I
Стах пытается решить уравнение, в котором нет самого главного: Тима. Это больше, чем одно неизвестное. И никакая формула не помогает, и все ломается. Он собирает данные, как осколки мозаики, и режет в кровь мысли.
«Ты такой хороший…»
«Не хочу, чтобы ты кому-то еще достался…»
«Я люблю, как ты смешишь меня».
«Я не отказываюсь… ну… дружить… Если хочешь. Если тебе нужен друг…»
«Ты самый лучший, знаешь?»
«Не хочу уходить…»
«Я тоже не хочу, чтобы ты уходил…»
«Я не уйду».
Стах бродит по темноте. Он пытается нащупать двери, дергает ручки — их так много, но войти он никуда не может. Ощущение, что он заперт в ловушке. Он ускоряет шаг.
Бесконечный коридор — и тысячи дверей. Он срывается в бег. Он пытается куда-нибудь — выйти. Воздух спрессовывается. Ему тяжело дышать. Он хочет закричать, чтобы позвать на помощь, и понимает, что голоса нет — только ком, только боль в горле.
Он просыпается от приступа клаустрофобии и духоты. Ему невыносимо жарко, простыни влажные от пота. Он выбирается из-под одеяла — и становится так холодно, словно он решил стоять на улице зимой. Горло все еще немое, и его дерет. Заложен нос.
Стах все-таки заболел. Тимом, не Тимом, но у него температура. Он знает, что нужно померить, но опускается на пол, прижимается спиной к кровати и сидит, обхватив себя руками.
«Когда ты сказал: „Я не уйду“, меня не отпустило. Наоборот…»
II
Мать стоит в дверях, вся встревоженная и бледная. Холодный металл жжет кожу. Лечащий врач слушает неровное дыхание, неровный пульс, смеется:
— Что, Аристарх, не болел, не болел, а тут каникулы — и решил: почему бы и нет?
Он облизывает потрескавшиеся до красных разломов губы и кутается в одеяло, когда со всем неприятным покончено. Мать засыпает врача вопросами. Стах хочет отключить ее голос и накрывает голову подушкой.
III
Стах снова в темноте. Здесь знакомо, поэтому — заранее не по себе. Он не дергает ручки. Он думает выбраться из лабиринта так, без дверей. Может, они муляж. Для отвлечения.
Так ему кажется, пока в одну из дверей не начинают стучать. Он знает, он знает, что Тим — и прислушивается, и бросается к двери. Ручка вертится. Тим стучит и зовет. Стах пытается выломить дверь: она не поддается.
Они оба стараются попасть друг к другу, пока стук не разрастается по всему коридору — и вдруг оказывается, что за каждой чертовой дверью Тим.
Какой из них настоящий?..
Стах отступает. И не знает, что делать. И ужас ледяным ужом проскальзывает внутрь.
«Ты не можешь лишиться меня. Не так…»
Стах выдирает себя из сна — почти усилием воли, заходится удушливым кашлем. Слезятся глаза. Он не знает, отчего. И не помнит, как давно болел, да еще и настолько тяжело.
«В последний раз я проплакал всю ночь года два назад… В этом году, за эти три месяца, Арис, — я не могу сосчитать, сколько таких ночей…»
Стах утыкается носом в подушку и зажмуривается. Лишенный Тима. Как друга и вообще. Со своим желанием уберечь его от всего мира. Когда не смог уберечь Тима от Тима. И от себя.
IV
«Тебя это не утомляет?.. притворяться друзьями?..»
«Есть еще третье».
Нет.
«Я иногда думаю, что не заслужил и размечтался…»
Тим стучит. Снова и снова. Стах рассчитывает, что узнает его дверь, когда найдет ее. Ему бы немного света… хотя бы чуть-чуть. Это будет Тимова комната, он точно уверен. Тогда все получится.
«Ты просто садист, Тиша. Самый настоящий».
«А ты?»
Стах находит нужную дверь. Бьется в нее — и дерево трескается, и он почти валится внутрь.
Тим сидит — в конце кладовки. И не видит его.
Стах хочет позвать — и вроде бы даже зовет, но звука нет, и Тим его не слышит. Тогда он хочет подойти. Но только делает шаг — и пол обрушивается под ногами.
«Да пусти! Что ты надо мной издеваешься?»
Он просыпается. От чувства, что падает. Не может сделать ни одного вдоха — не носом. Хватает воздух ртом — и тут же заходится кашлем. Состояние такое паршивое, что хочется умереть.
«Ты меня бросаешь?»
V
Стах проектирует, а потом вырезает и клеит бумажный дом, чтобы не думать о Тиме. Красит стенки и погасшие окна. Такие потрескавшиеся и старые, словно здание собирали по осколкам из груды камней после землетрясения.
Мать заходит разбудить и спросить, будет ли Стах завтракать, но вместо этого замирает на пороге.
— Давно не спишь?..
Кажется, что уже три ночи. Но если кошмары можно назвать сном, то, может, с двух часов.
Мать подходит и смотрит. На дом.
— Аристаша, что же это за ужасы ты навыдумывал? Да ну что ты, что с тобой в самом деле такое? Иди ложись в кровать.
«Ну что ты?.. Что же ты так тяжело реагируешь?..»
«Почему это так тяжело?»
VI
Стах лежит с чувством, что Тим от него отрекся. Закрывает глаза. Пытается восстановить в памяти: комнату, где не гаснет настольная лампа; нагретый Ил с поломанным крылом; бумажных журавлей; ловкие Тимовы пальцы — и как они касаются, когда Стах лежит и ленится смотреть.
Тим смеется. Стах открывает глаза, чтобы видеть: блеск обсидиановых глаз и украденную улыбку. Видит перед собой пустоту. Он переворачивается на другой бок и снова валится в беспокойный сон.
VII
Стах не хочет чувствовать. Не хочет знать. Но, едва сознание дает слабину, едва он уходит в себя, на белой стене дома появляются синие птицы. И рука соскальзывает вниз, когда их уже — целая дюжина. Соскальзывает в силуэт — поникший. Стах усмехается. И красит тучи. А потом, сжалившись, дарит силуэту зонт.
Когда мать входит, она угадывает Стаха, а не Тима. Не опасно. Все раскаты грома, все молнии — мимо. Она не Тим. Она больше не задевает. Ее слова не прошибают с головы до пят. Болью и электричеством. Колючей дрожью после удара током, когда эту дрожь ощущаешь на вкус, на кончике языка.
Стах меланхолично выписывает кирпичи поверх «граффити», замуровывая мальчика, как умеет только сам этот мальчик. Вздыхает, когда у матери случается истерика. Она трогает его лоб — и обжигается, и отправляет в постель.
Стах ложится и хочет исчезнуть. Или чтобы исчез весь остальной мир. Пусть останутся только Тим и его комната. Стаху бы так уснуть, чтобы во сне Тим перестал отталкивать и плакать, чтобы впустил — и можно было не просыпаться.
Но Тим отталкивает и плачет. Прощается. Снова и снова. Губы в губы. Словно ставит точку.
«Ты на стадии смирения?»
«Я на стадии отчаяния. Но, может, все-таки есть маленький процент тобой переболеть. Как гриппом. Выживу или умру?»
«Должен выжить».
Невыносимо так — просыпаться. Невыносимо — оставаться во снах. Невыносимо с мыслью, что нигде Тима нет, что он ушел, что ушел таким образом.
«Ты просто постоянно это делаешь. Даже не понимаешь. Ты знаешь, что нравишься мне, и все равно…»
Стах садится в кровати, угадывая три утра по внутренним часам. Он запускает пальцы в волосы, забирая их назад. Он уставляется в темноту. Он не знает, сколько еще будет кровоточить, когда перестанет, когда уже вытечет всякое чувство — и наконец ничего не останется. Время же лечит. Так пусть тащит сюда свою аптечку и латает. А если нет — Стах не соглашается. Не на такое.
VIII
Устать испытывать чувства и перестать их испытывать — это об одном и том же? Не в плане, что перестать, как взять и отрезать, а в том плане, что без обратного пути к ним. Как запереть дверь. Железобетонную. Чтобы нельзя было выломать. Можно вернуться или нет? Можно пробиться или нет?
Стах кашляет в кулак. Потом продолжает завязывать галстук. Он собирается в гимназию с ощущением, что слишком резко повзрослел. Не на больничном. За последние месяцы. Но на больничном было время осознать.
Мать заистерила, что он не пойдет сразу с каникул в понедельник, а выпишется только в пятницу. Мол, еще не оправился, нельзя на ноги, если всю неделю почти не вставал. Он выписался в пятницу, а сегодня суббота, так что можно идти.
Еще она уже вторую неделю психует, что он почти не говорит с ней. В общем-то, Стах на эти претензии не очень ей отвечает. И ведет себя, как обычно. Даже целует ее в щеку перед уходом: пусть подозревает во всех смертных грехах.
Один все равно подтвердится, и его уже не замолить, не замолчать, не смыть ни кровью, ни слезами.
IX
Ничего не закончилось, и Стах думает чинить, как умеет, что умеет, что получается. Даже если все, даже если Тим никогда больше не пустит его, Стах доведет до конца хотя бы одно дело. Может, тогда будет смысл в том, что он чувствует. Или он снова себе врет. Потому что все, чего он хочет, — найти способ не оставлять, найти способ остаться.
Стах ловит Маришку на второй перемене, выдергивая из общения с подругами на полуслове. Она делает такое выражение лица, как будто в курсе. И она в курсе:
— Добегался?
Стах думает ее послать. И даже начинает. А потом стихает. Опускает вниз голову. Роняет маску. Спрашивает:
— Он в порядке?
Маришка отвечает без охоты, ковыряя ноготь:
— Бросил дневной стационар…
Да, лучше дневной стационар, чем гимназию. И еще Стаха можно. Все теперь бросим, чего уж.
— Ясно, — усмехается. И говорит: — Я вообще по делу.
— Прям вижу, как тебе не похер на него.
Стах поднимает взгляд на пропащую. Изгибает бровь вопросом. Решает игнорировать.
— Ты что-нибудь от Шумгина узнала? Ты вроде хотела карту класса.
— Много толку от Шумгина, — сразу отрекается Маришка. — Он еще обиделся, что я замутила с его одноклассником. Я же не обижаюсь, когда он крутит романы с моими подружками.
Стах попросил бы избавить его от подробностей: он в эти странные отношения вникать не хочет — вот совсем. Только есть очень важное «но».
— В смысле — «замутила с его одноклассником»?
Маришка улыбается самодовольно и напрашивается то ли на восхищение, то ли на комплименты:
— Много умения…
— Узнала что-нибудь?
Она кивает — и почти сразу серьезнеет. Стах ждет, когда продолжит, но она молчит.
Он вздыхает:
— Поделиться не хочешь?
— Да нечем тут делиться… — она расстраивается. — Гадостей наслушалась… Еще приходится скрывать от Тимми…
— А если конкретней?
— Что тебе конкретней?.. Им смешно. Когда Колясик мне рассказывал, я думала: они какие-то изверги и целенаправленно его ломают. А они просто ржут. Им это весело. Легко его травить. Легко шутить. Легко после этого засыпать вечерами. Легко даже не вспоминать о нем потом, после гимназии. Ну есть в классе фрик — и чего? Поразвлекались, а потом забыли. Это он не забывает.
— Я не понимаю — зачем…
— Ты не понимаешь. Я не понимаю. А этот мудак мне говорит: «Ты его видела вообще? У него не все дома». Типа, он смотрит на них, как будто сбежал из дурдома не он, а они. Типа, весь такой высокомерный… а на самом деле «неуклюжее чмо» — это цитата, если что. Типа, они сбивают с него спесь… На себя бы посмотрели…
Стах молчит. Несколько секунд.
— Это все? Без причины? Просто «высокомерный»? Просто «не все дома»?
И где объяснение? Почему он не уходит. Почему он терпит. Почему не говорит отцу. Зацепка — где? Хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь, что поможет ему — вытащить, вернуть, вернуться.
Стах почти сбегает. От разрастающейся пустоты.
Маришка гонится за ним:
— Арис!.. Подожди! И что теперь, что с Тимми?.. Все? Это все?
Если Стах ничего не придумает — все. А он не представляет, что делать. Не представляет, как — обратно. И в голове насмехается, ломаясь, вьюжный голос:
«Да что ты знаешь обо мне?»
Маришка хватает Стаха под руку, вынуждает замедлиться. Пытается в него всмотреться, а он отворачивается.
— Что между вами случилось?..
Лучше пусть спросит, чего — не случилось. Так обидней, так точней.
Стах вырывается и снова ускоряет шаг. Он не собирается с ней обсуждать свои отношения с Тимом. С кем-либо, кроме Тима, не собирается. Выносить их личное и делать общим. И если — не с кем больше, значит, придется с ним.