I

Все воскресенье Стах наблюдает за братом. Чтобы знать наверняка, верно ли понимает, из-за чего Серега подрался с корешем. А если верно, то как он свыкается с его, Стаха, стыдной тайной, не морщится ли больше, чем всегда, не считает ли жалким и бракованным сильнее, чем обычно.

Уже под вечер, выходя из кухни, Серега пихает его плечом и цедит:

— Это было не ради тебя. Не думай, будто что-то изменилось. Мне просто не нужны в друзьях… — он не договаривает.

А надо ли? У Сереги в башке сработала команда «фас». Он ввязался в драку не из-за брата… а из обыкновенного отвращения.

Стах встает на месте. Хочет догнать и спросить, расскажет ли Серега кому-нибудь… но быстро понимает, что такое никому не рассказать. И отец не простит никому из участников. Если бы только мать истерила — одно, тут Серега еще мог бы развлечь себя, но с отцом — не развлечешься, быстрее попадешь под раздачу.

Теперь у Стаха есть проблема понасущней. И он выбьет этой проблеме зубы. Сразу в понедельник. Он знает, кто это сделал. Не шакал, а шавка подзаборная. Нахрена он растявкал? Кто просил его кромсать легенду, что маленький мальчик испугался большого спорта?

Даже в тот момент, перед тем, как Стах свалился, ему не было стыдно и жутко настолько, как в вечер, когда брат — его собственный брат — заявился к нему в комнату сказать, что знает.

Стах сам виноват. Он в курсе, что виноват. Он со своими дурацкими чувствами вычеркнул Колю из пространства, наговорил гадости, выставил Тима негодяем. Но Тим — лучшее, что со Стахом в этом городе случалось.

Тим — другой. Почему поганые люди все смешали в одну навозную кучу? Сколько это может продолжаться? Сколько еще?

Стах не понимает, за что. Он ничего не сделал Коле. Ничего, за что бы можно было — унизить его так. И Коле незачем, к примеру, ревновать Тима. Если только…

Стах никогда не спрашивал: «У тебя кто-нибудь был?» Что, если — да? И насколько — да?

II

Стах ловит Колю в перемену, когда тот в пути и не рядом с классом. Рядом с Маришкой. Но пофиг на нее. Стах преграждает им дорогу и усмехается, узнавая почерк брата: ничего такой фонарь, светит. Уже досталось. Но Стах добавит. Он собирается отчеканить: «Сегодня, в полтретьего, у ворот».

Но Маришка успевает раньше:

— Ты Тимми видел?

Вид у нее перепуганный. Стах быстро теряет лицо.

— Что случилось?..

— Он не пришел ко мне. Я не знаю, где он.

— В библиотеке смотрела?..

— Да везде уже смотрели! — раздражается она. — Не совсем же мы!

Стах остается стоять. Коля смотрит на него — и потерянно, и настороженно. Больше не актуально. Свободен. Стах решает, что разберется с ним позже, и срывается с места.

III

Они прислушиваются к кладовкам. Дежурные замечают — и хотят отчитывать. Но им некогда — пререкаться. Не получается — в диалог, не получается — слушать нотации.

— Мы кое-кого ищем.

— Где?..

— Везде.

Стах ускоряет шаг. Маришка говорит:

— Может, в каком-нибудь туалете?

Стах вспоминает, как плакал Тим — и не пускал к себе.

Они расходятся и обшаривают кабинки. Стах выходит со второго этажа, когда сталкивается с шакалами. Они гогочут:

— Любишь играть в прятки, рыжий?

— А мы тут, кстати, поспорили, сколько человек может не дышать. Минуту? Больше? Ты же вроде пловец — должен знать?

— Это к слову о прятках…

Интересно, что чувствуют родственники жертвы, когда звонят похитители? У них тоже? подкашиваются колени, все шумы вокруг сливаются в один — гудящий, и кровь ударяет по всему телу — так, что соображать невозможно. И Стах не успевает схватить хотя бы одного шакала — они уже уносятся по коридору и замедляются, едва видят дежурного учителя. Здороваются с ней, улыбаются. Она им тоже. В ответ.

IV

В гимназии есть бассейн. Это единственное, что приходит Стаху в голову. И он обходит его вокруг — и ничего не видит. Никого. Его только ругают, что он вбежал одетый, в форме. Да причем со звонком, на чужой урок. А он не может объясниться или отдышаться. Он ничего не может. Только потерянно озирается по сторонам — и лихорадочно ищет хоть что-нибудь, за что зацепится глаз.

— Куда ты пошел, Сакевич? Эй, я с тобой говорю.

И он обходит душевые с раздевалками — мужские, женские, ему наплевать. После этой его выходки один из физруков, не выдержав, хватает его за предплечье.

— Да что случилось?!..

— Вы не понимаете, — говорит он убежденно — и не знает, как рассказать.

И он носится, как загнанный зверь, меряет шагами помещение в мерцающих водяных разводах. Не может смириться с мыслью, что пришел не туда. Где еще? Где его искать? В какой кладовке, в каком подвале, в каком из чертовых корпусов? Где его искать?!

Физрук останавливает Стаха, хватает руками за плечи и заставляет говорить. А тот не помнит, как складывать слова в предложения, и все, что вырывается изо рта — пустые местоимения и только одна фраза: «Мне нужно его найти».

— Кого, Сакевич?! Кого ты ищешь?..

Стах отсутствует, выпадает из разговора. Вырывается, снова уносится — даже не представляет, куда и зачем. Ему кажется, что они могли сделать что угодно. А еще он очень хочет проснуться. Чтобы ничего не было. Или вернуться назад в прошлое и забрать Тима отсюда насовсем. В Питер. Они уехали бы из этого злополучного города так далеко, чтобы никто его не достал. Они бы просто уехали…

Он застывает в отчаянии и чувствует, что ничего, кроме пропасти внутри, не осталось. И валится в нее безвольно, без крика, объятый сожалением и виной, как холодным пламенем. Он ума не приложит, куда они могли Тима деть. Он не знает, кого просить о помощи. Он не понимает, что ему со всем этим делать.

Физрук снова ловит его. Стах оборачивается и просит бесцветным шепотом такими обескровленными губами, как если бы получил болевой шок:

— Лаксин. Я ищу Тима. Десятый «Б». Пожалуйста…

V

Они потеряли время. Это все, о чем Стах может думать, когда физрук тащит его сначала к стенду с расписанием, а затем — к Соколову. Они потеряли время. А что, если?..

И вот они врываются на урок к десятому, и физрук спрашивает Лаксина, а тот сидит на своей парте и рассеянно хлопает глазами. Класс видит заглянувшего в кабинет Стаха — такого взъерошенного, запуганного, одураченного — и взрывается хохотом.

Стах скрывается из виду, из прохода, сползает вниз по стене и прячет лицо за руками, совсем как Тим иногда делает. Прячет, потому что хочет — разреветься. То ли от облегчения, то ли от того, что пережил только что самые худшие двадцать минут в своей жизни, то ли от того, что они просто…

Он раскрывает рот и неровно вдыхает. Убеждает себя, что с Тимом все в порядке. Он жив, здоров, ни разу не умер, никто не лишал его воздуха, не калечил.

И вдруг что-то щелкает внутри. Все обрывается. Не остается ни страха, ни боли. Как будто Стах наконец достиг дна. И вдруг оказалось, что за пределом отчаяния — апатия.

Смех десятиклассников отдаляется, разбавляется, стихает, как из-под толщи воды. Тело потяжелело. Или стало легче. С ним что-то не так. Оно как будто чужое.

Стах медленно отнимает руки от лица и переводит дыхание. Мир, который стоит, кажется едва ли надежным, как будто должен, по меньшей мере, качаться на волнах размером с сопки.

Физрук почему-то тоже — скрывается в кабинете. Стах остается один. Не вышел и Соколов.

Но самое главное: Тим. Стах пытается примерить на себя — и не может. Если бы Тим заглянул к нему в класс, он бы выбежал. Без мысли. Просто выбежал бы — и все. Он пытается оправдать Тима другим характером, его положением в классе, чем угодно. Пытается — и не может.

Он поднимается с места — и уходит.

VI

— Что произошло? — снова спрашивает классная. — Стах, ты понимаешь, что мне придется позвонить твоей матери?

— Что хотите.

— Что?..

— Делайте, что хотите.

Он не вникает. Уже минут пятнадцать. Мать, наверное, опять будет ругаться…

— Стах, — классная зовет его тише и мягче, — они что-то сделали? Ты можешь мне рассказать.

Стах поднимает на нее взгляд. Но видит только, как мерцает на стенах вода. И повторяет, как мантру, бесконечно гоняя по кругу одни и те же слова: «Он в порядке. С ним все хорошо. Он в порядке. С ним все хорошо. Он в порядке…»

— Что они сделали?

Звуки бассейна — смех, визги, брызги, голоса гимназистов — накатывают вдруг, сейчас. Оглушают. Он вдруг видит, как пялятся несколько десятков глаз — на него. А он бегает, как в ментальной тюрьме, туда-сюда, туда-сюда…

— Стах, что же они сделали?.. Скажи мне.

Все обрывается. Остается только Сахарова. Она немного шепелявит. У нее уставшее худое лицо. Какое-то как будто треугольное, суженное снизу. И светлые жидкие волосы, пряди которых выбиваются и вьются на лбу и висках.

И вдруг он осознает, о чем она его просит. И усмехается. И спрашивает:

— Что вы говорите?

— Я… — она теряется. — Я спрашиваю, что они сделали?

Кривой оскал — все шире.

— Что они сделали? — спрашивает он. Повторяет тише, вставляя паузы белого шума: — Что они сделали?..

Он встретил их в коридоре и повелся на пустые слова. Он сам додумал. И сам себя довел. Стах молчит несколько секунд. Как Тим молчит всегда. Застыла на губах поломанная усмешка.

— Ничего… Они не сделали ничего…

VII

Стах никогда не думал раньше, какие эти кабинеты большие — для одного. Он сидит единственный в классе. Перед учительским столом. После уроков. Ловит мысль одну за другой и отпускает, зафиксировав, как при медитации.

С чем ты просыпаешься каждое утро? С чем ты проживаешь день за днем? С чем ты засыпаешь по вечерам? Это похоже на мерцание воды? Это похоже на чувство, как будто ты тонешь?.. А, Тим?

Слишком долго. Стах отпускает еще одну.

«Мне кажется, тебя задело гуманитарной аурой Лаксина».

Мысли как случайные гости. Мысли как странники. Словно Стах не спал целые сутки. Но его все еще не клонит в сон.

Дверь хлопает. Влетает Соколов. Он берет стул из-за соседней парты, паркуется с краю от Стаха. Сахарова застывает как-то неуверенно перед собственным столом, касаясь его парой пальцев. И, помедлив, садится напротив.

— Что натворил мой класс?

Стах уставляется на Соколова отрешенно. Это что-то — Тимово. И Стах понимает еще отчетливее, что оно — Тимово, когда Соколов напрягается. Стах говорит ровно, без всякой эмоции:

— Я придумал, что он утонул.

Пару секунд только тихонько гудят лампы, не потерявшие дар извлекать наружу звуки.

— Как понять? «придумал»? — наконец решается Соколов.

— Они дали мне данные. Я решил задачу. Но с ним все в порядке. Можно мне идти? Мать закатит истерику.

— О Господи… — шепчет Сахарова.

Стах с грохотом отодвигает стул. Кидает вещи в рюкзак. Обходит парту с другой стороны и собирается выйти из кабинета.

— Он не в порядке, — Соколов замораживает на месте. — У него случилась паническая атака. Он у психолога.

VIII

Стаха не пустили к Тиму. Он вдоволь наслушался с Соколовым: «Это бывает/случается», «Лаксин — сложный мальчик», «С ним все время что-то такое происходит…»

Никто, ни один, ни один гребаный учитель, человек с высшим образованием, человек, работающий с детьми, — не забил тревогу. Ни один.

Умудрилась вклиниться и Сахарова: «Господи, ну мало ли что они сказали… Боже мой… Дети — такие эмоциональные, он не зря упомянул, что „придумал”…»

Соколов сидит рядом со Стахом в пустом холле.

— Он вроде должен был ходить на дневной стационар этот месяц…

— Вы теперь вызовете органы опеки?

Соколов молчит.

Выходит психолог. Стах может видеть в щель бледного печального Пьеро, ко всему безучастного. Поднимается навстречу, но картинку отрезают. Щелкает замок.

— Очень тяжело, — шепчет психолог Соколову. — Он не говорит. Я, конечно, дам номер специалиста…

Звук все тише и тише. Слов Соколова Стах не может разобрать вовсе. Только сам голос. Почему-то слишком громко, слишком объемно. В стремительно сжимающихся стенах.

Стах садится обратно, закрывает уши руками, погружаясь в тишину. Слышит только собственное дыхание, как в скафандре, какое-то чертовски оглушительное, слышит, как оно начинает сбиваться, рваться, вздрагивать. Он повторяет, как мантру, про себя: «Он в порядке. С ним все хорошо. Он в порядке. С ним все хорошо. Он в порядке».

Сухая истерика, как сухая гроза.

— Лофицкий…

Он отнимает руки от ушей, едва к нему прикасаются.

— Иди домой.

IX

Стах сидит на темной-темной лестнице. Мимо него уже прошло столько людей, что он не поднимает головы, когда слышит очередные шаги. Но вот они стихают, замирают на полпути. Такие знакомые шаги. Самые знакомые, особенно когда замолкают. Слабый свет от фонарика падает на него и вздрагивает.

У Стаха нет сил подняться навстречу. Он только уставляется отупевшим от боли взглядом. Тим неуверенно садится рядом. Стах сразу же поворачивается к нему, утыкается носом в плечо, сжимает в руках.

— Прости меня, Арис…

Какого черта извиняется он?

Стах не может спросить. Кажется, издай он хоть звук — и вся оборона рухнет, и он разрыдается, как маленький мальчик.

Тим мягко касается рукой его волос.

— Прости.

Стах стискивает его крепче.

Вокруг в квартирах ходят люди, гремят посудой, где-то играет музыка, где-то ругаются близкие, где-то хлопают двери. А Стах понимает, что не смог бы расплакаться перед ним, даже если бы заговорил.

И он произносит:

— Это были худшие каникулы в моей жизни, когда ты ушел. Тиша, давай попробуем еще раз. Давай заново. Я обещаю не быть таким дураком. Давай ты вернешься. Поедем завтра покупать билеты? Поедем. Пожалуйста.

Тим ничего не отвечает.

Стах боится его отпустить — и опять потерять. И сидит рядом без движения. Даже — не дышит.

Тим разрешает ему — минуту или чуть больше.

А потом говорит:

— Нам не надо было общаться. Прости меня.

Тим освобождается — из чужих рук. Стах теряет его. Слушает — не веря, как он гремит ключами, ворочая их в пасти замка, как скрывается в своей тихой квартире — и запирает дверь.

Стах смотрит в темноту, пока она не начинает плыть. Он закрывает глаза, зажимает себе рукой нос и рот в попытке удержать дурацкие всхлипы — и они туго надуваются спазмами, заставляя вздрагивать. Бесшумно и безнадежно.

X

Переступив порог, Стах входит в скандал. Мать истерит: ей позвонили из гимназии, ей говорят, что ее сына обижают старшеклассники.

Стах делает к ней несколько неустойчивых шагов. А затем обнимает. Она стихает. Пугается. Лишается голоса.

Несколько секунд тишины. Всего несколько секунд… Пусть она даст ему передышку. Ему кажется: он утонул.