I
Очень болит голова. Стах не выспался, устал, заколебался и сделал домашку. Он просит, чтобы отпустили, и не просит о таблетке: либо одно, либо другое. Мать и так закатывает, что его сегодня почти не было дома.
Он бежит — валяться без дела, заниматься всякой ерундой, пить чай и отдыхать. И не думать, что там наврал Коля, единственный и неповторимый в своем роде «повстанец», сказал ли он что-то Маришке или обвел ее вокруг пальца. И не думать, как заявляться к бывшему однокласснику Тима, не вспоминать о шестнадцати шакалах, не решать. Хотя бы пару часов…
Но по дороге Стах вспоминает, что вчера Тима поцеловал. Тим мог навыдумывать и самостоятельно сменить статус отношений. У него на это были почти сутки.
Стах просто меняет одни сложности на другие. Другие кажутся ему не то чтобы проще, приятней и понятней… Но в общении с Тимом больше желания, чем необходимости, когда во всем остальном больше необходимости, чем желания.
Стах встает у двери и выдыхает, прежде чем начать стучать. Главное — не создавать неловких пауз. Чтобы без зрительного контакта глаза в глаза, объятий и невысказанной (или высказанной) тоски.
Тим открывает. Так быстро, что Стах не успевает морально сгруппироваться — и система выдает синий экран.
Сразу получается неловкая пауза, сразу глаза в глаза. Тим какой-то… не обычный заторможенный, а словно ждал и к двери подорвался, но хуже всего, что он…
Тим прижимается к косяку виском. Поднимает-опускает ресницы. В странном настроении. С мягкой полуулыбкой.
— Что с тобой?..
Тим закрывается рукой. Подозрительно — кранты, Стаху не нравится. Он Тима в таком блаженном состоянии да без причины видел только один раз. На всякий случай к нему наклоняется, чтобы проверить, не пахнет ли алкоголем.
— Все пьянствуете, Котофей Алексеич?
— Только не ругайся…
— Даже в мыслях не было. Ты с Мариной или всем составом?
— Только с ней…
Вот и отдохнул…
— Ладно, — Стах смиряется.
Сам открывает дверь шире, проходит, а то Тим не догадается — и придется торчать еще минут десять.
— Тиш, нет ничего от головной боли?
— У тебя голова болит?..
Стах снимает куртку и замирает, не выпутавшись из одного рукава, потому что Тим его ловит. Проводит рукой по волосам, заставляя боль — виться под его касанием, как кобру под магической мелодией заклинателя. Опускает ладонь на плечо и прижимается губами ко лбу, проверяя температуру.
.
.
.
— От головы можно вино, — предлагает Маришка.
Тим отступает. Стах ненавидит ее. Но приходит в себя, не соглашается:
— Голова мне еще пригодится.
— Боишься, что не сдержишься и начнешь Тимми зажимать по коридорам и углам?
У Маришки лукавый вид. Стах демонстрирует ей средний палец, но Тим опускает, просит:
— Арис…
Стах щурится на него обличительно. Вредничает, дразнит:
— «Тимми».
Стах слабо морщится. Его почти тошнит. Если выбирать из двух зол, «котик» звучит приличней. Хотя, конечно, может, имя ни при чем, а Стаху плохо, потому что он не спал больше суток.
II
Тим зовет ведьму «Мари». Стах не в курсе, как они до этого докатились, но почти ощущает атмосферу романтизнутой французской раскрепощенности под дешевое нефранцузское вино.
Эти двое обсуждают Маришкину очень активную личную. Вернее — Маришка обсуждает. Как сама с собой. Стах не горит желанием вникать, забирает у Тима из пальцев таблетку и запивает водой. Тим возвращается за стол.
Стах протупил и не успел сказать ему. Долго мнется, почему-то стесняется желания скрыться в комнате. Подходит, склоняется к Тиму и спрашивает разрешения шепотом:
— Можно я полежу у тебя?
Тим переключается. Полностью и основательно — на Стаха. Кухня за пределами их контакта гаснет, как если бы во всем мире вышибло пробки — и электричество между ними стало единственным источником света.
— Совсем плохо?..
— Терпимо. Просто хочу лечь. Можно?..
— Да, конечно…
Стах пытается свалить. Тим удерживает.
— Арис… Я сейчас приду, хорошо?..
— Блин, Тиша, не дури. Я просто как обычно.
Приперся к порогу, за которым не ждали.
— Нет, ты…
Тиму сложно, но Стах знает на каком-то телепатическом уровне, что он пытается сказать: «Тебе здесь всегда рады». Просто теперь есть Маришка. Дурацкая Маришка.
Нет, ладно. Наплевать.
Стах бежит из Тимовых рук. Мир включается обратно, разрастается.
И, как включается, Стах вспоминает уже в дверях, застывает.
— Только не переусердствуйте: тебе анализы, наверное, сдавать назначили?
— А… Боже, я забыл…
Стах кивает. Замечает краем глаза, как расплывается в улыбке Маришка. Сука бесячая. Стах говорит ей мысленно: «Да пофиг на тебя», — и валит, пока не начал вслух.
III
Стах падает на кровать, слушает собственное тело. Что-то дохрена всего повыходило из строя. Может, горит оборудование — и его пытаются тушить маленькие внутренние инженеры, матерятся трехэтажным, в сердцах кидают-взрывают огнетушители. От безнадеги.
И на фоне этой катастрофы Маришкин бубнеж. Стаха раздражает тембр ее голоса. Он прячется под подушку Тима. В прохладу под нее, в его запах. На мысли о запахе чего-то опять происходит — и становится стыдно, и лезет на губы идиотская улыбка. Стах просит улыбку отстать. Она ему сдается, и он ждет, когда боль перестанет.
Иногда в Маришкин монолог пробивается Тим. Очень тихо. И если на Маришку отзывается голова — пульсацией, то на Тима отзывается сердце. Зудящим волнением.
Стах выбирается из-под подушки. Щурится на лампу, расщепляя свет на золотые лучи между ресницами. Держит в себе это ощущение. Ощущение Тима. И, только боль чуть-чуть затихает, он закрывает глаза — и свет гаснет.
IV
Будят ласковые пальцы, гладят по голове. Стах ленится просыпаться, но выдыхает умиротворенно: боль перестала распирать черепную коробку. Он пытается выцепить Тима взглядом в пространстве, но почти сразу зажмуривается.
— Как ты себя чувствуешь?
Ничего. Он ничего не чувствует. Только Тима — где-то на уровне солнечного сплетения. Только его прикосновения — до приятной, но непробужденной дрожи. Пока мысль еще не проснулась, это похоже на рай.
Стах ловит Тимову руку, обнимает пальцами его запястье. Оно хрупкое, а кожа с внутренней стороны — крыло мотылька. Стах прощупывает под ней струны сухожилий — и они утопают внутрь под давлением подушечки большого пальца. Ему забавно:
— Тиша, у тебя такое запястье тонкое… Ты как соломинка.
— Или одуванчик…
— Что?.. — Стах насмешливо хмурится. — Почему одуванчик?
Тим ленится, растягивает буквы полушепотом — то ли сонно, то ли пьяно:
— Ну… он говорил: у меня такие толстые щеки… на таком то-оненьком стебельке…
Стах вспоминает, смеется. Больше на ощупь, чем на глаз, касается Тимовой щеки. Потом щурится и щелкает его по носу. Почти не промахнувшись. Протестует:
— Не толстые.
— Наверное, уже отсмеялся…
Стах улыбается, хотя это не очень весело.
Тим усаживается удобней. Потом скользит рукой вниз, угождая в ладонь Стаха пальцами — тоже хрупкими. Тот их удерживает, чтобы изучать.
— Я маленький всегда плакал в конце — так было жалко, что одуванчик рассмеялся и рассыпался…
Стах усмехается и вспоминает:
— Это все тупой кузнечик. Одуванчик с ним стал неправильный… — к концу предложения усмешка почти сходит на нет. Тим затихает, а Стах добавляет: — Почему мне кажется, что ты все детство проплакал?
— Не кажется…
— Грустный одуванчик… Крепкая соломинка.
— Дурак, — не соглашается Тим.
— Задело? — смеется Стах.
Тим молчит. Он не обижается. Стах знает, пока Тим продолжает гладить его руку вдоль пальцев и ладони — до щекотки. Потом Стах повторяет за ним, но Тим боится щекотки — и сразу хватает.
В квартире очень тихо. Стах бы открыл глаза, чтобы осмотреться и убедиться, что никого, кроме них, но вместо этого поворачивает к Тиму голову и фокусируется только на нем.
— Прогнал свою «Мари»?
— Наоборот…
— Она прогнала тебя? — Стаху забавно. — Тиша, это твой собственный дом…
Тим тянет уголок губ, поясняет:
— К тебе…
— Ко мне?..
— Да. Но, когда я пришел, ты уже спал. Не хотел тебя будить… Ты очень уютный. Потом, когда уходишь… у меня такое чувство, что я самый одинокий человек на планете.
Стах зажмуривается. Озвучивает специально для Тима:
— Ауч.
Тим улыбается голосом:
— «Задело?»
— Да. Ты очень задевательный. Задира.
Стах шутливо толкает Тима, чтобы отвалил со своими нежностями. Тим смеется.
Тим смеется.
Стах открывает глаза, чтобы видеть.
Тим все скрывает за рукой. Стах пытается забрать ее себе. Теперь у него обе его руки. Блеск обсидиановых глаз. Украденная улыбка, обнажившая ряд небольших зубов. И никакого спасения.
Тим опускает ресницы, обрывая зрительный контакт. Стах дурак: глаза в глаза — опасно, но не страшно. Страшно, когда недостаточно — и потом пялишься на губы.
Он сразу трусит. Сразу вспоминает, что надо бы домой. Сразу спрашивает:
— Сколько времени?
— Полдевятого.
Легчает. Тим становится меньшим злом из грозящих.
Стах произносит почти без эмоции, констатирует:
— Плохо.
— Поздно?..
Стах усмехается. Говорит:
— Смотря для чего… Смотря для кого…
Тим цитирует медленно, с сожалением:
— «It was too late for man, but early yet for God»¹…
— Безнадега какая-то, Тиша. Может, для бога никогда не настанет времени.
— Может, настанет именно что для него. Я сомневаюсь, что он спросит, готов ты или нет…
— На этот случай, — усмехается Стах, — лучше читать: «Не уходи смиренно в сумрак вечной тьмы»². Но я не знаю, как в оригинале.
— «Do not go gentle into that good night».
Стах впечатлен. У Тима еще толковое произношение. Гуманитарно отшлифованное такое…
— Обалдеть. Это вы на английском изучаете?
— Нет, это… — Тим слабо хмурится, словно обращать мысли в слова ему трудно, и ставит локоть на кровать, подпирая голову рукой. — Это из-за Светланы Александровны…
— Шапиро, по литературе?.. — Стах насмешливо изгибает бровь.
— Угу.
— Она вам на английском читает?
— И на немецком. Отрывки… Ей нравятся языки. Она как-то их так чувствует… что ты слушаешь и тоже влюбляешься…
Вдохновенный учитель с соцгума. Кому, как не ей? Там у них своя атмосфера… Говорят, гуманитарии еще сценки разыгрывают на уроках. Обществознания. Тьма.
— Знаешь, — добавляет Тим, — она иногда так вдумчиво разберет, что ты выходишь из кабинета, думаешь: боже, я понял русскую литературу… Потом садишься за сочинение… и просто… — конечно, очень сложно объяснить, что — просто: Тим закрывает глаза и неловко улыбается, поджимая губы.
Стах хохочет. Но почти сразу стихает. Стихает и любуется Тимом. Потому что он такой… чертовски… свой. Словно его высекли из камня. Специально. Может, даже для Стаха.
Но валиться в гипноз он не собирается. Закрывает глаза рукой, утопив переносицу в сгибе локтя. Понимает, что надо идти домой. Проблема, собственно, в чем?..
— Не хочу уходить…
— Я тоже не хочу, чтобы ты уходил…
— Придется ждать до Питера. Там не уйду. Еще достану. Будем ругаться. Ты скажешь: «Никогда ко мне не подходи».
— Тебя не остановит…
— Это правда. Меня уже не прогонишь, — усмехается.
Как там Тим сказал? «It too late for man»?
Стах задумывает — с иронией, но в сухом хриплом осадке выходит только обреченность:
— It too late for man… And too late for God. I guess I’m hopeless cause I’m a fucking fool³.
Тим не реагирует. Замирает даже пальцами. Стах думает: не слишком ли оно прозвучало? На чужом языке не так-то легко подбирать слова, чтобы за ними прятаться…
— Ты на стадии смирения?.. — спрашивает Тим.
— Я на стадии отчаяния, — усмехается. Не обнадеживает Тима, обнадеживая себя: — Но, может, все-таки есть маленький процент тобой переболеть. Как гриппом. Выживу или умру?
— Это настолько плохо?..
Настолько. Второй месяц подряд. И Тим обижается. Вверх ногами перевернутая херня. Стах же на него не обижается. За бессонницы и неполадки в организме.
— Я сегодня ночью думал: лучше ты, чем кто-нибудь другой. Потом думал: за что именно ты? Мне постоянно кажется, что я лишаюсь друга…
Тим сопротивляется и проводит рукой по волосам.
— Арис…
— И еще родителей. Не то чтобы это была трагедия. Нет, правда… Иногда кажется… Но все равно…
Тим молчит.
— Под утро я пришел к выводу, что я в целом не хочу, чтобы со мной это случалось. Ты или не ты. Даже если девушка, — Стах безрадостно усмехается. — Я раньше думал отделаться малой кровью. Когда в классе пошли разговоры, когда мать стала задавать эти вопросы, истерить: «А вдруг ты влюбишься? Что же тогда будет?» Она даже не знает — вот что стало…
Это смешно. Но Тиму, как обычно, — нет.
— Она сказала: я брошу учебу. Но я не бросаю. Я постоянно хочу все бросить. Знаешь… впасть в безумие или истерику. Но я не могу. Ничего из этого. Не имею права. Ни на что…
— Арис… — Тим сочувствует и опускает руку ему на грудь, перебирает пальцами ткань футболки, а царапает — под ребрами.
Стах сжимает эту руку, лишь бы она не ощутила, как под ней колотится сердце.
— Ты спросил, тебе кажется или я делаю из тебя дурака. Походу, я делаю дурака из себя, — ему забавно — до нервного срыва, который не случается. — Но это не плохое чувство, Тиша. У меня к тебе. Не дерьмовое, не грязное. И оно никогда таким не было. В смысле… я же не хотел с тобой переспать или что-то такое…
Стах замолкает. Потом сглатывает непроизнесенное, застрявшее в горле, говорит спокойнее и тише:
— Блин. Ладно. Опять какая-то фигня. Я просто не хочу возвращаться. Оттягиваю момент.
Он садится в кровати. Спрашивает:
— Сколько, говоришь, времени?
Тим не отвечает. От этого ни черта не проще. Стах усмехается — неловкости и тишине.
— Иногда я умоляю себя: «Стах, пожалуйста, заткнись. Ты пожалеешь», — и не затыкаюсь.
— Арис…
Тим расстраивается, пытается удержать его за руку — и не может.
V
Что-то поломалось. Стаху иногда кажется: ему ничем нельзя делиться. Потом воротит от себя.
Он одевается. Чтобы из разрушенного рая — в ад.
Тим виснет над душой и терзает запястье. Нельзя смотреть. Чтобы не спрашивать, не ждать ответа, не слушать.
— Арис…
— Нет. Лучше ничего не говори.
— Ты не можешь лишиться меня. Не так…
Ну Стах же попросил. Вот когда не надо…
— Я не перестаю быть твоим другом, просто… в этом больше близости. И это не плохо, не гадко, не «грязно». Всего лишь еще один способ общаться…
Стах не готов. Он чуть не просит: «Замолчи». Но Тим стихает раньше, и он спешит. Пытается справиться с замком. Но на самом деле — с собой. Ни там, ни там — не получается.
— Арис…
Тим удерживает его локоть. Осторожно. Просит касанием: «Ну же, повернись». Но Стах не поворачивается.
— Арис.
— Мне надо идти.
Тим отпускает. Стах справляется с замком. С собой — все еще нет. Он открывает дверь. Тим шепчет обреченно:
— Ну что ты?.. Что же ты так тяжело реагируешь?..
Стах усмехается.
— Мне жаль, — Тим действительно пытается — построить мост, хлипкий, ненадежный мост — от человека к человеку. — Я не знаю, как тебе помочь… Я не знаю… Арис. Ну стой.
Тим наконец выпрашивает свое. Стах оборачивается, опускает голову, прячется от взгляда и от чего-то, что чертовски его пугает. Тим пытается обнять. Но Стах удерживает его за бок на расстоянии шага. Не разрешает ближе.
У него горит лицо. И он тяжело дышит. И Тим слышит, чувствует, поэтому хочет — к нему. Продавливает оборону, немного сокращая расстояние.
— Все, Тиша, хватит.
Тим чуть не хнычит:
— Это просто объятия, Арис… А даже если не просто…
Мысль о том, что Стах выйдет из этой квартиры со стояком… или не выйдет, а провалится под землю, когда Тим увидит, очень отрезвляет. Как опоздание. Как истерика матери. Как ремень отца.
— Все, Тиша, пусти. Мне надо домой.
Тим кривит лицо. Стах замечает и цокает. И говорит:
— Ну в самом деле. Это не значит, что с тобой что-то не так. Или что ты некрасивый. Или что мне не хочется.
— Да, — у Тима тон — колюще-режущий, — это значит, что тебе так сильно хочется, что я тебя даже не могу обнять…
Лучше бы Тим один раз врезал. Чем произнес хотя бы одно слово из этого предложения.
Стах смотрит на него, как на предателя. А потом отворачивается. Он хватается за ручку, открывает дверь. Выметается. Простуженный голос падает за ним, отражаясь от стен:
— Арис…
VI
Стах спешит на улицу. Влетает в дверь, а она деревянная — и легко отходит в сторону, и он скользит по низкому крыльцу, не успевает схватиться хотя бы за что-нибудь — и колено простреливает раньше, чем он падает.
Потом он думает лежать. До утра. Потому что сил вставать нет. Он смотрит в черное небо. На ворох снежинок.
— Эй, парень, живой? Что же вы носитесь, молодежь? Так до старости не дожить.
«Так» — и правда.
Прохожий помогает подняться. Стах игнорирует боль в ноге. Его не ругают, ему говорят, что надо быть осторожней. Он тихо благодарит и держит лицо.
Мир не против него. Так почему не пропадает это чувство, что он неправильный и покалеченный?
Примечание автора
¹ Первые две строки стихотворения американской поэтессы Эмили Дикинсон. В полной версии строфа звучит так:
В дословном переводе означает: «Это было слишком поздно для человека, но еще рано для бога; творение бессильно помочь, но молитва осталась на нашей стороне».
За свою жизнь Дикинсон перенесла много потерь, большинство ее стихов, опередивших время, пронизаны темой жизни, смерти и бессмертия. Она любимый англоязычный поэт Тима.
² Наверное, одно из самых узнаваемых и популярных стихотворений Дилана Томаса, культовой фигуры английской литературы двадцатого века.
³ «Это слишком поздно для человека… И слишком поздно для бога. Полагаю, я безнадежен, потому что я чертов дурак».