I

Стах видел Тима в гимназии только раз после всего. Тим отвел взгляд и поспешил исчезнуть. Он больше не появляется ни в северном крыле, ни в библиотеке. По крайней мере, Стах не пересекается с ним. А после уроков… сначала Стах был под домашним арестом за свои похождения по Тимовым мукам в гостях у Дениса, а потом…

Он не знает, что делать, если Тим не откроет. Он не знает, как после этого — надеяться.

И не знает, как говорить с ним, как его касаться, услышав это все…

II

У Стаха долгие выходные. Мать опять выводит его в город. Развеяться. Он бы хотел — прахом. Таскается за ней, как привязанный, волочится, как наказанный, как не на своих двоих.

— Аристаша, что ты такой грустный, милый?

— Устал, — не врет, но для пущей убедительности дарит ободряющую улыбку — не себе.

— Конечно, устанешь… Непонятно где ходишь целыми днями…

Стах обрывает:

— Нет, мам, не поэтому.

Какое-то время она идет молча. Потом предлагает:

— Может, попить витаминчики? Хочешь витаминчиков? Это от недостатка солнца.

Это от недостатка Тима.

— Сейчас за углом будет аптека.

Она может скупить хоть всю. Лучше снотворное. Обезболивающее. Антидепрессанты. Горстями. До беспамятства. Намешать — и не взбалтывать. До утра. До лета.

— Ты что-то такой задумчивый в последнее время… Что же это с тобой такое? Мне это не нравится. Точно все хорошо?

Задумчивость — хреново. Галочка. Пункт. Таблоид. Лозунг дома Сакевичей. Хватит мыслить, завязывай.

— Я устал.

— Ты уже говорил…

— Повторяюсь.

— Ты не голоден? Хочешь чего-нибудь?

Очень голоден. Мучает жажда. В бескрайней ледяной пустыне. Ей лучше не знать.

— Зайдем в кафе? — это вопрос-факт: она дверь уже открыла.

III

Стах ловит себя на мысли, что выбирает. Открытые продукты. Без красного. Какие-нибудь расчлененные на составляющие. Хочется с Тимом в кафе. Решать ребусы с меню.

IV

Мать даже ведет Стаха в книжный. Но его настроение стабильней, чем снег на апрельских улицах холодного серого города. Стах шатается среди книг бестолково, потерянный. Ловит в фокус «Большие надежды». Морщится. Хочет уйти.

— Ты же совсем не смотришь ничего… Ну что же это такое?..

— Я устал.

— Ну потерпи. Конец года…

Еще хуже. Конец года. Пауза размером в три месяца. Не видеть. Не слышать. Даже не ссориться.

— Да что ты?.. На тебе лица нет…

— Пойду посмотрю… что-нибудь.

Тошнит от классики. Стах уходит подальше, чтобы не напрягать мозг. Мать бродит у любовных романов. Смеется с продавщицей. Та подсказывает. Отвлекает. Стах отходит еще…

Тишина… без нее. Тишина так похожа на Тишу. Это сокращенно. У нее теперь есть свое имя, свой образ, глаза цвета Баренцева залива. Увлечение — бумажками, письмами. С белыми розами. У тишины белый цвет…

Стах стоит по самое горло в книгах по рукоделию. Мимо него снуют девушки. Вот две хохочут как-то оглушительно, почти над ухом. Стах отклоняется от них бессознательно.

С обложки книги на него смотрит бумажный журавль. О. Стах знает, как скоротать еще одно воскресенье.

V

Когда через ночь снится, как тонет Тим, сложно сочувствовать влюбленным, выпившим яду. Стах глотает наутро и яд, и слезы. Ничего, живет. Жить сложнее, чем умереть. После смерти отчаяния нет.

Под конец апреля он избавляется от заданной повести, как от чего-то печально-утомительнейшего на свете, и с облегчением сдает в библиотеку.

Софья не спешит принять, она очень занята собственным текстом, читает вслух:

— «Слюной тоски исходит сердце…»

— Что?..

— Рембо. Вот послушай…

Стах вздыхает. Конечно, перемена же резиновая. О несчастной любви он еще не начитался.

Но Рембо — не о несчастной любви. Рембо — о тоске. Царапает слух скрипом корабля, пахнет тиной и спиртом, злится, болеет, просит свободы, горчит.

Софья заканчивает «Украденное сердце». Стах не поддается на ее уловки, просит:

— Можно Шекспира вернуть?

— Ты знаешь, что в девятнадцать лет Рембо дал поэтический обет молчания? Друзьям сказал, что, если бы не бросил писать, сошел бы с ума.

Стах не понимает: она к чему-то или просто так?..

Софья протягивает ему сборник. С переплета на Стаха смотрит мальчишка, едва ли старше, чем он сам. Софья склоняет набок голову и спрашивает у него:

— Тело или душа?

Стах усмехается, и щурится обличительно, и спрашивает у нее лукаво:

— Во что вы больше верите?

— А ты?

Стах ничего не отвечает. Она вычеркивает запись, тянет книгу, просит:

— Распишись.

VI

Только Стах отвлекся от шекспировской трагедии, как ему в биографии пишут, что у Рембо был Верлен, который прострелил ему запястье…

Стах вздыхает, кладет книгу себе на грудь — плашмя, страницами. Очень колотится — под всеми этими буквами. Он думает перестать знакомиться с Рембо до того, как начать.

Потом любопытство берет верх. Стах проходится взглядом по содержанию. Выбирает наугад, читает, не дочитывает. Текст не идет уже который месяц, стихи — и подавно. Застревают в горле. Спотыкаются об Тима.

А потом, среди строк, Стах Тима находит. Видит его, замерев от напряжения и острого приступа волнения и боли — и читает, читает взахлеб, как давно не читал.

VII

Вообще-то, Стах не очень знает, появляется ли Тим. Иногда, пересекаясь с Маришкой, понимает: для нее появляется, для Соколова и Стаха — нет. Но можно рискнуть… и положить книгу с запиской на прежнее место, под стеллаж, в «лаксинском углу».

Стах проверяет наличие книги несколько раз в день. На третий она пропадает.

VIII

Появляется книга. В ней бумажный кораблик. С крылом мотылька. Стах разворачивает кораблик — немой, без единой строки. Кладет обратно хрупкое крыло. Пишет новую записку.

Тим забирает записку. Оставляя книгу. Хоть что-то… Уже что-то. Стах пишет снова.

Очередная записка — пропадает. Может, в ящик стола. Может, в тетрадь. Где хранит Тим чужие записки? Стах — в памяти. Они живут в нем, чтобы собой отравлять.

Арабский почерк похож на оголенный провод. Он бьется током. На него отзывается каждая клетка.

IX

— Рыжий, — зовет Софья. — Ты в курсе, что какая-то девочка таскает твои записки?

— Не понял.

— Темненькая такая, бойкая. Дефилирует тут, стучит каблуками, чавкает жвачкой. Она вообще уже месяц ходит. Мне кажется, она выклевала твоего Тимофея с места…

Она не выклевала. Она заставила его ответить… И только Стах думает, что хуже не будет, как Софья ему говорит:

— Распишешься за Рембо?

— Это она принесла?

— Нет. Твой Тимофей.

Чтобы не видеться. Проще сдать… «Хватит писать мне», — заочно. Стах усмехается и ставит размашистую подпись недрогнувшей рукой.

С этим придется справиться. Стах как-то справляется — уже четвертую неделю тишины.

X

В мае солнце начало показывать голову. Стах понял не по солнцу, а по своему лицу, когда мать сказала, что «посмотри же на себя, так похудел». Он не понял, где похудел. Зато веснушки проступили явственнее — их стало больше.

Последний месяц. Тим все еще в гимназии. Несмотря ни на что. Соколов пообещал, что сделает все сам, но у Стаха ощущение, что ничего не происходит.

Они должны были уехать. Эта мысль не дает оправиться.

XI

Соколов сидит загруженней обычного, отрастил щетину, нацепил уставший ехидный взгляд. Больше шутит — и задиристо. Вызывает к доске неуспевающих, затыкает отличников.

В перемену между его уроками, когда ребята, переглядываясь, выходят, они не знают, выдыхать или наоборот — молиться о помиловании перед новой фишкой Соколова — устным опросом вместо письменной контрольной. Одно дело, когда ты можешь вооружиться шпаргалкой, а другое дело — называть формулы, глядя ему в глаза. Он достиг новых преподавательских высот.

— Лофицкий? — зовет Соколов. — Ты у меня к десятому-то классу не зачахнешь совсем? Сидишь потухший, ни во что не вникаешь. Я, конечно, все понимаю. Но переживаю, как бы ты не был для общества потерян, особенно научного…

— Я для общества уже потерян, — решает. — Если в науке не пригожусь, можно сразу хоронить.

Соколов серьезнеет.

— Не общаетесь с Лаксиным?

— Давайте лучше про физику, — просит Стах.

Соколов вздыхает. Смотрит на него, думает. Потом говорит:

— Что ж… про физику — так про физику.

Он начинает суетиться, хлопать ящиками стола, перебирать бумажки: что-то вытаскивает, что-то просматривает, никак не успокоится. Звенит звонок, и класс шумит стульями, рассаживаясь по местам. Соколов все добавляет листы. Ровняет набранную стопку. Приподнявшись, водружает Стаху на парту.

— Это чего?..

— Это тебе от тяжких дум. Сразу полегчает. К понедельнику не сдашь — двойку за четверть влеплю. Без шуток, Лофицкий. Рискнешь не сделать — будешь ко мне ходить все лето, исправлять.

Стах бегло просматривает задания. Его выдергивает из депрессивного настроения, он округляет глаза. Он не уверен, что это возможно чисто физически — к понедельнику закончить: сегодня четверг.

— Андрей Васильевич, за что?..

— Это лекарство, Лофицкий. Потом еще спасибо скажешь.

— Вы издеваетесь?..

— Двойку поставлю, — напоминает. — За четверть.

Стах осознает масштабы учебного завала с открытым ртом. Соколов, уже радостный, поднимается с места, потирает руки, оглядывает мучеников, глумится:

— Ну что, детки? Устный опрос?

XII

Весь первый день в голове у Стаха крутится вместо всех тяжелых раздумий месяца, вместо Тима: «Вот скотина».

Уже девять часов. Он отвлекался больше, чем на пять минут, за этот вечер только раз, когда позвали к ужину. А не позвали бы — и не вспомнил.

Мать заходит пожелать ему спокойной ночи и изумляется:

— Аристаша, что же ты?.. так долго с уроками?

— Соколов ско… — осекается. — Назадавал.

Опрометчиво показывает большую стопку и тоненькую, какую сумел разгрести. Мать косится на бланки, тесты, самостоятельные, контрольные… кажется, по всем темам, какие только есть. Ничего не понимает.

— Зачем так много?.. это к какому числу?..

— Это к понедельнику.

— К следующему понедельнику?.. — не понимает она.

Стах отъезжает от стола, разводит в стороны руками, спрашивает с натянутой улыбкой:

— Обалдеть на месте, да?

Тут же сникает обратно, пододвигается, подпирает голову рукой, трет глаза пальцами.

— А зачем он столько задал?.. Это всем так или что?..

— Это мне. Я особенный. Избранный. Привилегированный. Почетом одаренный.

— Аристаша, давай я с ним поговорю…

— Ха, — весь просветляется — насмешливо, — конечно. Поговори. Посмотрим, как оно поможет.

— Что ты на меня-то срываешься?.. Это же не я виновата.

— Не ты, — смягчается усилием воли. — Не ты. Спокойной ночи.

— Аристаша…

— Мам, ты видишь?! — он поднимает стопку над столом и бросает обратно. Улыбается: — Мне хватает, спасибо.

Мать с видом обиженным и оскорбленным выходит из комнаты. Он откидывается назад, сцепляет руки на затылке, скалит зубы — раздосадовано, цедит сквозь них воздух. Возвращает контроль лицу, расслабляет брови.

XIII

В субботу, не решив и трети, Стах приходит к Соколову со всеми этими бумажками, кладет перед ним на стол, говорит:

— Андрей Васильевич, мы этого еще не проходили. Это вообще не школьная программа.

— И тебе доброе утро, Лофицкий, — кивает. — Ну… что я могу сказать тебе? Решай проблему. У тебя все выходные впереди.

— Вы издеваетесь? Я не успею.

— Летом успеешь, значит.

— Даже если спать не буду, не успею.

— Не надо сном пренебрегать, пожалей организм.

— Пожалейте меня.

— Ах вот оно что, вот ты почему такой несчастный? Пожалеть тебя надо? Может, на ручки еще взять?

— Переломитесь, — заявляет убежденно.

— Иди, Лофицкий, надоел ты мне концерты устраивать. Я тебе все сказал.

— Серьезно? По физике? Двойка за четверть?

— Серьезно.

— У меня? — уточняет специально, чтобы Соколов — прозрел.

— А я не пойму, — Соколов откидывается на стуле, смотрит на него внимательно, — ты у нас застрахован от плохих оценок?

— Застрахован, — показывает себе пальцем на голову — разве не видит Соколов, кто перед ним стоит. — Еще как. Я ниже четверки в принципе не получал.

— Ну, Лофицкий, надо же когда-то новое пробовать.

Стах смотрит на него изумленно, но ничего ему не остается, кроме как проглатывать. Даже слова закончились. Он собирает листы в одну стопку, берет в руки и быстрым шагом покидает кабинет. Соколов бросает вслед:

— Только не плачь, Лофицкий! И не громи гимназию!

XIV

В воскресенье часа в два ночи мать находит Стаха уснувшим среди учебников и тетрадей, прямо за письменным столом. Хмурит брови болезненно, гладит по спине, целует в макушку, шепчет:

— Аристаша, дорогой, иди в кровать… Иди, ложись, родной. Давай, просыпайся.

Он морщится, но отнимает лицо от тетради. Он почти сразу понимает по ее взгляду: на щеке отпечатались цифры. Ей вроде и смешно, и жаль — и выражение соответствует.

— Ты весь в ручке…

— Если бы только в ней… — говорит он хриплым шепотом и прочищает горло. — Сколько времени?

— Два.

— Ты чего не спишь?

— Да я не знаю, неспокойно было, проснулась. Как чувствовала…

Стах тянется на стуле и морщится: не понимает, что не затекло и не болит. Листов все еще добрая половина. Стах смотрит на них враждебно, поднимается со стула, цокает и уходит умываться. Наплевать. Уже ни в одном месте не соображается.

И он так занят, так утомлен, что даже не успевает прийти к пониманию: за эти выходные он ни разу не резался об мысли о разбитом Тиме и засыпал вовремя, и кошмаров ему не снилось.

XV

Стах в понедельник кладет перед Соколовым эту кипу. Разделяет на две. Тот просматривает бегло решенную. Потом берется за девственно чистые листы. Спрашивает:

— Как выходные провел?

Стах растягивает губы в улыбке — это нервное. Цедит:

— А что, вы кругов под глазами не видите?

— Это хорошо. Это характер. Другой бы сразу сдался. Задача-то невыполнимая.

— Да что вы?..

Соколов раскрывает журнал, берет карандаш. И за каждое нерешенное задание ставит двойку. Стах наблюдает за этим с пораженной улыбкой.

В конце концов, клеток в журнале перестает хватать. Соколов рисует в скобках на полях знак множества. Возвращает пачку Стаху на парту: груз, от которого, тот чувствует, никак уже не отделаться.

— Объясняю систему. Каждое задание будет считаться за отдельную оценку. Не исправишь хоть одну до конца четверти — летом будешь с двойкой у меня сидеть и исправлять. Вместе с Лаксиным. Вам же нравится. На задней парте шушукаться мечтательно не по физике. И не надо на меня так страшно смотреть. Садись. Считай задания. Прикидывай, сколько надо сделать. И да, Лофицкий. Хорошие оценки ты будешь зарабатывать, как раньше. А не просто эти задания решишь.

— Да за что?.. Мне не может быть плохо? Не может быть грустно? Это преступление какое-то?

— Вперед, — игнорирует.

— Андрей Васильевич…

— Раньше начнешь — раньше закончишь. Будет цель на остаток учебного года. Об остальном позабочусь я.