I

Что, если причины не существует, а Стах гоняется за идеей? Что, если Тим додумал, как Стах? Большой-пребольшой и страшный шар. Не обойти, не осмотреться, припирает к стенке. Но одна игла — и вдруг окажется, что там внутри — воздух.

Стах думает. Поэтому шар — на листке. Знать бы еще, как найти иглу — в стоге сена…

Он все еще решает головоломку. Стах пообещал — уладить с Соколовым. Конечно, план сорвался не из-за него, но… ему нужно что-нибудь, лишь бы не свихнуться. Тим — это все, что у него есть, Тим — это все, чего у него нет.

У Стаха под ребрами — черная дыра, и она поглощает все, что встречает на своем пути, оставляя только ощущение — спрессованной воронки, тянущей пустоты… Он пытается выбраться. Он не знает другого способа.

И не знает, с чего — начать. Смотрит в исписанный листок с партами, на дурацкие данные — и все они упираются в вопросы. Кем работает отец Тима?.. Почему перестал — ветеринаром?..

Придется с точки отсчета… Как бы ни было неприятно, надо выяснить, в чем наврал шакал. Может, Стах из-за него упустил что-то важное.

Стах поднимается с места и отправляется на поиски Коли. Входит в зону радиации — в издевки и насмешки. Зовет одними глазами, не повернув головы.

II

Звенит звонок. Расходятся гимназисты. Стах садится на лестнице и сцепляет руки в замок. Коля стоит. Ждет, что он заговорит. Но, даже когда воцаряется тишина, Стах продолжает молчать.

Коля вспарывает тишину первым:

— Что произошло? В понедельник?

— Знаешь, что я нахожу странным? — голос у Стаха пустой. — Класс обновляется и обновляется — и все сразу вливаются в тему, а ты один уникальный спрашиваешь: «Какого хрена?»

— Да. В моменты, когда забываю, какой Лаксин засранец. Но их «посмотрите на него и сами подумайте» больше располагает меня подумать, что засранцами не рождаются.

Ледяной надменный голос Тима звучит так явственно, словно рядом, в моменте:

«Давай. Расскажи мне».

— И отличник-каратист у тебя — тот еще даун. Может, потому, что ты решил занять его место за первой партой и по щам отхватил?

— Он в том году не ходил первый месяц, а потом заявился и начал качать права…

— Вас восемнадцать человек. С какого перепугу — семнадцать ублюдков? Или что, ты раздвоился — и там, и там?

Коля зависает. Сначала — как если бы попытался понять, с чего ему устроили допрос, а затем — как если бы мысленно начал считать.

— Ну. Девятнадцать человек.

— У тебя проблемы с математикой?

До Коли медленно, но верно доходит:

— А Корсун че, совсем свалил?

— Здравствуйте, — язвит Стах. — Доброе утро. Как спалось?

— Сейчас бы еще перемещения каждого ублюдка отслеживать…

— Что за тип, этот Корсун?

— Я тебе говорил. Что он такой же отмороженный. Хотя не особо участвует…

У Стаха щелкает в голове, как будто информация состыковалась. Он проводит по лицу руками. Коля ему не врал. Он просто… Стах вздыхает и поднимается с места.

— Что ты затеял, Сакевич?

Он не отвечает. Коля разворачивает его рывком и хватает за ворот.

— Убери руки, Шумгин.

— Наворотишь — потом будешь жалеть.

— Как ты?

Коля смотрит на него долго и пристально. Помедлив, разжимает пальцы. С вопросом. Стах усмехается — и черная дыра внутри начинает пульсировать злобой.

— Знаешь, чем я отличаюсь? — шипит он и наступает. — Хочешь знать? Я не собираюсь испоганить Тиму жизнь.

Коля — не пятится назад, он рычит в ответ:

— И что это еще значит?

— Я в курсе, что ты сказал моему брату. Кому ты скажешь еще?

— Теперь он хотя бы понимает, что натворил, что у его тупых поступков есть последствия. И хоть что-то — впервые за все эти годы — он сделал правильно…

— Да что ты можешь знать — про эти годы?!

Коля отступает. Стах обходит его.

Летит уже вслед:

— Ну поможешь ты Лаксину. А тебе — кто?

— Главное, чтобы не ты.

III

Стах видит знакомую темную курточку неопознаваемого цвета еще издалека. Ускоряет шаг. Равняется с Маришкой. Она идет задумчивая и грустная — даже не замечает.

— Привет.

Она удивляется. Тут же — льнет и осматривает, склонив голову к нему. Берет под руку.

— Эй, рыжик, ты как?

— Да нормально, — он насмешливо хмурится, но ее лицо — слишком обеспокоенное. — Честно…

— Что произошло в бассейне? Тимми так и не сказал мне…

— Ничего…

— Ты обежал всю гимназию?

— Нет. Я… Нет.

Маришка расстраивается. Зовет:

— Я иду к Тимми. Хочешь со мной?

Стах усмехается. Вспоминает последнюю встречу — и мотает головой отрицательно. Снова тянет пореветь. Тим — заразная плакса.

— Он весь испереживался. Ты бы пришел… Вам надо поговорить.

— Я приходил. В понедельник.

— И чего?

Стах усмехается:

— Ничего.

— В смысле — ничего?..

— В прямом, Марина. Он прогнал меня. Закончил со мной, ясно? Мы даже больше не друзья. Никто.

— Вы дураки. Вам надо помириться.

— Я попытался…

— Значит, плохо попытался.

Стах стискивает зубы — и молчит. А как — хорошо? Припереться с веником роз, на колени упасть? Стах выпутывается из Маришкиных рук на развилке. Говорит:

— Мне надо идти.

— Куда?

— Есть дело.

— Серьезнее Тимми?

Серьезнее Тима только его проблемы.

Стах не прощается. Сам не знает, зачем подошел. Может, чтобы услышать: Тиму не все равно. Стах и сам понимает, что не все равно. Просто хочется… какого-то подтверждения. И чтобы кто-то сказал: «Вы дураки. Вам надо помириться». Хотя бы один человек.

IV

В квартире пусто. Только разносится трель и стук — отражается от стен и смолкает. Стах ждет еще минуту.

Он прижимается к двери спиной — и съезжает вниз. Может, все на работе, а Денис — в какой-нибудь секции. Стах не знает. Но у него такое чувство, что он бьется головой о бетон — и уже весь мир говорит ему: «Оставь», а он продолжает.

Домой он опоздал. И лучше после такого возвращаться со сделанным, чем просто так…

Он удерживает взгляд запертым под веками. Мечется — по собственным мыслям, как в фазе быстрого сна. Иногда кажется, что не мешало бы проснуться. Проснуться и понять, что он все еще в больнице — и никакого Тима не случалось. Вот было бы забавно…

V

Стах открывает глаза на очередные шаги. Просто потому, что они замирают — перед ним. Он пробует подняться — и не выходит с первого раза: ноги затекли и отказываются повиноваться без сбоев.

— Ты Деньку ждешь? — спрашивает женщина. Она теряется, осматривает, говорит медленно и задумчиво: — Он на тренировке… Только через час придет.

Стах слабо кивает и отходит в сторону. Прячет руки в карманы. Она вроде открывает дверь, а потом снова уставляется, спрашивает еще:

— А ты Денькин друг? Никогда тебя не видела.

— Мы не знакомы, — Стах решает не вилять — и усмехается. — Я знаю его одноклассника. Тима Лаксина. Хотел кое-что спросить.

Женщина теряется — и как-то осязаемо.

— А что?.. Что-то случилось? С Тишей?.. Или его папой?

Стах реагирует на «Тишу», как на протянутую руку, как если бы позвали — к себе, как если бы одно это имя содержало всю его тоску.

— Мне просто надо понять, что у них в классе… А вы?..

— Так Денька же там больше не учится… И я, насколько знаю, они толком и не общались уже с садика… Оба такие тяжелые…

Стах смотрит вопросительно. Женщина вздыхает. Открывает дверь, а потом кивает Стаху, чтобы заходил. Тот проскальзывает внутрь, а она снова вздыхает:

— Господи, такой несчастный мальчик…

VI

Хозяйка дома усаживает Стаха за стол, спрашивает, не голоден ли он. Стах голоден, но не сознается. Качает головой отрицательно. Осматривает обстановку, полную разных мелочей. Вот, например, весь холодильник — в магнитах и фотографиях. На одной из них ровесник Стаха — иногда с командой, иногда — один.

— Ваш сын?

Женщина теряется, присаживается напротив. Ее губ касается улыбка — она кивает.

— Да, футболом занимается… Они в этом году заняли третье место по области.

На фотографиях не «отмороженный» старшеклассник, а скорее, второй Антоша. Его более темная версия, в смысле — темноволосая. Умница, спортсмен и победитель олимпиад…

— А ты, значит, с Тишей дружишь?

Стах отвлекается на разговор. Не знает, что у него — с Тимом. Говорит:

— Вроде того…

Она кивает — и словно о чем-то своем.

— Как говоришь, тебя зовут?

— Стах.

Она не понимает, слабо хмурится. В общем-то, не первый раз и не последний. Приходится объяснять:

— Стах. Аристарх.

— А разве так сокращается? Я думала как-нибудь… Аря, Арик.

Стах в жизни ничего хуже не слышал — и мотает головой.

— А вы?

— Татьяна. Можно просто тетя Таня.

«Я один раз подумал, что все. Пришлось звонить знакомым. Но я не понимал, что с ним, и поэтому в трубку ревел… Тетя Таня догадалась и пришла. Я тогда очень перепугался и перестал говорить. Месяца на три. Папа с тех пор не пьет… Совсем. Даже по праздникам».

— А вы Тишу с детства знаете?

— Да как же не знать… — она опять вздыхает. — Все знали. Такая трагедия…

— Какая?..

— Так… — она беззвучно разлепляет губы. — У него же мама выпрыгнула из окна… оставила включенным утюг… и Тиша был в той же комнате. Повезло, что соседи спохватились вовремя…

Что?..

«А где твоя мама?»

«Папа говорит, что уехала. Она шлет мне подарки и никогда не пишет».

«Зачем ты носишь вставшие часы?»

«Они… напоминают о маме».

«У тебя были кошки?»

«Да, пока не сгорели…»

«Что?»

«Ну… у нас был пожар. В квартире».

«А сколько тебе было?..»

«Года три…»

— У него же потом папа-то запил…

Стах бы сказал: «Остановитесь», но ему сдавило горло.

— …и Тиша часто бывал у нас, ночевал вот… Жалко было, конечно… Иногда задержусь на работе, в садик позже приду, особенно в морозы, когда не гуляют они, а Тиша сидит на скамеечке, развязывает и завязывает эти шнурочки свои… Была у него такая привычка… когда уже все ребята разошлись почти, а он вот… в раздевалке — и занят… И так долго завязывает, старается. Я как-то ему хотела помочь, а он же гордый, ничего мне не сказал, только отодвинулся… Я его один раз спросила: «Тиша, зачем ты это делаешь?» А он, значит, поднял на меня глазки и говорит, что, мол, помогает папу ждать… А папа где? Нет папы. Ну и не оставишь же ребенка… А у них больше и не было никого. Ни бабушек, ни дедушек.

Стах не знает, куда деться — от слов, куда спрятаться — от правды. Он не за этим пришел… Он уже не знает, зачем…

— Тиша, он всегда такой напряженный, как струночка, прямой-прямой, и смотрит так — ну как поживший уже, все понимает. И такой он независимый мальчик, а сядешь рядом — он прижмется, как котеночек, и затихнет. Все время сидел то со мной на кухне, то с моим мужем. Иногда ночью приснится что-нибудь, напугается — и придет к нам. Денька, конечно… ревновал так сильно, что, мол, его любите, а меня нет. И не объяснишь же ему, что жалко мальчика, не виноват же он, что мама… Денька-то неласковый у меня совсем. Придешь обнять, а он как ощетинится: не трогай — и все… И дрались они, конечно, всякое было…

Стах знает Тима. Тим не дерется. Этого нет в его картине мира.

«Вас избили?..»

— Не подружились они. Обидно, конечно. Тиша сам-то… Мне воспитательница часто говорила, что он все время грустный и один, и ни во что не играет, и к другим детям не тянется. То у окна все стоит и ждет… не знаю уж кого сильнее — маму или папу… Такое детство у него: все один да один… А детки, они ведь жестокие, они не понимали… Всякое было. Я сразу вспомнила, когда ты про класс сказал… как они толпой его погнали по улице… Я думала сначала: играют. А он обернулся — и они с криками разбежались. Что он вроде привидений видит или что-то такое… Так… что там случилось, в классе?

«Это с садика. Мне иногда кажется, что ты просто не замечаешь…»

«Чего не замечаю?..»

«Какой я…»

«И какой?»

Стах хочет уйти. У него ком в горле. Не хватает воздуха. Он поднимается, он спрашивает не своим голосом:

— Где у вас ванная?

— Вторая дверь направо…

VII

Стах включает воду. Щекочет щеку — он вытирает рукой, раздраженно, с отторжением. Шмыгает носом. Поджимает губы.

Умывает лицо. Закручивает краны. Спешно собирается — прочь из квартиры, которая когда-то была Тиму вторым домом, и, не простившись с хозяйкой, выходит.

В последнее время он бежит и бежит… От собственных чувств.

Но они всегда догоняют.

VIII

Стах сидит на низкой ограде во дворе чужого дома. Он знает, на что способна детская ревность — даже спустя годы, даже когда уже от детства не осталось и следа. Он знает, кто потащил в школу «могильные шуточки».

«Я думаю… что ему объявили бойкот когда-то».

«Мне одноклассник не сказал про очки, чтобы не тронули меня. Ты молчишь, чтобы не тронули Тима. А Тим — почему?..»

«Семью. Я выбрал семью…»

Когда Денис подходит к дому, Стах поднимается навстречу.

— И в какой момент? В какой момент это зашло слишком далеко? Когда они толпой его избили или когда сломали ему палец? Или когда облили грязью? Ты поэтому свалил?

Денис встает на месте. Как загнанный в угол. Стах делает шаг — он отступает.

— Чем вы шантажируете его? Матерью?

Денис пятится, а потом срывается с места — в противоположную сторону от дома. Стах несется за ним. Хватает за капюшон, валит на спину. Они возятся посреди тротуара, дерутся.

— Отвали! Отвали!

— Как тебе спится по ночам?!

— Мы не делали ничего, чего бы не сделала его больная мать! Отвали!

Пользуясь замешательством Стаха, Денис вырывается и пробует подняться. Но Стах быстро приходит в себя и роняет его обратно на землю.

— Что это значит?!

— То и значит! Что его мать была той еще сукой!

— Я тебе переломаю пальцы.

Стах планирует держать слово. И проверять, хватит ли выдержки — не вскрикнуть. Он валит Дениса на живот, заламывая ему руку за спину — и загибает палец.

— Я не шантажировал! Я в этом больше не участвую! Я ушел!

— Ты ушел! Хорошо тебе?! А он не уходит. Почему?! Кто тогда, кто его шантажирует?!

Денис молчит.

Стах перехватывает палец покрепче, но тот не идет наверх, дрожит от напряжения.

— У них ее дневник, понятно?! У них ее дневник… Отвали! Я все сказал, отвали! Я все тебе сказал! Хватит!

Стах отпускает. Не понимает:

— Что за дневник?..

— Такой! Со всякой дрянью! Мать Лаксина со своими подружками довела одноклассницу до самоубийства. Девочка сиганула с многоэтажки. Затравили. А все вокруг говорили: «Ах какая была красавица, ах какая была замечательная». Да уж, замечательная! Мы почитали, что она понаписала. «Ой, так херово, ой, я чудовище, ой, хочется придушить сына». Жаль, что не придушила. Лучше бы он сгорел.

Стах не верит. Ни единому слову.

— Откуда?! Где вы его взяли, этот гребаный дневник?! Где?

Денис молчит.

— Откуда?!..

–

Что, в таком не признаются?..

Стах осознает. И просит уже ровно, без эмоции:

— Скажи, что это не ты…

Но Денис молчит.

–

–

–

Раздается хруст.

–

Кричит. Больно. Тим не кричал.

IX

«Да что ты знаешь обо мне?»

Стах не может спать. Перекладывается с боку на бок. Утыкается в подушку носом, сжимает в руках. Смотрит на фантом Тима, застывший у его подоконника.

«А твоя мама?..»

«Мама?..» — Тим как-то глухо повторяет — и уходит в себя, а потом растворяется.

Врывается мать, всегда врывается без спроса. Рушит моменты, сажает под домашние аресты, закатывает истерики. Спрашивает: «Что такое?.. Вы какие-то грустные».

Тим.

Вдребезги разбитый Тим.

Катастрофа в масштабе один к одному.

Стаху такое не собрать по осколкам, не склеить. Не осознать.

X

Стах замирает в проходе, перед Соколовым, когда в классах — еще по паре человек. Он решил головоломку. Он не знает, что с этим делать. Но в органы опеки уже поздно. Лет четырнадцать уже поздно. Стах больше не тронет — ни одного осколка. Пусть кто-нибудь вытащит их из него. Пусть кто-нибудь разберется. А он — больше не может.

«Ну что ты буянишь?..»

«Да потому, что мне больно! А ты дурак!»