухнувшую самооценку на место, достает Тиму из рюкзака пирожные, продолжает:
— В общем, я решил: если я сейчас, как она хочет, сделаю, меня поднимут на смех. Предлагаю всем викторину. Гоша Васильчук выиграл три цветка. Чтобы ты понимал, всего их было одиннадцать штук. Он загордился, как будто оно того стоило.
Стах замирает, наткнувшись на файлик. Произносит тише, уже без гримас:
— И еще… Соколов передал тебе…
Глаза напротив застывают. Напрягаются руки, полные дурацких пирожных. Шутки да сладости. И Тим, который не вписывается. Стах серьезнеет следом. Говорит:
— Надо посмотреть, что оставлять…
— Ничего, — отрезает Тим и уходит.
Стах все еще идиот. С которым не поздоровались — и не планируют. Он смотрит на идиотские валентинки и не знает, что здесь забыл, какого черта рванул, если его не ждут, какого черта сегодня, зачем? Мог бы отдать их и завтра.
Или не мог.
Он берет с собой в кухню неподходящую причину заглянуть в неподходящий день. Не тащить же обратно?.. Или домой…
Он кривит губы в усмешке. Еще одна тайна, покрытая мраком. Опять не обсуждается.
А впрочем, ничего у них не обсуждается…
Примечание автора
¹ Альбер Камю — французский писатель, философ, гуманист, получивший при жизни нарицательное имя «Совесть Запада». Философия Камю строится на том, что существование человека абсурдно и обречено на одиночество.
² «Посторонний» («Чужой», «Незнакомец») — дебютная повесть Камю. Наиболее точно ее главную идею сформировал он сам: «В нашем обществе любой, кто не плачет на похоронах матери, рискует быть приговоренным к смерти».