I

Тим, уложив на столе пирожные, ставит чайник. Стах входит, рассеянно глядя на файлик в собственных руках. Помнит еще с Нового года, что мусор покоится под раковиной. Открывает дверцу, но медлит выбрасывать.

Наверное, не впервые, раз такое дело… Стах читает открытки, повернутые пузом кверху.

Переворачивает файл.

Стах видит среди безобразия почерк Архиповой. Поддевает двумя пальцами. Оборачивается — и попадает под внимание темных леденящих глаз. Тим сцепляет руки в замок.

— Слушай, тут… не все страсти по Стокеру¹… Мне одноклассница сказала, что напишет тебе. И это от нее. Ради разнообразия. Хотя бы…

Стах кладет записку на стол возле Тима, как если бы пододвигал миску к раздраженной пантере. Тим отслеживает. Спрашивает тихо и хрипло:

— Ты хочешь, чтобы я читал?.. чьи-то признания?

— Ты мне сказал, что я не вижу. То, что видят они. Я думаю, у них что-то с глазами. Коллективно. Может, это докажет…

Тим не хочет. Тим смотрит на Стаха, как на предателя. И кажется, что сейчас в него чем-нибудь кинет. Тарелкой или вообще ножом. Он отводит взгляд, смотрит на дурацкую бумажку. Снова — на Стаха. Снова — на бумажку.

Стах просит:

— Просто возьми.

Тим сдается с таким капризным видом, словно его заставили насильно. Подходит, берет.

Записка — обычный тетрадный лист. Без блесток, без духов. Но почерк аккуратный, и видно, что старались.

Тим читает. Зависает на какое-то время. Стах бегло просматривает файлик, отвлекается. Вроде остальное все… не то. Он выбрасывает, закрывает дверцу. Садится за стол. Ждет, когда Тим опустится напротив, наблюдает, как он.

Тим оттаивает и даже тянет уголок губ. Стаха колет — это физически. Он усмехается и отводит взгляд.

— Она вроде милая… — говорит Тим об отправительнице.

— Не написала, что ты вампир?

— Написала, что я грустный.

— Она просто не знает, как с тобой весело и какие шутки ты про Джойса² шутишь.

— Это было один раз. И это был ты.

— Неправда.

Тим складывает бумажку. Проглаживает сгибы. Смотрит на Стаха как-то робко и виновато. Пробует ему улыбнуться — может, вместо извинений. Произносит тихо:

— Спасибо…

— Так не я же написал, — усмехается.

— Да… — и Тим сникает снова.

II

Заскучав, Стах делает катапульту из пирожного и чайной ложки. Кладет в углубление законсервированную вишенку: она красная, она никуда не годится. Ударяет по ручке.

Снаряд летит мимо Тима, плюхается в плитку на стене и падает на столешницу. Тим оживает, оборачивается. Пару секунд пытается понять, что произошло. Уставляется на Стаха.

— Арис, ты…

Тот усмехается, подпирает голову рукой, щурится — плут плутом. Тим болезненно морщится, вздыхает утомленно, ставит на стол локоть, запускает пальцы в короткие угольно-черные волосы.

— Ну что ты расстроился? Они вон сколько придумывали, старались, открытки покупали…

Тим шепчет:

— Ненавижу праздники…

— А ты представь, — предлагает Стах и пододвигается ближе. — Они все время голову ломают — и все о тебе. Я бы пользовался. Я был бы Темный Властелин. Я входил бы в кабинет со словами… — тут Стах меняется в лице. Говорит очень пафосно и серьезно: — «О мои слуги, приспешники тьмы, айда ночью на кладбище: я отворил… склеп. Устроим сатанинский ритуал, понадобятся люди… много людей… кровь девственниц».

Тим не ожидал — прыскает. Закрывает лицо руками. Стах улыбается — и затихает. Затихает совсем, как если бы выполнил миссию — Тима развеселить. А тот, успокоившись, смотрит тоскливо — еще тоскливей, чем до этого.

Стах цокает на него раздосадованно и не знает, что еще может.

— Арис?.. а тебе никто?.. не прислал?

— Кому я нужен? — усмехается.

Тим серьезнеет.

Стах — следом за ним.

Молодец, самая удачная из реплик.

Тим сидит еще немного, а затем поднимается и уходит. Стах провожает его взглядом. Кривит губы в подобии улыбки. Здорово, супер, класс. Все эти дни было как бы в порядке, теперь как бы нет.

Тим — и все американские горки меркнут. Хоть заорись.

Стах сползает вниз на стуле. Не знает, что делать. Смотрит на записку Архиповой. Трогает, двигает по столу. Интересно, что там… Стах не читает. Не хочет быть, как мать. Хочет оставить Тиму личное пространство.

Он зачем-то пачкает пальцы тошнотворно сладким пирожным и запихивает в рот кусок. Морщится, но прожевывает. Может, он себя истязает сахаром. Пальцы облизывать не рискует. Уходит к раковине, моет руки — старательно и долго. Вытирает — сосредоточенно. Чтобы выдворить процессом мысль. Чтобы выдворить процессом чувство, но оно, как открытая рана, как постоянно обновляемое клеймо, нарывает и нарывает…

Тим бесшумно заплывает в кухню и приземляется за стол.

Тянет записку.

.

Дурацкий сорванный пульс. Стах уставляется на Тима с опаской, а он отводит взгляд, двигает к себе блюдце с пирожным и принимается размазывать крем по керамике ложкой.

Стах не садится, но падает за стол, разворачивает листок. Пытается расплести волнистые линии, почти лишенные признаков букв.

.

«Целовать» никак не читается.

Когда читается, никак не верится.

Когда верится, Стах думает театрально схватиться за голову и мерить шагами комнату, и повторять, как мантру: «Ну нафиг», — может, чтобы прошло… хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь должно, а оно продолжается и продолжается.

Ну нафиг.

Тим.

Стах алеет. Закрывает рукой глаза. Тим заметно теплеет, когда отслеживает реакцию. Стах укоряет тоном:

— Тиша, что это такое?..

Тим пожимает плечами растерянно. Спрашивает мягко:

— Причина твоих красных ушей?..

Ловко.

Стах без охоты смеется — и не потому, что смешно. Он морщит нос, обнажая зубы. Сообщает Тиму, что это такое:

— Кранты.

Теперь они играют в гляделки и улыбаются, как дураки. И потому, что оба улыбаться не хотят, пытаются закрыться друг от друга.

Тим стихает первым. Стихает задумчиво. Перестает смотреть. Стах замечает — и киснет следом за ним.

Тим сегодня не делает вид, что ему все равно. Не все равно. По-прежнему. Он говорит, что ничего не изменилось. У Стаха — тоже… Просто Тим озвучивает, а он — нет.

Посидев с минуту, он решается и тоже пишет, потому что произнести такое — никак.

На что именно тянет — Стах не добавляет, хватит с него. Двигает записку Тиму. Тот нарочно касается холодными пальцами. Бьет током. Буквально. Стах одергивает руку и думает, что в этом что-то есть… что-то предостерегающее.

Тим читает, веселеет. Поднимает взгляд. Спрашивает шепотом:

— А тебя тянет?..

— Так, отвали.

Тим изучает его — смущенного, счастливого — несколько секунд. Размыкает губы, искренно не понимает:

— Арис… почему? «не по-настоящему»?..

Стах молчит — и не может, и не хочет Тиму сознаться. И чувствует себя виноватым. И злится. То ли на него, то ли на себя, то ли в целом. Серьезнеет.

— Меня высекут и вылечат, Тиша. Или отрекутся. Или высекут и отрекутся. Как пойдет.

— Это не вылечить. Это вообще не болезнь…

— Ты им не объяснишь.

— Зачем?.. Мы не обязаны рассказывать…

Да что же он не понимает?!

— Но я буду знать.

Тиму нужна правда? Она неприятная. Стах — трус. Вот она правда: ему страшно. Постоянно. Он научился делать вид, что все в порядке, он научился притворяться так, чтобы и самому в это верить. И он не хочет просыпаться в ужасе и болеть приступами детской паранойи, когда кажется, что мать может прочесть его мысли или узнать, какие сны ему снятся. Он перед ней не виновен. Пока…

И ему жутко. О, как ему жутко. С Тимом и без него — одинаково невыносимо. Он боится собственных чувств и боится, что они взаимные, и боится, если — нет. Он боится того, что может начаться, и боится того, что может закончиться. Он все время… Господи, все время, круглые сутки он боится.

— Я не могу. Я не знаю, как еще тебе это сказать…

Тим молчит. Что бы он ни видел, что бы он ни ощущал, ему не побороть родителей Стаха. Ужаса перед ними — не побороть. Потому что этот ужас помогает выживать. И ему не перекричать, не перешептать, не перемолчать всех демонов в чужой голове — хотя бы от того, что ужас — только одна их часть — и, может, даже не половина.

Стах усмехается — это почти отчаянно. Он говорит:

— Все от меня чего-то ждут. Чего-то «сверх». И ты теперь тоже в их числе. Теперь ты знаешь, как это — быть в числе разочарованных… Добро пожаловать в клуб.

Выветривается. Что-то, что на секунду осветило дурацкий день, полный розовой чепухи. Все улыбки, все неловкие попытки признаться, насколько — «тянет», вылетают как через форточку.

Тима одолевает немота. Стаха — ее невыносимость. И когда становится совсем тошно, он поднимается с места, чтобы не продолжать этой пытки.

Никто его не держит. Никто не выходит в коридор — проводить. Никто с ним не прощается. Он выметается — с этой тишиной. Очень гордо. Как Печорин. Как если бы выпил яду — и шел ровно, чтобы не расплескать.

III

Стах возвращается домой часов в шесть. Судя по тому, что он никем не встречен, матери все еще нет. Он прокрадывается в свою комнату, первым делом разбирает рюкзак, раскладывает на столе видимость «рабочего процесса». Переодевается и садится за уроки.

Как ему без матери? А вот не по себе. Она же редко выбирается из дома. Он так и ждет, что она ворвется в комнату и сядет рядом. И спросит со Стаха, а что это у него с настроением. Но она не врывается и — поразительно — отвлекает его даже тогда, когда ее нет. Когда ее нет, может, даже больше, чем когда есть: он слушает любой шорох, чтобы быть готовым к ее появлению.

IV

Чуть позже на пороге показывается отец. Он в своем репертуаре: замирает в проеме, привалившись к косяку плечом. Скрещивает руки на груди. Сверлит взглядом. Стах уставляется на него в ожидании.

— Ну и где? шляется твоя мать? Время ужинать, а у нас ни стола не накрыто, ни ее нет.

«Шляется». Здóрово.

Стах говорит как можно ровнее:

— Она отдыхает. Ушла с подругами.

— С какими еще подругами?

— Из родительского комитета.

— И с чего бы, я стесняюсь спросить, она устала? Перетрудилась дома?

Ну да, подумаешь — мать на ногах с утра до вечера, чтобы до работы у него был сытный завтрак с глажеными рубашками, а после — горячий ужин и сияющая от чистоты квартира. Ну и что, что в отличие от него, выходных у нее не бывает в принципе. Ну и наплевать, что она как в змеином логове с его родней — и все время при параде. Ни хрена же не делает, дома сидит, ерунда.

— Она всегда готовит наперед. Может, там стоит в холодильнике или на плите.

— А она не знает, когда ей возвращаться?

— Не маленькая.

— Не понял.

Это Стах, конечно, зря. Но его уже понесло:

— Она взрослый человек. Может сама решать, когда ей возвращаться.

— Пока я кормлю эту семью, я решаю, кому и когда возвращаться.

Стах не жалеет ни о чем так сильно, как о начале всех разговоров с отцом. Но жизнь ничему его не учит: он почему-то все еще считает, что может — не соглашаться.

— Это ведь первый раз…

— Ну конечно.

Конфликт не выйдет нивелировать. Что бы Стах ни сказал. Теперь главное — не напороться на ремень, все остальное — пустые мелочи.

V

Мать приходит в восемь часов. Даже не в девять. Стах вылезает из-за уроков еще на пиликанье домофона, выглядывает в коридор, но замечает: ее ждет отец. И Стах не выходит. Закрывает дверь и прижимается к ней спиной.

— Ну и где ты была?

— С подругами посидели, — она еще улыбается. — Мы немного, Лева, я даже не пила.

— Еще бы ты пила.

Они ругаются. Сначала в коридоре, потом в спальне. Полушепотом. Иногда отец повышает голос. Потом становится слышно, как всхлипывает мать.

И, конечно, родственники ходят и ворчат. Такой спектакль: главная дрянь дома провинилась.

Серега заходит к Стаху со своим замечанием:

— Че, Сташка, загуляла твоя мать-приблуда?

Вечер кончается тем, что они сцепляются и дерутся под грохот в соседней комнате. Обычный четверг в семье Лофицких-Сакевичей.

Примечание автора

¹ Брэм Стокер — ирландский писатель, наиболее известен по готическому роману «Дракула».

² Джеймс Джойс — тоже ирландец и один из самых великих (если не самый) писателей XX века. В 1972 году его роман «Улисс» был назван «квинтэссенцией всего модернистского движения».