I

В библиотеке снова случилась драма между известными двумя — и появился кто-то третий. Софья снимает очки, грызет алую дужку. Еще пытается вникнуть в текст какое-то время после звонка. Потом, заметив странное движение у двери, отвлекается — и с облегчением, потому что, по правде говоря, у нее тут есть более насущная и по-другому невыносимая — легкость подросткового бытия.

Один возвращается. Возвращается и замирает на пороге, опираясь на торец двери рукой. Вид у него контуженно-потерянный, как будто он не понимает ни что делать, ни куда идти, ни почему здесь оказался.

— Тимофей?..

Он поднимает взгляд. И размыкает губы, словно хочет говорить, но не может. Пять секунд — немой невыразимой просьбы. Потом он отступает — и скрывается за дверью.

Софья порывается — за ним, но теряет раньше, чем выходит в коридор.

II

Коля курит, усевшись на спинку скамейки рядом со своим домом. Всегда курит — после работы и перед тем, как забрать Эльку из садика. Из привычки — не возвращаться домой.

Маришка знает, где его ловить. И знает с тех пор, как увидела Тима, почему Коля остался. В гимназии и в этом классе. Хватит взгляда на его сестру — зашуганную косоглазую девочку.

Маришка забирается к нему, жмется коленкой в сетчатой колготке, отнимает сигарету. Он позволяет. Она затягивается и возвращает. Смотрит на него, толкает плечом.

— Привет.

Он кивает.

— Все еще дуешься?

Он молчит. Стряхивает пепел. Смотрит, как падает.

Маришка объясняет свои новые отношения так:

— Это из-за Тимми. Я хотела узнать… почему. Ты не знал. Нужен был кто-то еще.

Коля молчит и курит. Потом говорит ровно:

— Я думал, ты втрескалась в него.

— В кого?

— В Лаксина.

— Нет. Честно — нет, Коль.

— Да я уже понял, — он спокоен, кажется, что спокоен — уже, что перегонял тысячу раз мысли из стороны в сторону. — Любишь ты ущербных… пидовок, пидоров, лесбиянок…

— Сам ты ущербный, — она возмущается, наигранно, невсерьез. — Тебя колышет, кто с кем спит?

— Моя подруга детства — первая шалава в гимназии, ну даже не знаю. Сама себе ответь… — это без претензии, больше констатация факта.

Маришка, в общем-то, не очень расстроена. Бросает беззлобно:

— Ну и урод же ты, Шумгин.

— Я — урод, ты — шлюха, Лаксин — пидор. Вот и порешали, — он утомленно усмехается.

Маришка забирает у него сигарету и затягивается. Она привыкла к Коле. Он не задевает. В общем-то, она разрешает ему быть — таким. Собой. И не изменяет с ним себе. Поэтому она думает вслух, говорит:

— Тимми в Ариса влюблен, знаешь?

Коля теряет усмешку и затихает.

— Они поругались. Он все каникулы ходил заплаканный, а сегодня выглядел хуже всего. Виделись, наверное. Встретила сегодня Ариса: он тоже какой-то осунувшийся и бледный. И тихий… Дураки такие… Обидно будет, если так и не сойдутся. Я поняла еще на вечеринке. Ну, как поняла… Они все сидели в своем мирке. Ты видел, как они друг на друга смотрят? Как будто больше никого не существует. Я так думаю: у Ариса консервативные родаки, типа совсем отбитые. Тимми не очень-то про это говорит…

Коля молчит. Маришка затягивается — нервно, коротко и часто. Пепел стряхивает так же — быстро, не до конца. Все у нее в жизни поверхностно. Даже пагубные привычки.

— Уговаривала сегодня его поесть. Так и не уговорила…

Коля отнимает у нее сигарету, вбирает в себя последнее, давит о спинку скамейки и достает новую. И спичечный коробок.

— Где стыбзил спички? У тебя вроде была зажигалка с голой бабой.

Он шарит по карманам. Вытаскивает сразу три — правда, все приличные, одну даже — слишком приличную, металлическую, под золото. Маришка усмехается и прихватизирует ее себе. Потом отбирает и спички. Просто чтобы жечь их, глядя на огонь, жечь до полной черноты.

— Ты знаешь, — спрашивает Коля, — почему они посрались?

— Потому что Тимми говорит «У нас любовь», Арис в ответ: «Нет, тебе кажется», — и сам же при этом лезет.

Коля усмехается. Сначала долго молчит, потом решает, без эмоции:

— Это не любовь, Рина, это девиация и поломанная психика. А Сакевич — малолетний идиот. И спорить мы с тобой не будем.

— Ты слышал вообще, что я тебе сказала? Или как обычно?

— Слышал. Я сегодня много чего слышал. Не сегодня тоже. Мне хватило.

— Мы с тобой уже обсуждали: это генная предрасположенность, ты этого не выбираешь.

— Да уж, кто такое выберет? — Коля криво ухмыляется. — Я думаю, что у Сакевича — детская травма, а у Лаксина — инвертированная фиксация на отце. Повезло им. Друг на друга. Вот и все.

— Пояснить не хочешь?

— Как гнобили пацана из-за тупой мамаши? Или эдипов комплекс? Хотя знаешь — без разницы вообще. Ничего не поясню. Мне и так дерьма хватает в жизни — и без твоих «котиков»…

— Кого гнобили? Я не понимаю.

Коля ничего не отвечает. Курит. Дает себе время — остыть. Маришка не бросается — в его огонь. Ждет.

Дожидается.

Он отвлекается, смотрит на задубевшие ее ноги. Вздыхает. Прижимает ее к себе одной рукой. Склоняется к ней, надувшей губы.

— Замерзла, дурочка?

Она скрещивает руки на груди и обижается, что он опять съехал с темы.

— Пошли, короче, за Элькой. Может, вечером пойдем погреемся. Мне надо кое-куда.

— Не будем дома? — бубнит Маришка. Потом еще бубнит: — Я соскучилась.

— Да ну?

— По теплу и уюту. И по Эльке тоже…

Колино «соскучился» звучит как бытовуха:

— Сварганишь че-нибудь поесть? Я устал, как собака, звездец какой-то.

— У тебя мать-то не вернулась?

— Да может, сдохла где. Не знаю. Плевать. Спокойно, пока ее нет. Элька даже не спрашивает уже. Привыкла… Я сначала думал: хорошо. Сейчас думаю: да ни хера в этом хорошего. Когда без матери лучше, чем с ней.

Коля бросает окурок, спрыгивает со скамейки. Маришка спускается за ним, прячет руки в карманы короткой курточки, а нос — в пушистый воротник. Толкает Колю по дороге. Он просит:

— Не злись.

— Если это просто «девиация», че они так убиваются?

— На то и девиация, что ненормально, а не фикция.

— А у нас нормально?

Коля молчит.

— Я такая же, как твоя мать. В своем глазу бревна не видно?

— Тебе че приспичило повыяснять? — тут он наконец-то оживает — и рычит. — Я тебе сказал: я устал, как собака, нахер ты начинаешь. По мозгам мне не езди. У меня иногда чувство, что мы женаты уже лет двадцать пять — так ты бесишь…

— Сейчас бы еще замуж за тебя идти…

— Я не зову.

Маришка показывает ему средний палец. Коля ей тоже. Так они входят на территорию садика.

III

Коля никогда не общался с Серегой. Слышать слышал, а в лицо даже не видел. Чел — местная звезда, бренчит на гитаре, поет авторские песни. Автор из него, правда… Ну да ладно. Что Коля понимает в Ренуарах?

Разговор с Серегой стоило затеять давно. Но Коля спрашивал себя: «А мне че, больше всех надо?» Теперь, когда он знает этого рыжего мальчишку, кажется, больше всех. Просто потому, что остальным до него нет дела.

Коля же одной головной боли с Маришкой, но его «ущербные» другого толка. Он питает к ним симпатию не за их ущербность как таковую, а когда понимает, что могло что-то дельное получиться, а получилось — вот так, и они по факту не виноваты.

Вообще, конечно, подходить к человеку и говорить: «Знаешь, брат из тебя дерьмовый», — так себе план. Коля вспыльчивый, но не дурак. Так что сначала просто думал посмотреть… и решить, стоит ли игра свеч.

Он ждал, что увидит ублюдка с головы до ног. А Серега — человек. Всегда так странно, когда в итоге — только человек. Смеется, смущается, не поет, когда просят еще. Не зазнается. Не выглядит так, чтобы хотелось переломать ему кости.

А Коле хотелось. Год назад, когда он тусовался с одними студентиками — и угораздило забухать с Максом.

Как надо ненавидеть своего младшего, чтобы позволять друзьям издеваться — так? У Коли есть сестра, родная только по матери, и он печется о ней, она — вся его семья. Он не понимает, не понимал. Тогда списал свою злость на пьяный угар. Теперь… на что ее списать теперь?..

Он вспоминал не раз. После того, как услышал. Потом злость постучала снова, когда он уже увидел, как рыжий идиот заступается за Лаксина. Ну надо же, Сакевич. Неужели мало своего? Отличник, спортсмен, высокомерная умница. Кто знает — почему тебя волнует какой-то немой старшеклассник? Коля знает. Знает, кого ты нашел — защищать. Кто бы защитил тебя?

Коля злится. Уже несколько месяцев. Хуже всего, когда видит этих двоих вместе. При том, что он, в общем-то, ничего против Лаксина не имеет, даже наоборот. Не имел. До сегодняшнего дня.

Почему все эти гребаные тупые люди не несут ответственность за свои гребаные тупые действия? Они даже не осознают, вся трагедия именно в этом.

Не то чтобы Коля тут был идеальным. Не идеальный — и не пытается. Вопрос в другом: почему мучается от чужой тупости только он? Пусть мучаются виноватые. Не забываются на дне бутылки, а смотрят правде в глаза. Или что, от правды похмелье страшнее?

Коля отслеживает, как Маришка занимает уже третьи колени, выпускает ее из вида. Дурочка недолюбленная, что с нее взять? Коля при всем желании — не долюбит. У него столько нет.

Он протискивается на балкон. Уже будучи датым. Трезвым на такое вообще не решишься. Он спрашивает у Сереги:

— Сигаретки не найдется?

— Не найдется.

— Это правильно, — одобряет. — Сначала найдется для одного — потом придется раздавать остальным.

Серега ухмыляется. Даже решает — знакомиться. Пустой обмен именами. Хотя — ладно: знай того, кто знает, по имени и в лицо. Сейчас он расскажет, чтобы хуже спалось.

— С братом твоим знаком. Рыжий такой, заноза в заднице.

Серега подтверждает характеристику — кивает.

— Слышал, вы в контрах.

— Это он тебе сказал?

— Да нет. Это друг твой — находка шпиона, — тут Коля входит во вкус — и даже растягивает губы в улыбке.

— Что за друг?

Хочешь знать, кто сдал? А главное — кого?

— Он бухой тогда был. Говорит: а я как-то мальчишку с лестницы столкнул. Нечаянно. Он просто не дался. В смысле — не дал. В смысле — не растлился. Сколько ему было, твоему брату? Тринадцать? Теперь, говорит, за ножи хватается… А самое смешное: все решили, будто пацан соревнований испугался — и покалечился сам. Особенно ты.

Серега хватает Колю и пихает в раму незастекленного балкона. Смотрит на него, а глаза — злющие-злющие.

— Ты че несешь?

— Твой друг сказал: у бляди-мамаши отпрыск — такая же блядь. И чего он, интересно, не захотел?

Свалиться с четвертого этажа — за правду. Ну как? У Сереги такой вид, словно он собирается — сбросить. Но Коля не унимается:

— Спроси его сам.

IV

Каким-то чудом он вырывается живым. Не знает, сколько точно отхватил. Он ищет Маришку. Находит. Стаскивает с кого-то. Она начинает возмущаться, но видит его лицо и стихает. Идет за ним.

Как в старые добрые.

Она включает воду в ванной. Смывает кровь. Он шипит. Она дует. И говорит с ним, как с маленьким, чтоб потерпел.

— Ты у меня заботливая… Мать такой никогда не была. А ты говоришь: похожа.

— Такое у тебя было дело, мудак?

Он кивает — и почти довольно.

— Шумгин, ну че ты лезешь-то везде? Я тебе десять тысяч раз сказала: никому не нужна твоя правда.

— Мне нужна.

Она цокает, выдает ему щелбан. Потом жалеет и целует.

V

Шалость удалась. Иначе бы Коля не выходил из ванной — под ругань и драку. Отличная вечеринка. Всем удачи. А Коле — спокойных снов в объятиях не своей девушки. Она любит «ущербных» — чтобы зализывать им раны. Может, свои.

VI

Серега заваливается домой. В полной темноте. Где-то бубнит телевизор. Или сразу два. Или больше. Он роняет ключи. Поднимая ключи, роняет перчатки с полки, в которую вписывается — головой. Поднимая перчатки, роняет себя. Решает: пусть все лежит.

Но сам встает.

Он раздевается. И даже умудряется поставить ровно ботинки и повесить в шкаф пальто: муштра — она такая.

Дальше он идет проверять. Спит или нет Лофицкий. У того горит лампа. Уже которую ночь. Серега не знает, на кой черт. Может, к пятнадцати годам у пацана поехала крыша — и он, помимо родаков, начал бояться монстров под кроватью. Хотя родаки — страшнее.

Серега смотрит: придурок за рабочим столом, красит очередную фигню. Художник недобитый. Мамкина девочка. То-то потом к нему пристают, если он со своими книжками и чертежами.

Гадство такое. И мутит еще. То ли от жизни, то ли от спирта.

— Че приперся?

— Че не спишь, мамка твоя не устроит?

— Жду тебя — не поверишь.

Серега не верит.

Стах отвлекается от своего девчачьего занятия. Смотрит. Не понимает:

— Кому рожу начистил?

— Может, начистили мне.

Стах усмехается:

— Нет, это вряд ли.

Серега тоже усмехается. А потом проходит. В эту комнату — пустую. Садится на кровать.

— Ты не попутал? — спрашивает Стах.

— Насколько я хреновый брат?

Стах замирает на пару секунд, а затем поворачивается на стуле, как в замедленной съемке. Теряет усмешку.

— Че это тебя пробило? Перепил? Сотрясение? Может, скорую? У тебя пол-лица в крови, в курсе? Мозги подтекать не начали? Голову покажи.

Стах поднимается. Серега не дается.

— Руки убрал, — рычит.

— Сиди, калечный. Я принесу чего-нибудь. Но лучше «скорую». Или в травму бы тебя. Кранты.

Стах всерьез намылился за аптечкой — и бесит. Он бесит. Потому что ему не все равно. И потому что Сереге тоже.

— Это был Макс.

Стах замирает в проходе. Серега не может разобрать причины, но и свою причину — он не называет. Пусть думает, что хочет.

Надумав, Стах отмирает и выходит из комнаты.

Серега спускается на пол, сдавливает руками голову — она раскалывается на части, звенит в ушах. Может, действительно сотрясение…

Стах возвращается. Первым делом отдает стакан воды. Серега осушает залпом. Потом теряется. Смотрит. Стах какой-то тусклый и мерзкий. Хуже, чем обычно.

— Хреново выглядишь.

Стах запрокидывает голову — и смеется. Хочется разбить ему лицо — за спектакль. Никому не смешно. Никогда. Но он все время ржет, как будто — да. И еще хамит:

— Чья бы корова мычала.

— Ненавижу тебя, сука.

— Я знаю.

— Мы не квиты.

Стах замирает и усмиряет веселье. Серега повторяет:

— Мы не квиты. Никогда не станем.

— Да. Нам нечего сравнивать. Всегда будет по-разному. Не хуже и не лучше. Я все ждал, что ты поймешь, — больше не жду. Я бы это не делил. Эту дерьмовую семью. И нашего отца. Я бы отказался. И тебе такого бы не пожелал. Раздельно или нет — одинаково паршиво.

— Может, было бы иначе…

— Да, было бы иначе. Но все равно паршиво.

Серега скрипит зубами. Не выносит, когда этот маленький выродок — прав. Он повторяет:

— Руки убрал.

Не принимает помощи. Не остается. И уходит к себе — лучше, конечно, подыхать. Потому что жить со всем этим не получается.