I

Будильник отнимает Тима и уют его комнаты. Стах ищет пищалку рукой, отключает, переворачивается на другой бок. Он валится в приятную дрему. Он хочет в ней остаться. Насовсем.

«Насовсем» тянется магических полчаса — целое мгновенье. Потом врывается мать. У нее сегодня Стах расписан по минутам — и поэтому он должен вставать, умываться и завтракать. И в ее суете он вспоминает вещь отрезвляющую и опустошающую: он вчера, кажется, поссорился с Тимом.

II

Увлекательное воскресенье в компании матери проходит за походами по магазинам, кафе и кино. Стаха так не утомляет учеба, как прозябание у стеллажей, прилавков и витрин; похождения по городу, посидения до поседения в кафешках и поддержание пустых разговоров и таких же пустых улыбок.

Когда мать говорит, что ей надо на рынок, Стах мысленно бросается под первую же машину.

Рынок занимает особое место в аду. Стаху ничего не надо, но сейчас он примерит десять пар ботинок, курток, а может, ему еще вон ту рубашку, и к ней, наверное, надо галстук — какой-нибудь двадцать пятый… Судя по темени, уже часа четыре. Где бы прилечь, чтобы больше не встать?..

— Так и чего? — спрашивает мать. — Твой Тимофей в понедельник в больницу? С отцом, надеюсь?

— У него отец работает, может…

— Это же его ребенок. Что за халатное отношение? Тебе небезразличней, что с ним, чем его отцу…

— Ты это не знаешь.

— Судя по тому, что происходит, очень даже знаю. Он ко скольким? К девяти? Надо же поговорить с врачом, узнать о лечении. Ему наверняка еще составят диету.

Стах ждет, когда мать отойдет от очередного прилавка, мнется у брелоков, изучает те, что с планетами и галактиками. Выпуклая серебряная луна, запертая за стеклом, напоминает Тима. Стах без понятия, зачем Тиму еще один брелок. Но этот флуоресцентный.

Когда мать отвлекается от своих нервных рассуждений, она замечает. Спрашивает, хочет Стах или нет — луну. Он отвечает: «Хочу». А затем почти сразу сглатывает и отворачивается.

III

Стах несет Тиму кусок торта с консервированными персиками, брелок и очень неприятную новость. Сначала он еще нес извинения, но потом решил, что и так перебор.

Он уже придумал, как презентует Тиму луну. Когда тот уйдет с пакетом ставить чайник — и найдет ее. Стах предупредит его, что погасит свет, — и погасит свет. И скажет: «Вот так не будет света, а у тебя есть луна. Достаешь луну и думаешь о Питере». И если Тим начнет возражать и говорить, что нужно солнце, Стах ответит патетично:

«А в Питере — ночь…»

IV

Тим грустно зависает на пороге и спрашивает взглядом. Стах вручает ему небольшой пакет со словами:

— Никогда бы не подумал, что такое скажу… но надеюсь, что сегодня ты одинокий и трезвый.

Тим выглядит очень уставшим. Или заболевшим. Или и то, и другое — и по причине общих косяков. Тим просит что-то неопределенное:

— Арис…

— Мне нужен чай, а тебе нужен торт. Потому что я планирую тебя расстроить. Или себя. Или нас. Как получится.

Стах протискивается мимо Тима. Снимает куртку, вешает сам. Наклоняется, чтобы разуться.

Тим почему-то не уходит ставить чайник. Он наблюдает за Стахом. А потом спрашивает, почти лишившись голоса:

— Из-за вчерашнего?..

Стах избавляется от ботинок и возвращается — в эпицентр трагедии. Он потерянно размыкает губы. Он не ожидал. Чтобы настолько. И понимает только теперь, как прозвучало. Пытается утешить:

— Это не то, что ты думаешь…

Но Тим уже столько надумал, что утешение не работает.

— Не дрейфь, Котофей. Хотя дрейфь, но не так. Это из-за матери.

Тим изучает его взглядом. Стах ждет, что до него дойдет. Тим спрашивает:

— Ты меня бросаешь?..

— В каком еще плане — бросаю?..

У Тима такие глаза — пустые и молчаливые, как будто совсем. Стах перед кем распинался вчера? Тим ни хрена не услышал. Кроме того, что ему захотелось. Стах раздражается.

— Я не уйду. Сказал же.

Тима должно отпустить. А он прислушивается к себе — и вдруг прикрывает глаза, и вдруг пошатывается, как будто теряет сознание. И Стах пугается. Делает шаг ближе, думает ловить.

Тима не надо ловить. Он останавливает взглядом — вмораживает в пол. Роняет слезы.

Стаху кажется: Тим проплакал всю ночь. Никто не может истязать его сильнее, чем он сам. Стах опускает голову. Решает: не фигня. Приходится все-таки подтягивать извинения:

— Прости за вчера.

Тим не слышит. У него не истерика, а словно остаточное — после нее. И это страшнее. Потому что Стах не понимает, что с ним.

К этому нельзя привыкнуть. К перепадам его настроения. К тому, что любое слово может нанести такой ущерб. И нельзя просчитать, и нельзя подготовиться.

Тим оседает на корточки. Закрывает лицо руками. Стах опускается вниз. И просит беспомощно:

— Тиш, ну в самом деле…

Тим ничего не отвечает. Стах касается рукой его плеча. У Тима ломается голос:

— Почему это так тяжело?..

Стах замолкает на пару секунд. Он знает. Ему тоже. Потом он объясняет, что у них случилось, хотя бы себе:

— Да я не так сказал, понятно? Я все время не то говорю. Тебе, матери. Всем. И мать завтра из-за меня собирается общаться с твоим лечащим врачом. Это ужасная новость. Хуже — только о гражданской войне… И я не могу это предотвратить. Вообще. Ты здесь ни при чем…

Тим вытирает пальцами лицо, шмыгает носом, сжимает руки перед собой в замок. Он отключается. И у Стаха наступает внутри глобальное похолодание раньше, чем Тим произносит:

— Надо было сказать тебе «нет»… Или хотя бы себе.

–

Стаху кажется, что он теперь знает, как бывает в невесомости. Когда вышвыривают в открытый космос.

Он наблюдает, как поднимается Тим, как он уходит в кухню.

Собирается за ним.

Знает, что не хочет получить ответ, но произносит бесцветно:

— Объяснись.

Тим замирает — спиной к нему.

— Что ты ответил маме? — и переводит тему, а Стах стискивает зубы.

Что это значит?! Какого хрена «надо было сказать»? Давай, Тим. Заяви, что устал это чувствовать.

— Объяснись.

Тим не объясняется. У него нет больше эмоции. Тима сегодня нет. Он просит о чем-то, что больше не важно:

— Скажи ей, что не надо…

Ей такого не скажешь. Она тоже впадет в невменяемое состояние. Как гребаный Тим.

— Что это значит — «надо было»? Ты можешь объяснить или что?

— Для чего?..

Сука. Тим. Стах просит: «Давай поговорим». А он спрашивает: «Для чего?» Может, Стаху не плевать — что творится в этой голове? Может, чтобы понять? Может, это единственный способ уладить?

Тим бесит. Стах теряет терпение.

— Ты достал. Я предлагаю разобраться. Ты говоришь: «Иди лесом».

— А смысл?..

— Я тебя ударю, Тиша. Я не шучу.

Тим оборачивается. Смотрит своими невозможными глазами. Сегодня — бесконечно синими. Он говорит:

— Ну давай.

Стах теряет Тима. Находит мальчика — с переломанными костями. Мальчик говорит: «Ну давай». Еще и ты. Если хочешь. Можешь.

И худшее в Тиме: ты его ударишь, а он — не ответит. Стах отступает на шаг. Он усмехается безрадостно.

Сил злиться у него не остается. Есть только тупое ноющее осознание, что у Тима покалеченная психика.

Надо что-то сделать. Как-то отреагировать. Но Стах не знает, как реагировать — на такое.

И он предпочитает делать вид… что может исправить, откатить время, попросить Тима — вернуться в свое обычное состояние.

Он спрашивает, словно не происходит крушение:

— Хочешь торт?

Тим садится за стол. Сначала он не двигается совсем. Но затем, наверное, жалеет Стаха: отрицательно качает головой. Не ставит чайник. Стах кладет пакет рядом и ставит — за него. Опускается перед Тимом на корточки, смотрит снизу вверх.

Он чинит. Он произносит осторожно:

— Я принес тебе луну.

Тим уставляется в ответ. Неохотно. Сдается:

— Что?..

— Она светится. Если выключить свет.

Стах пробивается к нему — через высоченные глыбы льда. К Тиму возвращается мимика. Может, потому, что эта боль — другого толка. И Стах хватает его за руку раньше, чем Тим начнет запираться, и просит:

— Ну все. Все, Тиша. Не будем ссориться. Не плачь.

Тим заходится всхлипами и отворачивается. Стах не знает, как прекратить это. Прижимается губами к его пальцам. Тим вырывается. Совсем — и хочет встать с места, уйти.

Стах поднимается за ним и удерживает. Пытается обнять. Тим замирает только на секунду, потом — отталкивает.

— Пусти.

— Не пущу.

Тим зареванный и не хочет, чтобы Стах его видел. Отпихивает. Не позволяет — к себе.

«Ты меня бросаешь?»

Это был не испуг. Это было решение, которое Тим принял — за Стаха.

— Что ты делаешь?! Какого хрена, Тиша?! Вчера ты добивался от меня признания, что я тебя хочу. А что ты делаешь сейчас?! Я тебя хочу. Доволен? Это тебе надо услышать? Что тебе надо услышать?! «Не смей бросать меня»? Да хрен ты это сделаешь, ты понял?

Тим перестает реветь. Стах повторяет тише:

— Ты не можешь…

Тим замораживает тоном:

— Да что ты знаешь обо мне?

–

Стах не способен его удержать. Тим уходит. К себе в комнату. Или вообще.

Не теперь. Тим — не имеет права теперь. Не когда он под кожей, в голове и крови. Не после вчерашнего. Не после сегодняшнего.

Стах идет за ним. И захлопывает перед ним дверь. Преграждает дорогу. Тим прикрывает глаза — утомленно. Тим просит:

— Арис. Возвращайся домой.

— Нет.

— Я хочу, чтобы ты ушел…

— Мне плевать, что ты хочешь.

Тим смотрит на него в упор. Три секунды тишины и мороза, когда хочется отвести взгляд — так студит глаза. А может, не студит. Может, их вот-вот зальет.

Тим кивает. Прячется в ванную: лишь бы где-нибудь запереться. Удерживает дверь, мешая Стаху отнять преграду. Но тот психует и все-таки отнимает рывком.

Тим смотрит на него, как на предателя. Отступает. Он спрашивает взглядом. Какого. Хрена. Но Стах не отвечает. Тим пытается снова пройти, а потом, как не получается, вдруг дерется с ним, пытаясь отпихнуть.

— Да пусти! Что ты надо мной издеваешься?!

Тим плачет. Стах хватает его, чуть не сносит. Не специально. Просто не ожидал, что Тим настолько легкий. Не рассчитал. И Тим чуть не валится в ванную. Стах ловит его и прижимает к себе… с ощущением, какое бывает, когда ловишь что-то очень важное — за секунду до того, как разобьется.

Стах чувствует, что Тим затих. И в целом много чувствует Тима. До такого напряжения во всем теле, что никак не вдохнуть. И приходится признать, что Тим сейчас нужнее. Стах стискивает его крепче.

Тим может дышать. Тим — может. Он выдыхает, оглушая тишину, и приникает ближе, и обвивает руками, поднимая — пальцами волосы от шеи до затылка, волны мурашек, член.

Стах ненавидит Тима. И не может отпустить.

Тим как-то плаксиво на него реагирует. Не то чтобы постанывает — скрипит голосом, как будто ему больно или не терпится.

И, наверное, самое страшное, что случается, когда Стах ощущает его возбуждение: это заводит. Тело Тима заводит его. Все полностью.

Стах хочет сказать ему: «Я тебя ненавижу», — и молчит, чтобы не покалечить.

Тим тяжело дышит — в ухо. И не смыкает обветренных влажных губ: царапает кожу. Как если бы хотел целовать — и не целовал.

Стах все еще не может сделать вдоха. И с опозданием доходит. Это не близость виновата. Это паническая атака. И он вырывается. Только не так. Только не сейчас. Тим его прогонит. Найдет лишнее доказательство, что надо закончить.

Стах не может закончить с ним. Больше нет.

И ему тоже хочется расплакаться.

Он оседает на пол. Вернее — почти падает. Колено выходит из строя позже. И хорошо, что позже, потому что острая боль накатывает толчками — одним за другим.

И Стах не хочет знать, как реагирует Тим. Пусть никак. Боже, пусть просто никак…

V

Они сидят на полу ванной. Стах — прижавшись к косяку спиной, Тим — к стиральной машинке, обхватив колени руками. Они молчат. Стах не смотрит на Тима. Тот отвечает взаимностью.

Им вроде надо поговорить. О том, что случилось. Стах даже не знает, это конец или как. Но понимает, что:

— Я бы не хотел. Чтобы ты тогда сказал мне «нет»… Ты, вообще-то, говорил. Постоянно. Даже не словами…

Тим сначала молчит. А потом вытирает лицо — уже сухое.

— В последний раз я проплакал всю ночь года два назад… В этом году, за эти три месяца, Арис, — я не могу сосчитать, сколько таких ночей…

Стах не отвечает. Просто Тим дал ему ответ, почему обижается он — за бессонные ночи и неполадки в организме.

— Я знал, что будет тяжело. Даже если только дружить. Потому что ты… очень другой. А потом, когда я решил, что ты влюблен… я просто…

Тим жалеет. О Стахе. О том, что Стах с ним случился. Тим проглатывает: «Не надо было».

И Стах начинает его толкать. Пока не доходит до того, что — чуть не бьет. От бессилия. От того, что Тим говорит: «Я больше не могу».

Стах ненавидит Тима. И склоняется к нему, прижимается лбом к худому плечу.

Тим застывает. Изваянием. Стах чувствует себя отвергнутым. И самое ужасное, что кажется, как будто по заслугам — прилетело бумерангом.

Тим хорошо пахнет. К нему приятно прижиматься. С ним в целом приятно. Стаху нужно, чтобы он знал:

— Я не не хочу.

Тим молчит. Потом снова шмыгает носом. Стах не утешает. Он не знает, как это поправить. У него, наверное, такая же поломка в мозгах. Вот и все.

Тим сдается и обнимает рукой. Стах с облегчением прикрывает глаза, устраиваясь рядом удобней. А Тим говорит:

— Когда ты сказал: «Не уйду», меня не отпустило. Наоборот…

–

–

VI

Тим рассматривает луну, вертит в пальцах. Стах не гасит свет: одной панической атаки на сегодня с головой хватило. Он разливает чай по чашкам. Достает Тиму торт. Садится рядом. И пытается заполнить чаем пустоту внутри.

VII

Персики, измазанные кремом, скользят по керамике и убегают от ложки. Тиму с ними неловко. Он вздыхает и решает без них. Стах тоже вздыхает и решает, что надо бы нож. Поднимается за ножом, прихватывает с собой вилку. Делит персики. Тим после такого совершенно сникает и перестает есть.

Стах тоже не в настроении. И то, что он думает обсуждать, теперь такое неуместное, словно завтра уже ничего не будет, а он до сих пор сопротивляется этой мысли:

— Что будем делать? Это, наверное, видно. Когда я с тобой. Если мать догадается, а она, походу, догадается, мне кранты.

— Зачем ей это надо?..

— Она считает, что мы несамостоятельные и тупые. Такое бывает. С ней чаще, чем с другими. Главное — не возражать.

Стах откидывается на стул. Скрещивает руки на груди.

— Зачем ты сказал?..

Стах усмехается.

— У нее был очередной приступ ненависти ко всему живому и к тебе как к тому живому, с кем я хочу проводить свое время. Я переключил ее в режим «Тиму надо помочь». Чтобы без допросов, истерик и нападок. И чтобы она отпускала. Она не отпускает. Только со скандалом. Иногда думаю: я больше пленник, чем сын.

Тим ставит локоть на стол. Ерошит себе волосы.

— Я не в восторге больше, чем ты. Но, если я попытаюсь ей сказать: «Ма, ты спятила», она опять закатит. Я бы тебя в свою семью по собственной воле в жизни не затащил — такой это геморрой…

Тим думает. Предполагает, что:

— Ее, наверное, не пустят…

— Кто ж ее остановит? — усмехается Стах.

— Там вроде охранник…

— Тоже мне преграда. Она откроет рот — он сразу подвинется.

Тим слабо морщится.

— Во всем есть свои плюсы, — больше всех их пытается отыскать Стах. — Насмотришься ужасов — сразу тебе разонравлюсь…

Тим молчит.

— Так, ладно, — Стах решает: нафиг эти разговоры. — Один день, Котофей. Зато потом буду спокойно к тебе таскаться с апельсинами. Она просто убедится, что ты в порядке, вспомнит, что ты, вообще-то, ничего — и отстанет. Считай: проверка на прочность. Надо только…

Тим ковыряет персики вилкой.

Стах вспоминает:

— Лучше, наверное, сам приди завтра утром. Тебе к девяти? Хотя бы часов в восемь. Чтобы не пришла она… Потому что она может. Потом еще будет тут ходить, высматривать…

Стах цокает и вздыхает. Трет глаза пальцами. Завтра начнется цирк и анекдот. У охранника, у врачей и у них. Тима, наверное, постараются вылечить сразу и основательно, и попросят больше не болеть. Никогда. Или хотя бы до восемнадцати.

Стах принуждает его пройти через то, чего сам бы избежал при великом удовольствии. Но сейчас лучше не рисковать и терпеть. Ему нужны эти каникулы. Ему нужен Тим.

VIII

Тим задумчивый и отстраненный. Стах его не винит: сам в нерабочем состоянии. Он одевается и застывает. В нерешимости. Тим замечает. Говорит:

— Я закрою…

И отпирает дверь, пропускает на лестничную площадку. Стах переступает через порог. Хочет пошутить: «А как же поцелуй на прощание?» Не шутит. После сцены в ванной…

Тим закрывает дверь. Стах удерживает ее. Уточняет:

— До завтра?

Тим улыбается замученно и грустно:

— Может, я тихо уйду, вы тихо не войдете, а потом выяснится, что я забыл сказать, что мне к восьми?..

— «Тихо не войдете», — усмехается Стах. — Ну да.

Тим просит:

— Иди.

Стах не хочет так уходить. Ему кажется: если так — Тим не пустит обратно.

— Не целуешь?

Тим не понимает. Смотрит на Стаха, как на дурака.

— Тебе мало впечатлений?..

Ему просто мало. Потом окажется, что ничего не осталось.

Тим грустит. Проводит рукой по его голове, медлит. Поджимает нижнюю губу, прикусывает. Потом склоняется. Стах застывает. Это не то чтобы поцелуй. Это как если бы Тим прижался губами. Осторожно и мягко. Когда Тим — по-другому. В этот раз по-другому. Как какая-нибудь гребаная точка.

Тим отпускает. Стах ловит его, повторяет за ним, но поломанно и дергано. А потом еще раз. И еще. И каждый раз — губы Тима влажнее, и каждый раз — он склоняет голову все больше. И каждый раз длинней, чем предыдущий, и все громче, когда вздумаешь отстраниться. Тим соскальзывает пальцами с раскаленной щеки. Смягчается:

— Температуришь…

— Заболел.

— Должен выжить.

— Спасибо, доктор, — усмехается.

Тиму не весело.

Стах повторяет снова:

— До завтра.

Но Тим не отзывается. Еще несколько секунд — смотрит на Стаха. А потом скрывается за дверью.

Щелкает замок.

Стах остается. Прячет руки в карманы куртки. Не знает, как идти. После — такого. В — такое. В целом — как идти. Будто выгнали на улицу псом. За то, что плохо исполнял свой долг. Проблема в том, что он не знает, какой у него долг перед Тимом. Проблема в том, что, может, долг аннулирован.

Никакого долга — и невесомость.